Подтверждение наших выводов в аналитической практике



страница12/29
Дата21.05.2016
Размер4.73 Mb.
ТипКнига
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   29

Подтверждение наших выводов в аналитической практике. Факты, которые приходится тщательно соби­рать и связывать между собой в теоретическом изложе­нии, к счастью, без большого труда могут быть проде­монстрированы при анализе наших пациентов. Когда при помощи анализа мы обращаем защитный процесс, мы обнаруживаем различные факторы, вызвавшие его к жизни. Мы можем оценить количество энергии, затра­ченное на вытеснение, по силе того сопротивления, с которым мы встречаемся, пытаясь извлечь вытесненное. Точно так же мы можем сделать заключение о мотиве, лежащем в основе защиты пациента от инстинктивного импульса, на основании строения его психики, когда

159

Эго и механизмы зашиты

мы вновь вводим этот импульс в сознание. Если мы сни­маем невротическую защиту, установленную по настоя­нию суперэго, у анализируемого возникает чувство вины, то есть он испытывает тревогу суперэго. Если же защи­та была установлена под давлением со стороны внешне­го мира, он чувствует объективную тревогу. Если, анали­зируя ребенка, мы оживляем отвергнутые им болезненные аффекты, он испытывает то же самое сильное неудоволь­ствие, которое заставило его эго прибегнуть к защитным мерам. Наконец, если мы вмешиваемся в защитный процесс, мотивированный страхом пациента перед си­лой его инстинктов. Происходит именно то, чего стре­милось избежать его эго: производные ид, до сего време­ни подавленные, прокладывают себе путь на территорию эго, где встречают лишь незначительное сопротивле­ние.



Соображения относительно психоаналитической терапии. Этот обзор защитных процессов дает нам ясное представление о возможных направлениях аналитичес­кой терапии. В анализе происходит обращение защит­ных процессов, отвергнутым инстинктивным импуль­сам или аффектам прокладывается путь обратно в сознание, и эго и суперэго предоставляется возможность поладить с ними на лучшей основе. Прогноз разреше­ния психических конфликтов наиболее благоприятен, когда мотивом защиты от инстинкта была тревога супе­рэго. Здесь конфликт является чисто эндопсихическим, и согласие между разными инстанциями может быть достигнуто, особенно если суперэго стало более доступ­ным рассудку с помощью анализа идентификаций, на которых оно основано, и присвоенной им агрессивнос­ти. Когда, таким образом, снижается страх эго перед суперэго, ему больше нет необходимости прибегать к защите, в результате которой наступают патологичес­кие последствия.

Но даже и в тех случаях, когда защита в детском неврозе мотивирована объективной тревогой, аналити­ческая терапия имеет хорошие шансы на успех. Про­стейший метод, который согласуется с принципами ана­лиза, заключается для аналитика в том, чтобы, после

160

Теория защитных механизмов



того как он изменил защитные процессы в психике ребенка, попытаться повлиять на реальность, то есть на тех, кто занимается воспитанием ребенка, с тем, чтобы понизить объективную тревогу, в результате чего эго принимает менее суровую установку по отношению к инстинктам и не должно более предпринимать столь больших усилий для их отвержения. В других случаях анализ показывает, что различные тревоги, которые при­вели к возникновению защиты, связаны с давно ми­нувшей ситуацией. Эго признает, что больше нет ника­кой необходимости бояться ее. Или же обнаруживается, что источник кажущейся объективной тревоги лежит в преувеличенных, незрелых и искаженных представле­ниях о реальности, основанных на первобытных ситуа­циях, некогда актуальных, но более не существующих. Анализ демаскирует эту «объективную тревогу» и по­казывает, что она представляет собой продукт фанта­зии, против которого не стоит осуществлять защитные операции.

Когда эго предприняло защитные меры против аффекта, чтобы избежать неудовольствия, то для их сня­тия, если мы хотим достичь стойкого результата, нужно еще что-то помимо анализа. Ребенок должен научиться выдерживать все большее и большее количество неудо­вольствия, не прибегая к защитным механизмам. Сле­дует учесть, однако, что с теоретической точки зрения задача преподнести ему этот урок стоит не перед анали­зом, а "перед воспитанием.

Единственное патологическое состояние, плохо поддающееся анализу, — это защита, основанная на стра­хе пациента перед силой собственных инстинктов. В подобных случаях существует опасность того, что мы разрушим защиту эго, не будучи в состоянии немедлен-. но прийти к нему на помощь. В ходе анализа мы всегда успокаиваем пациента, который боится допустить в со­знании импульсы своего ид, говоря ему, что, будучи осоз­нанными, они менее опасны и легче поддаются контро­лю, чем когда они бессознательны. Единственная ситуация, в которой эти обещания могут оказаться лож­ными, — это та, в которой защита осуществлена пото­му, что пациент боится силы своих инстинктов. В слу-

161


Эго и механизмы зашиты

чаях наиболее суровой борьбы эго с целью предохранить себя от того, чтобы быть затопленным ид, как, напри­мер, при периодических обострениях психоза, наиболее существенны количественные отношения. Единственное, в чем нуждается эго в таком конфликте, — это подкреп­ление. В той мере, в какой анализ может укрепить эго, вводя в сознание бессознательное содержание ид, он и здесь имеет терапевтический эффект. Но в той мере, в какой введение в сознание бессознательных действий эго нарушает его защитные процессы и делает их неэффек­тивными, результатом анализа оказывается ослабление эго и усиление патологического процесса.



Примеры избегания объективного неудовольствия и объективной опасности (предварительные стадии защиты)

отрицание В ФАНТАЗИИ

Все способы защиты, открытые анализом, служат единственной цели — помочь эго в его борьбе с инстин­ктивной жизнью. Они мотивированы тремя основными типами тревоги, которой подвержено эго,— инстинктив­ной тревогой, объективной тревогой и тревогой созна­ния. Кроме того, простой борьбы конфликтующих им­пульсов уже достаточно для того, чтобы запустить защитные механизмы.

Психоаналитическое исследование проблем защи­ты развивалось следующим образом: начавшись с конф­ликтов между ид и образованиями эго (как это показано в истерии, неврозах навязчивости и т. д.), оно перешло затем к борьбе между эго и суперэго (в меланхолии), после чего обратилось к изучению конфликтов между эго и внешним миром (например, в детской фобии жи­вотных, обсуждающейся в «Торможении, симптоме и страхе»). Во всех этих конфликтах эго индивида стре­мится отвергнуть часть своего собственного ид. Таким образом, инстанция, воздвигающая защиту, и вторгаю­щаяся сила, которая отвергается, всегда остаются теми

162


Примеры избегания неудовольствия и опасности

же самыми; изменяются лишь мотивы, побуждающие эго предпринимать защитные меры. В конечном счете все эти меры направлены на то, чтобы обеспечить безо­пасность эго и уберечь его от переживания неудоволь­ствия.

Однако эго защищается не только от неудоволь­ствия, исходящего изнутри. В том же самом раннем пе­риоде, когда эго знакомится с опасными внутренними инстинктивными стимулами, оно также переживает не­удовольствие, источник, которого находится во внешнем мире. Эго находится в тесном контакте с этим миром, дающим ему объекты любви и те впечатления, которые фиксирует его восприятие и ассимилирует его интел­лект. Чем больше значимость внешнего мира как источ­ника удовольствия и интереса, тем выше и возможность пережить исходящее от него неудовольствие. Эго малень­кого ребенка все еще живет в соответствии с принципом удовольствия; оно еще не скоро научится выносить не­удовольствие. В это время индивид еще слишком слаб для того, чтобы активно противостоять внешнему миру, защищаться от него при помощи физической силы или изменять его в соответствии со своей собственной волей;

как правило, ребенок еще слишком слаб физически для того, чтобы убежать, а его понимание еще так ограниче­но, что не может увидеть неизбежное в свете разума и подчиниться ему. В этот период незрелости и зависимо­сти эго помимо того, что оно предпринимает усилия по овладению инстинктивными стимулами, стремится все­ми способами защитить себя от объективного неудоволь­ствия и грозящих ему опасностей.

Поскольку теория психоанализа основана на изу­чении неврозов, естественно, что аналитические наблю­дения были сначала сосредоточены на внутренней борь­бе между инстинктами и эго, следствием которой являются невротические симптомы. Усилия детского эго избежать неудовольствия, непосредственно сопротивля­ясь внешним впечатлениям, принадлежат к области нор­мальной психологии. Их последствия могут быть важ­ными для формирования эго и характера, но они не патогенны. Когда эта конкретная функция упоминается в клинических аналитических работах, она никогда не

163

Эго и механизмы зашиты

рассматривается как основной предмет исследования, а, скорее, как побочный продукт наблюдения.

Вернемся к фобии животных Маленького Ганса. Это клинический пример одновременных защитных процес­сов, направленных соответственно вовнутрь и наружу. Мы говорили, что в основе невроза маленького мальчика лежат импульсы, связанные с эдиповым комплексом'. Он любит свою мать и из ревности принимает агрессив­ную установку по отношению к отцу, которая вторично вступает в конфликт с его нежной привязанностью к нему. Эти инстинктивные импульсы возбуждают его страх кастрации, который он переживает как объектив­ную тревогу, и тогда запускаются различные защитные механизмы против инстинктов. Его невроз использует методы замещения (отца на вызывающее страх живот­ное) и обращения его собственной угрозы своему отцу, то есть превращение ее в тревогу, чтобы не испытывать са­мому угрозы со стороны отца. Наконец искажение ис­тинной картины довершается регрессией на оральный уровень (мысль о том, что его покусают). Эти механизмы прекрасно выполняют свою цель отвержения инстинк­тивных импульсов; запретная любовь к своей матери и опасная агрессивность по отношению к своему отцу ис­чезли из сознания. Его страх кастрации, связанный с отцом, превратился в симптом страха перед лошадьми, но в соответствии с механизмом фобии Маленький Ганс избегает приступов страха при помощи невротического торможения — он отказывается выходить из дома.

В анализе Маленького Ганса эти защитные меха­низмы должны были быть обращены. Его инстинктив­ные импульсы были освобождены от искажений, и его страх был отделен от мысли о лошадях и прослежен до реального объекта — его отца, после чего он был об­сужден, ослаблен, и было показано, что он не имеет объективного основания. После этого нежная привя­занность мальчика к своей матери смогла ожить и от­разиться в сознательном поведении, поскольку теперь, когда страх кастрации исчез, его чувство по отноше­нию к ней больше не было опасным. После того как

' См. описание в «Торможении, симптоме и страхе».

164

Примеры избегания неудовольствия и опасности

его страх был рассеян, исчезла необходимость регрес­сии, к которой этот страх его привел, и он смог вновь достичь фаллического уровня развития либидо. Невроз ребенка был исцелен.

На этом закончим разговор о превратностях защит­ных процессов, направленных против инстинктов.

Но даже и после того, как аналитическая интер­претация позволила инстинктивной жизни Маленько­го Ганса обрести ее нормальный ход, его психические процессы некоторое время все еще оставались нарушен­ными. Он постоянно сталкивался с двумя объективны­ми фактами, с которыми никак не мог примириться. Его собственное тело (в особенности пенис) было мень­шим, чем у его отца, и отец для него выступал как противник, над которым он не надеялся одержать верх. Таким образом, оставалась объективная причина для зависти и ревности. Кроме того, эти аффекты распрос­транялись также на его мать и маленькую сестру: он завидовал им, потому что, когда мать удовлетворяла физические потребности ребенка, обе они испытывали удовольствие, тогда как он оставался в роли простого наблюдателя. Вряд ли можно ожидать от пятилетнего ребенка уровня осознания и рассудительности, достаточ­ного для того, чтобы избавиться от этих объективных фрустраций, утешив себя обещаниями удовлетворения в некотором отдаленном будущем, или чтобы принять это неудовольствие, как он принял факты своей детской ин­стинктивной жизни после того, как он осознанно при­знал их.

Из детального описания истории Маленького Ган­са, приведенного в «Анализе фобии пятилетнего мальчи­ка» (S. Freud, 1909), мы узнаем, что в действительности финал этих объективных фрустраций был совершенно иным. В конце анализа Ганс связал воедино две мечты:

фантазию о том, чтобы иметь много детей, за которыми бы он ухаживал и купал в ванной, и фантазию о слесаре, который клещами откусывает у Ганса ягодицы и пенис с тем, чтобы дать ему большие и лучшие. Аналитику (ко­торый был отцом Ганса) нетрудно опознать в этих фанта­зиях выполнение двух желаний, которые никогда не были реализованы в действительности. У Ганса теперь есть —

165

Эго и механизмы зашиты

по крайней мере в воображении — такой же половой член, как у отца, и дети, с которыми он может делать то же, что его мать делает с его маленькой сестрой.

Еще даже до того, как он породил эти фантазии, Маленький Ганс расстался со своей агорафобией, и те­перь, с этим новым психическим достижением, он нако­нец обрел душевное равновесие. Фантазии помогли ему примириться с реальностью, точно так же как невроз помог ему прийти к согласию со своими инстинктивны­ми импульсами. Отметим, что сознательное понимание неизбежного не играло здесь никакой роли. Ганс отри­цал реальность посредством своей фантазии; он транс­формировал ее в соответствии со своими собственными целями и выполнением своих собственных желаний;

тогда, и только тогда, он смог принять ее.

Изучение защитных процессов в ходе анализа Ма­ленького Ганса показывает, что судьба его невроза была определена начиная с того момента, когда он сместил свою агрессивность и тревогу с отца на лошадей. Однако это впечатление обманчиво. Такая замена человеческо­го объекта животным сама по себе не является невроти­ческим процессом; она часто случается в нормальном развитии детей, и ее последствия у разных детей суще­ственно различаются.

Например, семилетний мальчик, которого я ана­лизировала, развлекался следующей фантазией. У него был ручной лев, который всех пугал и никого, кроме него, не любил. Он приходил по его зову и следовал за ним как собачонка, куда бы он ни шел. Мальчик при­сматривал за львом, кормил его и ухаживал за ним, а вечером устраивал ему постель у себя в комнате. Как это обычно бывает с мечтами, повторяющимися изо дня в день, главная фантазия стала основой многочислен­ных приятных эпизодов. Например, была особая мечта, в которой он приходил на маскарад и говорил всем, что лев, которого он привел с собой, — это всего лишь его переодетый друг. Это было неправдой, поскольку «пере­одетый друг» был в действительности его львом. Маль­чик наслаждался, представляя, как бы все перепугались, если бы узнали его секрет. В то же время он чувствовал, что реальных оснований для страха окружающих нет,

166

Примеры избегания неудовольствия и опасности



поскольку, пока он держал льва под своим контролем, тот был безвредным.

Из анализа маленького мальчика легко можно было увидеть, что лев замещал отца, которого он, подобно Маленькому Гансу, ненавидел и боялся как реального соперника по отношению к своей матери. У обоих детей агрессивность трансформировалась в тревогу и аффект был перенесен с отца на животное. Но последующие способы обращения с этими аффектами были у них раз­личны. Ганс использовал свой страх перед лошадьми как основу невроза, то есть он заставил себя отказаться от своих инстинктивных желаний, интернализовал весь конфликт и в соответствии с механизмом фобии избегал провоцирующих ситуаций. Мой пациент устроил дело более удобным для себя образом. Подобно Гансу в фан­тазии о слесаре, он просто отрицал болезненный факт и в своей фантазии о льве обращал его в его приятную противоположность. Он называл животное, на которое смещен страх, своим другом, и сила льва, вместо того чтобы быть источником страха, теперь находилась в рас­поряжении мальчика. Единственным указанием на то, что в прошлом лев был объектом тревоги, являлась тре­вога других людей, как это описано в воображаемых эпизодах1.

А вот другая фантазия на тему животных, при­надлежащая десятилетнему пациенту. В определенный период жизни этого мальчика животные играли исклю­чительно важную роль; он проводил часы в мечтах, в которых фигурировали животные, и даже записывал некоторые из воображаемых эпизодов. В своей фанта­зии он имел огромный цирк и тоже был укротителем льва. Самых свирепых животных, которые на воле были смертельными врагами, он обучал жить вместе. Мой маленький пациент укрощал их, то есть он сначала обу-

' Берта Борнштейн описывает фантазии семилетнего маль­чика, в которых сходным образом добрые животные превращались в злых. Каждый вечер ребенок расставлял игрушечных зверей вок­руг своей постели как охраняющих божеств, но воображал, что ночью они действуют заодно с чудовищами, которые хотят напасть на него (В. Bornstein, 1936).



167

Эго и механизмы зашиуы

чал их не нападать друг на друга, а затем не нападать на людей. Укрощая животных, он никогда не пользо­вался хлыстом, а выходил к ним безоружным.

Все эпизоды, в которых фигурируют животные, концентрируются в следующей истории. Однажды во время представления, в котором они все участвовали, сидевший среди публики разбойник внезапно направил на мальчика пистолет. Все звери немедленно ринулись на его защиту и вырвали разбойника из толпы, не нане­ся вреда никому другому. Дальнейший ход фантазии относился к тому, как звери — из преданности своему хозяину — наказали разбойника. Они держали его в плену, погребали его и с триумфом воздвигали над ним огромную башню из своих собственных тел. Затем они уводили его в свое логово, где он должен был провести три года. Перед тем как в конце концов отпустить его, много слонов, выстроившись в ряд, били его своими хо­ботами, а стоявший последним грозил ему поднятым пальцем (!) и предупреждал его, чтобы он никогда боль­ше так не делал. Разбойник обещал это.

«Он никогда больше так не сделает, пока мои зве­ри со мной.» После описания всего того, что звери сде­лали разбойнику, следовало любопытное завершение этой фантазии, содержащее уверение в том, что, пока он был их пленником, они кормили его очень хорошо, так что он даже не ослаб.

У моего семилетнего пациента фантазия о льве была явным указанием на отработку амбивалентной установ­ки по отношению к отцу. Фантазия о цирке идет в этом отношении значительно дальше. При помощи того же самого процесса обращения внушающий страх реальный отец превращен в защищающих зверей из фантазии, но опасный отцовский объект вновь возникает в образе раз­бойника. В истории со львом было неясно, от кого в действительности замещающий отца лев защищает ре­бенка; обладание львом в основном возвышало мальчи­ка в глазах других людей. Но в фантазии о цирке ясно, что сила отца, воплощенная в диких зверях, служила защитой от самого отца. Подчеркивание того, что рань­ше звери были дикими, означает, что в прошлом они были объектами тревоги. Их сила и ловкость, их хоботы

168


Примеры избегания неудовольствия и опасности

и поднятый палец очевидно связаны с отцом. Ребенок уделяет этим признакам большое внимание: в своей фан­тазии он изымает их у отца, которому он завидует, и, присвоив их себе, становится лучше его. Таким обра­зом, их роли обращаются. Отец предупрежден, «чтобы он больше так не делал», и вынужден просить проще­ние. Замечательно то, что обещание безопасности для мальчика, которое звери в конце концов вырвали у отца, зависит от того, что мальчик по-прежнему будет ими владеть. В «постскриптуме» относительно питания раз­бойника возобладал другой аспект амбивалентного от­ношения к отцу. Совершенно очевидно, что мечтатель чувствует необходимость успокоить себя относительно того, что, несмотря на все агрессивные действия, за жизнь его отца можно не беспокоиться.

Темы, появляющиеся в мечтах этих двух мальчи­ков, вовсе не являются их исключительной особеннос­тью: они обычны для сказок и других детских историй1. В связи с этим мне вспоминается история об охотнике и зверях, встречающаяся в фольклоре и сказках. Охот­ник был несправедливо обижен злым королем и изгнан из своего дома в лесу. Когда ему наступило время поки­нуть дом, он с грустью и тоской в сердце шел последний раз по лесу. Он встречал поочередно льва, тигра, панте­ру, медведя и т. д. Каждый раз он целился в зверя из ружья, и каждый раз, к его удивлению, зверь начинал говорить и просил сохранить ему жизнь:

«Охотник, пощади, не убивай, я двух детенышей тебе отдам!»2

Охотник соглашался на выкуп и продолжал свой путь вместе с отданными ему детенышами. В конце кон­цов он собрал огромное количество молодых хищников и, поняв, что у него теперь есть грозное войско, которое

' Здесь вспоминается тема зверей-помощников, встречаю­щаяся в мифах и обсуждающаяся время от времени в психоана­литической литературе, однако под другими углами зрения, не­жели предлагаемый нами. См.: Rank О. The myth of the birth of the hero. N. Y., 1914.



2 «Lieber Jager, lass mich leben / Ich will dir zwei Junge geben!»

169

Эго и механизмы зашиты

будет сражаться за него, направился с ними в столицу и пошел к королевскому замку. Перепуганный король исправил совершенную по отношению к охотнику не­справедливость и, кроме того, движимый страхом, от­дал ему половину королевства и выдал за него замуж свою дочь.

Очевидно, что сказочный охотник воплощает сына, находящегося в конфликте со своим отцом. Борьба между ними разрешается своеобразным, окольным путем. Охот­ник удерживается от того, чтобы отомстить взрослому хищному животному, которое представляет собой пер­вое замещение отца. В качестве вознаграждения он по­лучает детенышей, в которых воплощена сила этих жи­вотных. При помощи этой вновь обретенной силы он побеждает своего отца и принуждает его дать ему жену. Реальная ситуация обращена еще раз: сильный сын стал­кивается со своим отцом, который, испугавшись этой демонстрации силы, подчиняется ему и выполняет все его желания. Приемы, используемые в сказке, совер­шенно те же самые, что и в фантазии моего пациента о цирке.

Помимо историй о животных мы находим в детс­ких сказках другое соответствие фантазиям моего ма­ленького пациента о льве. Во многих книжках для де­тей, — пожалуй, наиболее яркими примерами являются истории из «Маленького лорда Фаунтлероя»1 и «Малень­кого полковника»2 — есть маленький мальчик или де­вочка, которым, в противоположность всем ожидани­ям, удается «приручить» несдержанного взрослого человека, который могуществен или богат и которого все боятся. Только ребенок может тронуть его сердце и завоевать его любовь, хотя всех остальных он ненави­дит. Наконец, старик, которого никто не может контро­лировать и который не может контролировать сам себя, подчиняется влиянию и контролю маленького ребенка и даже начинает делать добро другим людям.

Эти сказки, как и фантазии о животных, достав­ляют удовольствие за счет полного обращения реальной

'Alice Hodgson Burnett. 2 Annie Fellows Johnston.

170

Примеры избегания неудовольствия и опасности



ситуации. Ребенок выступает как человек, который не только владеет сильной отцовской фигурой (лев) и кон­тролирует ее, так что он превосходит всех вокруг; он также и воспитатель, который постепенно преображает зло в добро. Мои читатели вспомнят, что лев в первой фантазии был обучен не нападать на людей и что звери владельца цирка должны были прежде всего научиться контролировать свои агрессивные импульсы, направлен­ные друг на друга и на людей. В этих детских историях страх, связанный с отцом, смещается точно так же, как и в фантазиях с животными. Он выдает себя в страхе других людей, которых ребенок успокаивает, но этот замещающий страх является дополнительным источни­ком удовольствия.

В двух фантазиях Маленького Ганса и в фантазиях о животных других моих пациентов способ, при помощи которого можно избежать объективного неудовольствия и объективной тревоги, очень прост. Эго ребенка отказы­вается осознавать некоторую неприятную реальность. Прежде всего он поворачивается к ней спиной, отрицает ее и в воображении обращает нежелательные факты. Так «злой» отец становится в фантазии защищающим жи­вотным, в то время как беспомощный ребенок становит­ся обладателем могущественных замещений отца. Если трансформация успешна и благодаря фантазии ребенок становится нечувствительным к данной реальности, эго спасено от тревоги и у него нет необходимости прибегать к защитным мерам против инстинктивных импульсов и к формированию невроза.

Этот механизм относится к нормальной фазе в раз­витии детского эго, но когда он возникает в последую­щей жизни, то указывает на развитую стадию психи­ческого заболевания. В некоторых острых спутанных психотических состояниях эго пациента ведет себя по отношению к реальности именно таким образом. Под влиянием шока, такого, как внезапная утрата объекта любви, оно отрицает факты и заменяет невыносимую реальность некоторой приятной иллюзией.

Когда мы сопоставляем детские фантазии с психо-тическими иллюзиями, то начинаем видеть, почему че­ловеческое эго не может более экстенсивно использовать



Каталог: book -> psychoanalis
psychoanalis -> Йен Стюарт, Вэнн Джойнс как мы пишем историю своей жизни
psychoanalis -> Карл Густав Юнг Психологические типы
psychoanalis -> Юнг К. Г. Божественный ребенок
psychoanalis -> Валерий Всеволодович Зеленский Толковый словарь по аналитической психологии
psychoanalis -> Генри ф. Элленбергер открытие бессознательного: история и эволюция динамической психиатрии
psychoanalis -> Зигмунд Фрейд Введение в психоанализ Лекции 1-35
psychoanalis -> Издательство: Издательство Московского университета, 1983 г
psychoanalis -> Библиография


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   29


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2017
обратиться к администрации

    Главная страница