А. Пископпель Межэтнический конфликт и осевая реальность



Скачать 323.33 Kb.
Дата21.05.2016
Размер323.33 Kb.
А.Пископпель

Межэтнический конфликт и осевая реальность
В современный политологический «бум», особенно отечественный, немалый вклад вносят два относительно новых предметных тематизма, с обслуживающими их концептами «этничности» и «конфликта»1. Интерес к ним непосредственной связан, с одной стороны, с глобальными геополитическими изменениями на карте мира и социально-политическими изменениями на карте страны, а с другой, с оформлением под влиянием западной политико-политологической мысли самой отечественной политологии.

Их симбиотическое единство – «межэтнический конфликт» – пожалуй одна из центральных тем, объединяющая полосы ежедневных газет с академическими изданиями разного толка. Такое единство, наряду с демонстрацией явной социальной значимости и востребованности, невольно заставляет задуматься и о той легкости с какой представление об «межэтническом конфликте» оказывается приложимым к самым разным микро- и макро-событиям и явлениям современной социально-политической жизни.

В качестве зачина многочисленных работ на эту тему нередко можно встретить рассуждения, основной смысл которых – мол , что такое конфликт это достаточно очевидно, и хотя происхождение и природа этничности и вызывают споры, но ее значимость как организующего начала политической жизни и эмоционально-мобилизующая сила вне сомнения и можно прямо обращаться к тем социально-политическим событиям, которые также, очевидно, суть «межэтнические конфликты».

А между тем эти посылки вызывают, по меньшей мере, сомнения. И возникающие здесь сомнения представляются вполне оправданными, поскольку ни этнология, ни конфликтология не придали соответствующим концептам такую степень теоретической определенности, которая бы позволила развернуть на подобной основе инструментальные гуманитарные технологии, необходимые и достаточные для эффективной социально-политической практики.

В этом легко убедиться, обратившись к тем рекомендациям, которые следуют из анализа «межэтнических конфликтов» разного рода – в них трудно обнаружить что-либо кроме здравого смысла. Конечно, здравый смысл это, как правило, именно то, чего не хватает, зачастую, самим участникам конфликта, но от самой гуманитарной технологии как минимум требуется ответ на вопрос: как этот здравый смысл обнаружить и/или привить участникам самого конфликта. А для этого фундирующие их понятия «этничности» и «конфликта» должны быть «гомоморфны» подобной технологии, так или иначе связаны с ней.

В какой мере это требование учитывается или выполняется в современных представлениях об «этничности», «конфликте» и «межэтническом конфликте»?



Конфликт: основные подходы

При всем внешнем многообразии различных истолкований содержания понятия «конфликт» и предлагаемых теоретико-методологических способов выделения и описания конфликтных явлений можно выделить по крайней мере два основания и в каждом из них два базовых противопоставления, позволяющих типологически различить четыре основных конфликтологических подхода. В качестве подобных оснований достаточно использовать, с одной стороны, «общность», а с другой стороны, «модальность» содержания понятия конфликт. Тогда в зависимости от того, генерализированным или специфицированным (общность), натуралистическим или деятельностным (модальность) полагается содержание явлений, относимых к конфликтам, получит свою определенность и каждый из основных типологических подходов к их анализу и освоению2.

Для походов, генерализирующих понятие конфликт, характерна отчетливая тенденция так или иначе отождествить его содержание с содержанием общефилософской категории «противоречия». Соответственно, везде, где обнаруживаются противоречия, их со- и противо-стояние или конституирует сам конфликт (этносов, ценностей, целей, интересов, мнений, претензий, статусов, мотивов и т.п.), или выступает в качестве причины конфликта3.

Для походов же, специфицирующих понятие конфликта, напротив, характерно закрепление за ним гораздо более узкой области явлений (социокультурных или индивидуально-личностных), в рамках которой отнюдь не всякое противоречие, да и никакое противоречие само по себе, еще не есть конфликт.

В частности, указывая на логическое противоречие между интеллектуальными (духовными) значениями, мы тем самым уже придаем им полную определенность. Категоризация этого противоречия как «логического конфликта» была бы просто тавтологией. Но даже и помещение такого противоречия в некоторое единое (внелогическое) «пространство», например, в индивидуальное сознание, также само по себе еще не рождает конфликта (т.е. недостаточно). Существуют состояния сознания или даже типы организации сознания, нечувствительные к таким противоречиям. Но ведь и помещая моменты такого противоречия в разные сознания, мы также еще не обретаем автоматически конфликтную ситуацию, ибо носители этого противоречия могут никогда не узнать о существовании друг друга.

Эти соображения, в частности, демонстрируют, что хотя общее предположение, разделяемое всеми, кто так или иначе обращался к исследованию конфликтности, – необходимым условием существования такого явления как конфликт является противоречие, а значит и некоторое существенное различие в рамках определенного единства, – разделяют и генерализирующий и специфицирующий подходы, нет никакого смысла относить конфликт к противоречиям существующим в плане статики, в статической действительности.

И наоборот, как в научной литературе и в практической деятельности представление о наличии конфликта неизбежно связывается с некоторым деянием, событийностью в динамичной и энерго-насыщенной ситуации (это всегда борьба, спор, столкновение и т.п.). Т.е. наряду с противоречием, с противоположными моментами этого противоречия, для конфликта необходимо, чтобы эти моменты были противоположно направленными активностями (силами), несовместимыми друг с другом, чтобы они сталкивались в процессе обретения единства в предметном бытии – т.е. взаимодействовали в нем. Но даже и этого недостаточно. Ведь и в механическом соударении двух тел проявляется некое «противоречие» между ними – невозможность занимать им обоим одно и тоже место в пространстве. Но такое соударение никому не придет в голову рассматривать как «конфликт», пусть даже и «механический». Подобная квалификация была бы формальной и совершенно излишней потому, что противоположные стороны этого противоречия являются таковыми только для сугубо условного целого и в этом качестве не существуют друг для друга. Чтобы это стало возможным стороны такого противоречия должны быть субъектами или субъектными (т.е. качествами, принадлежностями субъектов).

Обратимся к другому – «модальному» – основанию различения конфликтологических подходов. Для одного из них (натуралистического) характерно «квазиестественное» представление о конфликте как явлении непосредственно следующем из самой «природы» общества. Здесь соответственно предполагается, что конфликты присущи «социальной материи» как таковой и поэтому принципиально неотделимы от общественной жизни и свойственной ей борьбы интересов за власть и ресурсы путем нейтрализации, нанесения ущерба и уничтожения соперника. В психологистических вариантах этого подхода или при анализе механизмов конфликтных отношений на индивидуально-личностном уровне при этом часто обнаруживают их укорененность и в самой человеческой «природе» – в присущих человеку инстинктах вражды, агрессии и стремлении к эскалации насилия.

Квазиестественное отношение к конфликтам одновременно предполагает, что отнюдь не сами по себе, а только по своим последствиям они могут быть целесообразными или нецелесообразными, конструктивными или деструктивными (точнее сказать: только их последствия, а не они сами по себе). В них видят гарантии неизбежности социальных изменений и один из основных механизмов развития социокультурных систем (или духовного роста). Для подобного подхода характерно утверждения конфликта в качестве «нормального» явления общественной жизни. Именно при таком их понимании, скажем, полагают, что «конфликт, таким образом, есть общее понятие для демократии и рынка», а «выявление и развитие конфликта в целом – полезное и нужное дело» (Здравомыслов 1995, с.4)4.

Очевидно, в своем предельном выражении, этот подход к конфликтам отождествляет их с любым социальным взаимодействием, в котором субъекты взаимодействия противодействуют друг другу. Позиция эта представляется внутренне противоречивой ибо, как хорошо известно, это «полезное и нужное дело» нередко сопровождается ненавистью и насилием, кровью и разрушениями. Как же представители этого подхода справляются с такого рода дефициентностью?

В тех случаях, когда конфликт рассматривается как такое амбивалентное явление, то в нем выделяется такое его качество как регулируемость со стороны некой объемлющей надсистемы, с которым (и соответственно с которой) связываются возможности позитивного влияния конфликта на общественную жизнь. Именно эта объемлющая надсистема оказывается носителем позитивной социальности и от нее, в конечном счете, оказывается зависимым влияние конфликтов на социальную жизнь. На этом, в частности, настаивают сторонники оптимистического взгляда на возможность разрешения конфликтов, полагающие, что если ими грамотно и умело управлять, то они могут становиться источниками социально-организационного развития.

Напротив, пессимисты склонны рассматривать конфликты как заведомо слишком сложные, многообразные и ситуативные явления даже для того, чтобы их можно было бы «схватить» и выразить с помощью ограниченных, грубых и универсальных понятийных средств и присущих им способов схематизации и идеализации, не говоря уже о том, чтобы ими управлять. Ими зачастую отрицается сама возможность рационального (т.е. не только научного, но и вообще разумного) их освоения на том основании, что конфликты либо вообще иррациональны по своей «природе», либо представляют собой неразрывное единство рационального и иррационального (Пископпель, 1995). Другими словами, они отрицают само существование объемлющих надсистем, или возможностей их возникновения (путем «конструирования» или «выращивания»), способных направить энергию конфликтов в позитивное русло влияния на общественную жизнь.

Но и оптимисты и пессимисты неявно исходят из того, что подобные регуляторы находятся за пределами самих конфликтов и впервые вносятся в конфликтную ситуацию объемлющей надсистемой. Сами же по себе конфликты не обладают какой-либо собственной регулятивной структурой и собственными регуляторами и представляют собой своего рода чистый социальный материал.

Напротив, для деятельностного подхода характерно представление о регулируемости как о внутренней определенности любого социального акта (деятельности), вне и помимо которой он оказывается за пределами социальной сферы как таковой. И в этом плане надсистемы, способные регулировать конфликты, типологически ничем не отличаются от самого конфликта как системы социального действия. Более того, эта типологическая идентичность только и позволяет им выполнять регуляционную функцию в тех случаях, когда разрешение конфликта происходит за счет усилий со стороны объемлющей надсистемы5.

Поэтому, хотя и для деятельностного подхода характерно рассмотрение конфликта как вида социального взаимодействия, в котором субъекты взаимодействия противо-действуют друг другу, но подобное условие является необходимым, но не достаточным в организационно-деятельностной (ОД) модели конфликта (Пископпель 1994, 1995; Piskoppel 2000).

Здесь отнесение конфликта к социальному противо-действию подразумевает различение и противопоставление его со-действию как противоположному и взаимоположному способу взаимо-действия. Конфликтом в таком истолковании является противодействие, развертывающееся в определенном социальном пространстве — конфликтной ситуации, — включающей в свой ареал предметные и субъектные условия (предпосылки) конфликтного взаимодействия. Совокупность субъектных условий вступления в него — готовность — является формой выражения определенных отношений, предопределяющих сам способ социального взаимодействия, где содействию соответствуют кооперативные отношения между субъектами социального действия, а противодействию конфронтационные.

В соответствии с этими различениями конфликт типологически отождествляется не просто с противодействием как формой социального действия, а с деструктивным противодействием. В основе такого отождествления лежит предпосылка, что отнюдь не всякое противодействие и конфронтация являются общественно вредными явлениями. Поэтому конструктивные формы противодействия в этой модели отождествляются с обобщенно (идеально- типически) понимаемой конкуренцией. В свою очередь, конструктивные формы социального со-действия (кооперации) обобщенно (идеально-типически) отождествляются здесь с сотрудничеством, а деструктивные с сообщничеством.

Введенные различения образуют обобщенную типологию видов социального взаимодействия, одним из которых явится конфликтное взаимодействие. Эта типология образована «решеткой» дуальных отношений: сотрудничествосообщничество; конкуренцияконфликт; сотрудничествоконкуренция; сообщничествоконфликт. Такая типология является одновременно и способом теоретического введения понятия конфликт, ибо она исчерпывает ( в отношении привлекаемых оснований) все логически возможные экспликации типологически раскрываемого понятия.

Для ОД- модели конфликта характерна презумпция, что эмпирической почвой конфликтов (а не причиной, как это иногда полагают) может быть любая определенность общественной жизни. А это, одновременно, означает, что сущность конфликта инвариантна подобным определенностям самим по себе и не может быть выявлена путем их непосредственного анализа. Здесь понятие конфликта связывается не с предметным содержанием противодействия (т.е. не с тем, по поводу чего оно возникает и разворачивается), а с формой его регуляции. В ОД-модели регуляционные отношения вносятся в рамки самого социального противодействия и рассматриваются в качестве базального «социально-парадигматического» уровня (плана) любого действия, противопоставляемого «социально-синтагматическому» его уровню (плану), выступающему в качестве реализационного, исполнительного его плана. «Причина» же конфликта связывается с парадигматическим планом социального взаимодействия. Полагается, что парадигматическая совместимость исходных действий его сторон предопределяет характер взаимодействия: наличие целостности, объединяющего начала у двух взаимопересекающихся действий — синоним конструктивности, а ее отсутствие — деструктивности, т.е. конфликта.

Таким образом, в ОД-модели, также как и в большинстве других моделей, в основе конфликта лежит противоречие, но отнюдь не «всего чего угодно со всем чем угодно» (как иногда, по сути дела, эмпирически классифицируют «конфликты»), а только парадигматик действия/взаимодействия у сторон взаимодействия. Ибо именно совпадение (соответствие) парадигматик обеспечивает возможность для того, чтобы стороны играли в одну и ту же «игру», находились в одном и том же пространстве взаимодействия. Что же касается противоречий между другими определенностями взаимодействующих сторон действия, то они выступают здесь в качестве условий взаимодействия (т.е. условий в равной мере как конфликтных, так и бесконфликтных его форм).

В соответствии с этими представлениями, преодоление конфликта оказывается так или иначе связано с преобразованием исходного конфликтного, деструктивного отношения в конструктивное. С точки зрения идеально-типологической схемы это означает его переведение либо в «конкуренцию», либо в «сотрудничество». При этом конкуренция как вид взаимодействия сохраняет отношения противодействия сторон, а сотрудничество предполагает возможность их изменения на отношение содействия.

Такое изменение мы связываем, прежде всего, с изменением самих «правил игры», с преобразованием парадигматик взаимодействующих сторон, их релятивизацией. Отсутствие на это согласия сторон гипостазирует конфликт и закрывает дорогу к его преодолению. Поэтому базовой предпосылкой управления конфликтом в ОД-модели является проблематизирующая релятивизация конфликтной парадигматики – первое условие ее применимости и первая фаза ее стратегии разрешения конфликта.

Отсюда первым и основной вопросом ОД-конфликтологии оказывается вопрос об условиях и границах парадигматической релятивизации. Т.е. вопрос о том чем определяется наличие таких границ, возможно ли изменение их контуров и существует ли стратегия преодоления конфликта, когда сама возможность релятивизации ставится под вопрос?

Соответственно особый интерес и особую трудность для конфликтологии, при любом истолковании сути ее предмета, представляют те явления, где в основе происходящего социального противодействия конфликтующие стороны усматривают фундаментальные духовные значения не подлежащие релятивизации. Именно такие представления оказываются, как правило, ведущими в ядерных структурах межэтнических конфликтов, которые в глазах всего цивилизованного мира стали наиболее характерным выражением и проявлением глобального фундаментализма.

В основе современной фундаментализации этнического начала нетрудно обнаружить такой способ идеализации, который связан с его интерпретацией в качестве социокультурного «проекта» человеческого общежития, с помощью которого пытаются зафиксировать тот общественный идеал, который был бы способен направлять и регулировать современные социальные процессы (Рокитянский 1995, Пископпель 2000)6. А где есть идеал, есть и особая идеализация действительности. Какова же эта этническая реальность «сама по себе»?



Этнос, этничность, этническое

Как известно, в ответах на вопрос «что такое этнос?» так или иначе находит свое отражение широкий спектр точек зрения – от сугубо примордиалистских до чисто конструктивистских, со всевозможными оттенками и переходами от одного конца подобного спектра к другому.

В предельно упрощенном и обобщенном виде суть противопоставления примордиализма и конструктивизма в том, что для примордиализма характерно априорное полагание этнического (этноса, этничности) в качестве объективного, самостоятельного начала (субстанции) «природы вообще» (естественнонаучный примордиализм) или «социальной природы» (социокультурный примордиализм), а для конструктивизма – в качестве социально-политической идеи (идеала) организации общественной жизни.

Соответственно динамика этнического для примордиализма связана с переходом от стихийного функционирования этого начала в качестве объективного фактора (причины), влияющего на все измерения социальной жизни, через его субъективацию (осознание) к инструментальному использованию определенными субъектами (политическими элитами) общественной жизни.

А для конструктивизма с противоположно направленным движением от чистой идеи, выражающей сознательный, конструктивный замысел определенных субъектов (политических элит) общественной жизни, к ее объективации в качестве социально-политически организованных ее субъектов через механизмы формирования их этнического (мифологического или идеологического) сознания и самосознания и появляющейся в результате подобной объективации этносоциальной стихии.

Легко видеть, что результат подобного «переходного» процесса, по крайней мере в его формально-теоретическом выражении, в конечном итоге один и тот же – становление некоей (этнической) общности с ее атрибутами в качестве субъект-объектной реальности. Поэтому исходное различие примордиализма и конструктивизма изначально связано с тем значением, которое каждый их этих подходов придает генезису (пути обретения) этнической общности, и лишь во вторую очередь с тем результатом, который этим генезисом обусловлен. Ибо с их общей точки зрения характер результата целиком и полностью определен характером его генезиса: в первом случае этнической общности придается статус «подлинной» социальной реальности, а во втором – общности только номинальной («воображенной» или «воображаемой») и в этом смысле «не подлинной». Поэтому, безусловный (ценность, прирожденность, инвариантность) характер этнического в первом подходе, всячески противопоставляется условному (утилитарность, производность, релятивность) ее характеру во втором.

В тоже время, представители обоих подходов согласны с тем, что «по факту» подобные противоположные проявления эмпирически присущи этническим феноменам и разница между ними, на этом уровне, лишь в том, какие из таких проявлений признаются первичными и характерными, а какие вторичными и производными. Отсюда бесконечные оговорки о всякого рода исключениях и противоположных проявлениях, которые суть «редки» или «поверхностны», в противоположность тому, что имеет место «как правило» или в «глубине». Или апелляция к тому, что этнические феномены сложны, запутанны и противоречивы, а то и просто иррациональны7.

Такая внутренняя согласованность, при явной внешней противоположности отнюдь не случайна. По сути дела эти теоретические точки зрения оказываются взаимодополнительными (в смысле «принципа дополнительности» Н.Бора). Эта взаимодополнительность сказывается во многом и, в частности, в том, что примордиалисты сосредотачивают свое внимание на процессах генезиса этнических общностей, а конструктивисты – ее социального функционирования. В результате неадекватными или дефициентными оказываются, зачастую, описания и объяснения, в первом случае, современных социально-политических процессов, а во втором, процессов их исторического становления и существования. Т.е. у каждого из подходов оказывается и свой собственный эмпирический базис, а его ограничение может оправдываться, например, методологически, исключением из концептуального арсенала каузально-генетических гипотез (П.Бергер и Т.Лукман) или предметно-теоретически, за счет отрицания исторической перспективы у этнических феноменов, их сугубой современности (А.Хансон, Д.Вэйл, А. Коэн).

Эта взаимодополнительность не осталась незамеченной. Более того, есть основания полагать, что «подавляющее большинство современных специалистов в области этнополитики отвергают крайности обоих подходов, полагая, что истина находится в той или иной "точке" между ними» (Нарочницкая 2000, с.20). С ее осознанием, в разной степени и разной форме, связаны попытки синтеза обоих подходов (П.Брасс, Д.Горовиц, Э.Смит, М.Фриман, Э.Спайсер и Дж.Скотт, Дж.МакКей, И.Ю. Заринов и т.д.). Не разделяя с этими попытками их конкретные теоретико-методологические средства интеграции, мы вполне принимаем саму установку на объединение примордиалистского и конструктивного подходов ибо для нас в равной мере неприемлемы обе крайности, хотя в феноменологическом плане каждая из них выражает и абсолютизирует вполне реальные особенности этнических феноменов.

Для того, чтобы подобная интеграция стала возможной необходимо пересмотреть и снять то общее представление, которое выступает в качестве логического основания для дихотомии с противоположными членами которой солидаризируются и ассоциируются представители полярных подходов. Это вольно или невольно разделяемое обоими подходами основание состоит в том, что социально общезначимо лишь то, что складывается как бы «само по себе», стихийно (естественно), в отличие от того что появляется в результате целенаправленного формирования (искусственно). В этом случае противопоставление объективное-субъективное отождествляется с логически близким, но отнюдь не тождественным, противопоставлением естественное-искусственное8.

Для нас «естественное» и «искусственное» сами, в первую очередь, представляют собой определенные подходы и отношения к чему либо и лишь во вторую порождаемую этими подходами «предметность»9. И только затем уже, на собственно предметном уровне, естественное (как опредмеченное) выступает «само по себе» вне зависимости от человеческой деятельности и описывается как закономерное, определяемое имманентными и внеположными для деятельности законами, в отличие от искусственного (как опредмеченного) – того, что порождается мышлением и деятельностью для достижения целей и в соответствии с определенными нормами, т.е. как нечто имманентное самой деятельности.

Первый, (Е)-подход, оправдавший себя в естествознании, явно недостаточен применительно к общественным системам. Второй, (И)-подход, в чистом виде может быть оправдан в технике (да и то не всегда), но применительно к общественным системам он явно преувеличивает наши возможности воздействия на социальную реальность. Более реалистичным здесь оказывается третий (И/Е)-подход, в котором каждый из составляющих его подходов представлен опосредованно: естественное как «оестествленное», а искусственное как «артифицированное». Другими словами, с точки зрения И/Е-подхода в социальной реальности ничто «само по себе» раз и навсегда не является ни естественным, ни искусственным, но только оестествленным и артифицированным и динамика любой социальной предметности (социальная динамика) суть динамика софункционирования процессов оестествления и артифицирования.

С точки зрения И/Е-подхода этносы и этническое вполне реальны, но это исторические образования, а значит образования скорее функционального, нежели субстанционального толка. Поэтому для нас в равной мере являются иллюзорными примордиалистские поиски особой «этнической» субстанции (этничности), наряду с социальной «субстанцией», как некоей исходной сущности всегда равной самой себе, и попытки теоретически или эмпирически выявить тот набор начал (признаков), который способен конституировать этносы, в отличие от всех остальных социальных общностей. Но если существование такой реальности не является манифестацией некоей «субстанции», маркированной в качестве этнической и принимающей те или иные конкретные «формы», и не конституируется определенным составом компонентов (свойств-признаков), то с точки зрения системной парадигмы остается апеллировать лишь к системной целостности10.

Признание за этносом исторической формы существования предполагает, что этнос как целостность определен относительно процесса его истории. А это означает, что изначально этнос является «сообществом» так или иначе ставшим «обществом» — т.е. относительно независимым и самодостаточным общественным целым, способным самовоспроизводиться в качестве исторической реальности, т.е. обрести свою историю (Пископпель 2000)11. Ясно, что при такой концептуализации этноса на состав его компонентов (признаков) налагается единственное ограничение – их софункционирование (сочетание) должно обеспечивать его воспроизводство в качестве исторической общности. А это предполагает лишь полноту и совместимость тех определенностей (что не исключает и противоречий между ними) социальной целостности, которые необходимы и достаточны для его самовоспроизводства – исторического бытия. Совершенно ясно, что для обеспечения процессов воспроизводства такого целого, на разных этапах исторического развития и применительно к разным историческим условиям, состав этих свойств-признаков не только может, но и должен быть различным, весьма вариативным, становясь энообразующим лишь пройдя «испытание историей», которая у каждого этноса оказывается своя.

Между интегративными субъектами такого целого, – в ряду от первобытно-родовой общины до современного народа, – сложившимися в разные исторические эпохи, с точки зрения состава определяющих их свойств-признаков может быть мало общего. А это значит, что в конечном счете не существует раз и навсегда заданных определенностей, конституирующих этносы и определяющих этничность его представителей, а в роли этнообразующих факторов в разных исторических контекстах и на разных этапах исторического развития общества способны выступать (выступали) и самые различные социо-тео-культурные начала (общность начал) и отношения: рассово-антропологические, языковые, культурные, религиозные, историко-генетические, потестарные, территориальные и т.п.

Если «общество» есть определенность воспроизводства для этноса как социальной целостности, то «образ жизни» есть та же определенность воспроизводства для этноса как интегративного субъекта такой целостности (и, следовательно его частных субъектов, вплоть до отдельного индивида). В свою очередь, по отношению к «образу жизни» как процессуальной структуре системной целостности сам интегративный субъект выступает в роли ее «организованности»12. Именно эту «организованность» определенным «образом жизни» на уровне отдельного члена этнической общности и имеют в виду под его этничностью.

Вполне очевидно, что для становления так понимаемых этносов, в общем случае, подобное «парциальное общество» должно исторически соразмерное время быть изолированным (в том числе географически) от других парциальных обществ-этносов в своем коренном местообитании. Вряд ли стоит сомневаться в том, что в новой истории подобное условие заведомо не выполняется и чистый этногенез практически невозможен. В современных условиях речь может идти лишь о «параэтносах» и «параэтничности».

Для так понимаемых этносов нет раз и навсегда объективно наложенных ограничений на зарождение, слияние, поглощение, деление и т.п. и каждый раз это могло происходить, и, очевидно, происходило, по разному (на разных основаниях), в зависимости от хода региональной или всемирной истории13. Следы всех этих диахронных процессов, в виде порождаемых ими организованностей, присутствуют в архитектонике синхронного образа жизни и за счет этого любой этнос, однажды сложившись, в качестве субъекта исторической жизни, приобретает определенную социальную «массу» и свойственную ей инерцию сохранения, независимо от его последующей исторической судьбы как «общества». Но уже конечно, в виде «параэтноса», сохраняющего генетическую связь с родовым этносом-обществом, хотя эта связь объективно может становиться все более и более условной14. Тем более, что в ряду сменяющих друг друга «этнических матрешек» последующий самообраз стремится преобразовать, заместить и тем самым вытеснить (архетипизировать) собой предыдущий15.

Этот процесс осуществляется за счет работы особых механизмов этноидентификации на всех социально-иерархических уровнях – от социумального, до индивидуально-личностного16.

Как и всякий эмоционально-действенный социально-гуманитарный ресурс этничность вызывает к жизни и (национально-этническую) политику, направленную на овладение и управление этим ресурсом, на придание ему свойственной тому или иному типу этнического сознания (представления и чувства) формы выражения. С сознательным управлением этим ресурсом связана конструктивистская трактовка этничности и этносов как эпифеноменов и результатов реификации политико-идеологических фикций. И они являлись бы такими фикциями, если бы этничность была бы не естественно-искусственным (Е\И), а чисто искусственным (И) феноменом. У нее же есть вполне естественная (оестествленная) компонента, вырастающая из «своего» образа жизни, отличающегося от образа жизни других параэтнических сообществ и имеющего другой исторический генезис. При всей относительной свободе политического конструктивизма его эффективность во многом ограничена тем, что вольно или невольно он вынужден быть или выдавать себя за реконструктивизм, ибо «члены социума способны конструировать лишь уже исторически сложившиеся, но в силу различных причин потерянные культурные характеристики и стандарты» (Заринов 2000, с.13).

Параэтносы и параэтничность оказываются сложными естественно-искусственными историческими образованьями, представляющими собой воспроизводящиеся социокультурные полисистемы (организованности), охваченные устойчивыми (взаимодополнительными) Е\И-связями17.
Межэтнические конфликты и фундаментальные ценности
Если подобные представления о содержании концептов «конфликт» и «этнос» рассматривать в качестве рамочных, то какие формы социального противодействия осмысленно интерпретировать в качестве собственно межэтнических конфликтов?

В рамках ОД-модели конфликта, очевидно, только деструктивные, не имеющие общей регулятивной, парадигматической основы18. Но, установить является ли та или иная форма противодействия конфликтной, с точки зрения такой модели сравнительно просто, а вот ответить на вопрос идет ли речь о собственно межэтническом противодействии несравненно сложнее. Здесь явно недостаточно только того обстоятельства, что сторонами противодействия выступают представители разных этнических общностей, даже если в качестве интегративного субъекта противодействия выступает большая часть этнической общности или даже она как таковая19. Необходимо, чтобы это противодействие выступало бы как способ утверждения «межэтнических отношений», т.е. отношений возникающих на основе и по поводу «этнического» и в них должны отстаиваться не какие-нибудь, а именно «этнические интересы»20.

Хотя ответ на подобный вопрос – в чем конкретно эти интересы состоят? – очевидным образом зависит от понимания природы и сущности этнического, но основополагающие интересы субъектов, как витально организованных целостностей, выражены в присущем им «инстинкте самосохранения»21. И, поэтому, основное объективное содержание межэтнического противодействия - это борьба за свое сохранение. Причем такая, в которой другая сторона такого противоборства целенаправленно и/или «по факту» ставит историческое бытие параэтнической общности под вопрос.

Отмечаемый всеми исследователями межэтнических отношений взрыв политической активности меньшинств 60-70-х годов XX столетия, в орбиту которого попали практически все западные страны, лишь завершил, ставшую практически повсеместной с конца XIX - начала XX в., политизацию самосознания исторически сложившихся меньшинств. С ней связаны образование этнических партий, разработка собственных национально-политических доктрин, усиление автономистских и сепаратистских тенденций в современных национальных государствах и т.п.22 Практически с этого же времени ведут свой отсчет и исследователи межэтнических конфликтов, поскольку этнополитическая активность часто приводила и приводит к конфронтации и насилию23.

С появлением этнических партий и движений именно они стали претендовать на определение (идеологически и социально-практически) того, в чем состоят интересы тех или иных параэтнических общностей и интерпретировать те или иные события в жизни современного общества как межэтнические противоречия и противоборства. При этом, будучи не в силах удовлетворить свои интересы в конкурентной форме противодействия, они стараются его перевести в конфликтную форму, нередко успешно выдавая те или иные корпоративные интересы параэтнических элит за этнические интересы как таковые и используя механизм «этнической мобилизации» в качестве средства решения своих узкоклановых проблем24.

Объективная динамика развития современных общественных организмов такова, что ей неизбежно сопутствуют глубокие изменения в «образе жизни» всех параэтнических общностей. Вполне понятное желание поставить эти изменения под контроль только тогда обретет адекватную и эффективную форму, когда удастся отделить необходимые и неизбежные изменения от тех, которые инспирированы стремлением удовлетворить интересы одних параэтнических общностей и групп за счет других. В противном случае нет и не будет никакой возможности ограничить полный произвол в деле такой мифологизации межэтнических отношений, в которой любые события общественной жизни интерпретируются как действия «чужого», иноэтнического субъекта либо как просто игнорирующие законные интересы «своей» общности, либо как целенаправленно их ущемляющие к собственной выгоде. Именно это обстоятельство эксплуатирует современный национализм, как идеология и определенная социальная практика, предлагая свой универсальный способ разрешения всех подобных проблем25.

Именно поэтому выяснение природы и значения «этнического» в социальной жизни, с одной стороны, и «природы» конфликтного противодействия, с другой, являются первой необходимой предпосылкой адекватного ответа современного общества на «этнический вызов».

Управление межэтническим конфликтом, стремящееся его разрешить, должно быть направлено, точно также как и управление любым другим конфликтом, в основном и по преимуществу непосредственно на парадигматический строй взаимодействия и только опосредованно на сами актуальные действия сторон. Такое управление может осуществляться разными конкретными путями и разными способами. Но необходимой предпосылкой для такого управления является сама возможность изменения подобных игровых правил, на которые должны согласиться стороны конфликтного отношения. Другими словами, такое преобразование оказывается возможным только тогда, когда парадигматическая основа взаимодействия признается релятивной обеими сторонами конфликта.

Именно эта предпосылка, как уже отмечалось выше, отсутствует там, где речь идет о межэтнических отношениях, так как в этой сфере мы имеем дело с явлениями, где в основе происходящего социального противодействия конфликтующие стороны усматривают фундаментальные духовные – тео-этно-национальные ценности, рассматривающиеся в качестве абсолютных и непреложных. Естественно, что конфликты, стимулируемые или регулируемые значениями такого рода, оказываются и неуправляемыми и хроническими.

Очевидно, для такого рода конфликтов первой задачей парадигматической релятивизации может быть сепарирование конфликтного пространства, его разделение на такие подпространства, одним из которых станет фундаментальное (сакральное или абсолютное), ортогональное остальным релятивным (профанным или относительным) подпространствам. Причем таким образом, чтобы всемерно сузить сакральное пространство, по возможности вывести его за пределы социального противодействия как такового и тем самым открыть дорогу для взаимной релятивизации парадигматик.

Речь здесь идет, очевидно, о принципиальной возможности и самом принципе дифференциации конфликтного пространства: разделении и выделении в рамках этнического пространства надэтнической и субэтнических его составляющих. Это означает выделение в нем подпространства относящегося к осевой реальности социума, по отношению к которой субэтнические составляющие этнического пространства оказываются в одном и том же отношении. Такое представительство в осевой реальности, выступая в качестве общей части этнического пространства, может фактически опосредовать и упорядочивать отношения между ними26.

Эту реальность конституируют, в первую очередь, те обобщенные и общечеловеческие ценности, которые традиционно относят к ценностям культурно-цивилизационным (цивилизационным) в их противопоставленности культурно-почвеническим (почвенническим)27. Где основной особенностью почвеннических ценностей (миропонимания и мирочувствия), в их отличии от цивилизационных, является их такое принципиально-синкретическое единство, в котором еще не дифференцированы религиозные, правовые, политические, эстетические и т.п. мотивы и представления, нравы и обычаи «образа жизни» того или сообщества28.

Прекращение, замораживание или выход из конфликта всегда предполагает проведение некоторой политики в целях выстраивания новых отношений между противоборствующими сторонами. Важнейшим обстоятельством, определяющим лицо такой политики, является различная рефлексивная выраженность взаимоотношений естественной и искусственной компонент в цивилизационных и почвенических ценностях. Для субреальностей и выражающих их своеобразие почвеннических ценностей характерно, что если они и подвержены изменениям, то только в процессе имманентной исторической эволюции и плохо приспособлены к артификации и развитию. Практически любая артификация рассматривается здесь как посягание «на святое». И наоборот, конвенциональность – базовая ценность осевой реальности и релятивизация как текущих отношений, так и парадигматической их основы возможны только в этом пространстве. Поэтому чем большая «часть» социального пространства оказывается ассимилированной осевой реальностью, тем большая часть конфликтных отношений оказывается в принципе разрешимой.

Отсюда вовсе не следует, что необходимо стремиться превратить все социальное пространство в осевое. С одной стороны, это невозможно, а с другой и нежелательно, поскольку способно привести к прямо противоположному результату в силу «витальности» субпространств, питаемых почвеническими ценностями. Речь идет о процессе артификации динамического равновесия между культурно-почвеническими и культурно-цивилизационными ценностями ценностного «логоса» (как условия и результата социально-исторического процесса конвергенции-дивергенции культур и социокультурных общностей), оптимального с точки зрения доступных сдержек и противовесов в данных исторических условиях.


Литература
Геллнер Э. Нации и национализм. М.: Прогресс, 1991. 320 с.

Заринов И.Ю. Время искать общий язык (проблемы интеграции различных этнических теорий и концепций) // Этнографическое обозрение. 2000. №2

Здравомыслов А.Г. Социология конфликта. Аспект пресс. М., 1995. 320 с.

Нарочницкая У.А. Этнонациональные конфликты и их разрешение (политические теории и опыт Запада). М. 2000. 98 с.

Пископпель А.А. Конфликт: социокультурное явление и научное понятие // Сб. Этнометодология: проблемы, подходы, концепции, Вып. 1, М, 1994, с. 40-53

Пископпель А.А. Элементарная структурно-функциональная модель конфликта как деструктивного противодействия // Сб. Этнометодология: проблемы, подходы, концепции, Вып. 2, М., 1995, с. 27-43

Пископпель А.А. Осевая реальность этнического пространства // Этнометодология: проблемы, подходы, концепции. В.7, М., 2000. с.12-27

Рокитянский В.Р. Этнос как проект // Этнометодология: проблемы, подходы, концепции. В.2, М., 1995. с.44-86

Рыбаков С.Е. Философия этноса. М.. 2001. 358с.

Чешко С.В. Человек и этничность // Этнографическое обозрение. 1994.№6



Piskoppel A. (2000). Duality of Conflict. In J.K. Allen and J. Wilby (eds.) Proceedings of the World Congress of the System Sciences and International Society for Systems Sciences 44th Annual Meeting, July 16-22, 2000 (CDROM), paper 20077 (ISBN: 09664183-5-2

1 А, скажем, в такой политологической работе Реймона Арона 50-х гг. как «Демократия и тоталитаризм» они практически отсутствуют.

2 Этими подходами соответственно являются: генерализировано-натуралистический, специфицировано-натуралистический, генерализировано-деятельностный, специфицировано-деятельностный, -

3 Поскольку причина и ее следствия – суть категориально «одноприродны», это различие для нас здесь неважно для определения типологической специфики самого подхода. Поэтому, для выяснения вопроса о том какой из подходов развивает тот или иной автор достаточно установить что он рассматривает в качестве «причин» явлений, относимых им к конфликтам.

4 В этом случае или не различается, или не используется различение нормального и обычного. Правонарушения разного рода, алкоголизм и наркомания – явления, к сожалению, обычные для современного общества, но признание их в качестве нормальных стало бы началом конца самой общественной жизни как таковой.

5 В противном случае произошло бы «отторожение» этой системы от конфликтной точно также, как это происходит в случае имплантации чужеродной ткани в живой организм.

6 Чисто примордиалистский вариант, в котором этничность выступает на правах роковой судьбы, уготованной ( «Природой» ли, «Богом» ли) человечеству, представляется нам менее интересным.

7 «Этничность, вне всякого сомнения, имеет иррациональную природу, наука же, оперирующая сугубо рациональными методами познания (чем она отличается, например, от религии или искусства), ограничена в возможностях исследования иррационального... то явление, которое обозначается термином "этничность", едва ли можно, по крайней мере на современном этапе развития науки, выразить посредством какой-то точной дефиниции» (Чешко 1994, с.40).

8 Отсюда известное противопоставление примордиализма как отстаивающего существование «объективной» этничности, конструктивизму, как направлению отрицающему ее «объективное» существование.

9 Это одно из априорных оснований собственно СМД-подхода.

10 Именно с этим связана, на наш взгляд, та легкость, с которой любые изменения в составе этой целостности (социокультурные, территориальные, экономические и т.п.) трактуются в качестве ущемляющих интересы этнических общностей, т.е. как проявление межэтнических отношений.

11 Речь здесь, конечно, идет об «этносе» как идеальном объекте.

12 В парадигме системно-структурного подхода «организованность»  это «след» процесса, претерпеваемого или осуществляемого системой, «отпечаток» структуры этого процесса в «материале». Организованность, порожденная одним процессом, может выступать в качестве материала, с которым приходится «иметь дело» другим процессам. Отсюда организованностью называется также объект, выступающий по отношению к другим объектам как самодостаточный и самостоятельный, предметная форма которого сохраняет следы его генезиса (относительно которого он и является организованностью).

13 Хотя подобные ограничения, в форме запрещения «межэтнических» или «межконфессиональных» браков, были (и продолжают быть) свойственны многим регулятивным социокультурным системам.

14 Эти процессы достаточно отчетливо запечатлены в «языковых организованностях» – традиционных объектах сравнительно-исторического языкознания, этимологии и т.п. лингвистических дисциплин.

15 Ведь и утверждение новой веры, как правило, начинается с перестройки старого культового сооружения на новый лад: на месте языческого капища ставят христианскую церковь, Храм Святой Софии перестраивают в мечеть Айя-София.

16 «На уровне интегративного субъекта подобное становится возможным, во-первых, именно вследствие его функциональности – благодаря тому, что в роли символа параэтнического единства способна выступить любая определенность, первоначально свойственная родовому этносу-обществу, если она является дифференцирующим признаком в отношении окружающих этносов (параэтносов), а во вторых, за счет осознания исторической (реальной или мифологической для этнического телоса) и генетической (также реальной или мифологической) преемственности (т.е. при этнически окрашенном общественном сознании).

…Формирование параэтнической идентичности составляет неотъемлемую сторону становления самообраза современного человека, в процессе становления которого его компоненты обретают полноту «психических комплексов» и складывается полнообъемная структура человеческого проживания, смысловое единство поведения и переживания… Этот самообраз складывается изначально бессознательно, путем усвоения определенного культурно-антропологического прототипа и становится способом организации, поляризации и канализации эмоционально-энергетических ресурсов становящейся личности. Психологической подосновой для подобного культурно-этнического импринтинга становится механизм «катексиса», связывающий и закрепляющий положительные аффективные переживания со «своими», а отрицательные с «другими» в процессе освоения и присвоения транслируемого родовой общностью (в основном семьей) образа жизни, разделяемого с тем или иным объемлющим сообществом, с его параэтнической историей» (Пископпель 2000, с 16).



17 В этом своем качестве они мало чем отличаются от всех других социокультурных феноменов, феноменов естественно-искусственных, способных в процессах «оестествления» и «артификации» отливаться в самые разные конкретные формы.

18 Совершенно очевидно, что футбольный матч между национальными сборными – вполне конструктивное конкурентное противодействие – никому не придет в голову рассматривать в качестве межэтнического конфликта. А вот то что иногда, к сожалению, происходит на трибунах этого матча и за пределами стадиона между футбольными «фанатами», явно может претендовать на статус локального межэтнического конфликта.

19 Любая война является типичным конфликтом, но даже в этом, предельном случае, отнюдь не всегда речь идет о межэтическом противоборстве. Скажем Первая и Вторая мировые войны не были межэтническими, хотя некоторые их эпизоды и можно рассмотреть в качестве таковых.

20 Как известно этнологический конструктивизм именно на этом основании отвергает субстанциональное истолкование этнического, указывая, что с помощью «этнической мобилизации» те или иные политические элиты преследуют лишь свои политико-экономические интересы, с тем или иным успехом выдавая их за «этнические».

21 Причем речь идет не только об академических штудиях, но и реальной социально-политической практике. Ибо именно защита подобных интересов, протест против их ущемления выступают в качестве основания и политического повода «этнической мобилизации». Точно также как наличие и осознание этих интересов мобилизационным резервом определяют действенность подобных призывов.

22 Существует точка зрения, что эта социально-политическая практика продемонстрировала, что «многие традиционные аксиомы либеральной западной мысли в сфере национальной проблематики оказались серьезно поколеблены. Кризис политики ассимиляции сделал очевидными уязвимые места гражданской модели государства-нации и той философии, из которой она выросла» (Нарочницкая 2000, с.19). Хотя более уместна прямо противоположная оценка – эта практика оказалась чрезвычайно эффективной. Именно поэтому последовала столь острая реакция, взрыв этнополитической активности.

23 «В период 1945-1990 гг. около 100 этнических групп участвовали в вооруженных конфликтах, и большинство продолжающихся ныне войн имеют в той или иной степени этнический характер …. По некоторым оценкам, 70% из более чем 20 млн. погибших после 1945 г. в различных войнах и восстаниях стали жертвами насилия на этнической почве …. Не менее 70 государств столкнулись с проблемой этнических движений» (Нарочницкая 2000, с.4).

24 Как известно, социальный анализ этнополитики элитарных групп меньшинств во многом стимулировал становление конструктивистской парадигмы в этнологии.

25 По Э.Геллнеру национализм прежде всего принцип, требующий совпадения политических и этнических «единиц», а также того, чтобы управляемые и управляющие внутри политической единицы принадлежали к одному этносу (Геллнер 1991).

26 Это упорядочивание, очевидно, может происходить как за счет естественного дрейфа универсальных креативных духовных значений в осевую реальность, так и путем ее искусственного устроения (Пископпель 2000).

27 Очевидно, что в так понимаемой осевой реальности надэтническое подпространство представляет лишь одно из ее «измерений», а сама она конституируется всеми измерениями, выступающими в роли «осевых» по отношению к тем или иным социокультурным субпространствам.

28 «Хотя разные компоненты этой целостности имеют разное происхождение и разные источники, сложились в разные исторические эпохи, образовавшийся генетический синкретизм освящен и скреплен соответствующей «мифопоэтической реальностью» и транслируется в качестве основы той или иной традиционности, на правах ее живой исторической памяти» (Пископпель 2000, с.25).



Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2017
обратиться к администрации

    Главная страница