Апрель пресс эксмо-nPt d москва 1999



страница13/29
Дата21.05.2016
Размер4.73 Mb.
ТипКнига
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   29

171

Эго и механизмы зашиты

этот механизм — одновременно столь простой и столь эффективный — отрицания существования объективных источников тревоги и неудовольствия. Способность эго отрицать реальность совершенно несовместима с другой его функцией, высоко им ценимой, — его способностью опознавать объекты и критически проверять их реаль­ность. В раннем детстве эта несовместимость еще не оказывает возмущающего влияния. У Маленького Ган­са, владельца льва и хозяина цирка, функция проверки реальности была совершенно не нарушена. Конечно же, они не верили действительно в существование своих зве­рей или в свое превосходство над отцами. Интеллекту­ально они были полностью способны отличить фанта­зию от факта. Но в сфере аффекта они аннулировали объективно болезненные факты и осуществили гипер-катексис фантазии, в котором эти факты были измене­ны, так что удовольствие, получаемое от воображения, возобладало над объективным неудовольствием.

Трудно сказать, в какой момент эго утрачивает способность преодолевать значительные количества объективного неудовольствия при помощи фантазии. Мы знаем, что даже во взрослой жизни мечты все еще могут играть свою роль, иногда расширяя границы слишком узкой реальности, а иногда полностью обращая реаль­ную ситуацию. Но во взрослой жизни мечта — всегда игра, род побочного продукта лишь с небольшим либи-дозным катексисом. Она позволяет, самое большее, ов­ладеть некоторой частью дискомфорта или достичь ил­люзорного облегчения от какого-либо незначительного неудовольствия. По-видимому, исходная значимость мечты как способа защиты от объективной тревоги ут­рачивается с окончанием раннего периода детства. Во всяком случае мы полагаем, что способность к проверке реальности объективно подкрепляется, так что она мо­жет закрепиться даже в сфере аффекта; мы знаем так­же, что в дальнейшей жизни потребность эго в синтезе делает возможным сосуществование противоположнос­тей; возможно также, что привязанность зрелого эго к реальности вообще сильнее, чем у детского эго, так что по самой природе вещей фантазия перестает столь высо­ко цениться, как в ранние годы. В любом случае ясно,

172

Примеры избегания неудовольствия и опасности

что во взрослой жизни удовлетворение инстинктивного импульса через фантазию уже не безвредно. По мере роста катексиса фантазия и реальность становятся не­совместимыми: должно быть либо одно, либо другое. Мы знаем также, что проникновение импульса ид в эго и его удовлетворение там посредством галлюцинации пред­ставляют собой для взрослого психотическое расстрой­ство. Эго, которое пытается уберечься от тревоги, изба­виться от инстинктов и избежать невроза, отрицая реальность, перегружает этот механизм. Если это про­исходит во время латентного периода, то разовьется ка­кая-либо аномальная черта характера, как в случае с двумя мальчиками, истории которых я приводила. Если это происходит во взрослой жизни, отношения эго к ре­альности будут глубоко поколеблены1.

Мы еще не знаем точно, что происходит во взрос­лом эго, когда оно выбирает иллюзорное удовлетворе­ние и отказывается от функции проверки реальности. Ид освобождает себя от внешнего мира и полностью перестает регистрировать внешние стимулы. В инстин­ктивной жизни такая нечувствительность к внутрен­ним стимулам может быть достигнута единственным путем — посредством вытеснения.



ОТРИЦАНИЕ В СЛОВЕ И ДЕЙСТВИИ

В течение нескольких лет детское эго может из­бавляться от нежелательных фактов, отрицая их и со­храняя при этом ненарушенной способность к проверке реальности. Ребенок полностью использует эту возмож­ность, не замыкаясь при этом в сфере идей и фантазии, поскольку он не только мыслит, но и действует. Он ис­пользует самые разные внешние объекты, драматизи-

' Напомню читателю, что отношение механизма отрицания к психическому заболеванию и к формированию характера обсуж­далось разными авторами. Хелен Дойч (Н. Deutsch, 1933) показыва­ет значение этого процесса в генезисе хронической гипомании. Бер­трам Левин (В. D. Lewin, 1932) описывает, как этот же самый механизм используется вновь сформированным наслаждающимся эго (pleasure ego) пациента с гипоманией. Анни Ангель (A. Angel, 1934) отмечает связь между отрицанием и оптимизмом.

173

Эго и механизмы зашиты

руя свое обращение реальной ситуации. Отрицание ре­альности, без сомнения, также является одним из мно­гих мотивов, лежащих в основе детской игры в целом и исполнения роли в частности.

Я вспоминаю маленькую книжечку стихов англий­ского писателя, в которой великолепно описано сосуще­ствование фантазии и факта в жизни маленького ребен­ка. Это книга «Когда мы были маленькими» А. А. Милна. В детской ее трехлетнего героя есть четыре стула. Когда он сидит на первом из них, он — путеше­ственник, плывущий ночью по Амазонке. На втором он — лев, пугающий рычанием свою няню. На третьем он — капитан, ведущий свой корабль через море. Но на четвертом, на высоком детском стульчике, он пыта­ется притвориться самим собой, то есть маленьким маль­чиком. Нетрудно увидеть замысел автора: элементы, из которых создается приятный мир фантазии, готовыми идут ребенку в руки, но его задача и его достижение заключаются в том, чтобы признать и усвоить факты реальности.

Интересна готовность взрослых использовать тот же самый механизм в своем взаимодействии с детьми. Боль­шая часть удовольствия, которое они доставляют ребен­ку, основана на таком же отрицании реальности. Сплошь и рядом даже маленькому ребенку говорят о том, «какой он большой мальчик», и вопреки очевидным фактам ут­верждают, что он так же силен, «как папа», так же умен, «как мама», храбр, «как солдат», или крепок, как его «старший брат». Более естественным является использо­вание взрослыми такого обращения фактов, когда они хотят успокоить ребенка. Взрослые уверяют его, когда он ушибся, что «теперь уже лучше», или что еда, кото­рую он ненавидит, «совсем не плохая», или, когда он огорчен чьим-то уходом, мы говорим ему, что он или она «скоро придет». Некоторые дети усваивают эти утешаю­щие формулы и используют стереотипные фразы для опи­сания того, что болезненно для них. Например, малень­кая девочка двух лет имеет привычку, когда бы ее мать ни вышла из комнаты, сообщать об этом факте механи­ческим бормотанием: «Мама скоро придет». Другой ребе­нок привык возвещать жалобным голосом всякий раз,

174

Примеры избегания неудовольствия и опасности



когда он должен был принять невкусное лекарство, «лю­бит его, любит его» — часть фразы, при помощи которой няня пыталась заставить его поверить, что капли вкус­ные.

Многие подарки, приносимые ребенку взрослыми гостями, способствуют той же иллюзии. Маленькая су­мочка или крошечный зонтик должны помочь малень­кой девочке изобразить «взрослую леди»; тросточка, раз­личное игрушечное оружие позволяют маленькому мальчику подражать мужчине. Даже куклы, помимо того, что они используются во всяких других играх, создают иллюзию материнства, а железные дороги, машинки и кубики не только служат для выполнения различных желаний и обеспечивают возможность сублимации, но и создают в умах детей приятную фантазию о том, что они могут контролировать мир. Здесь мы переходим от соб­ственно процессов защиты и избегания к процессам обус­ловливания детской игры — предмету, который исчер­пывающе обсуждался с различных точек зрения академической психологией.

Все это дает новое основание для разрешения мно­голетнего конфликта между различными методами вос­питания детей (Фребель против Монтессори). Реальная проблема заключается в том, в какой мере задачей вос­питания должно быть поощрение детей даже младшего возраста к тому, чтобы они направили все свои усилия на ассимиляцию реальности, и в какой мере допустимо поощрять их отгораживаться от реальности и создавать мир фантазии.

Позволяя детям уходить в фантазии, при помощи которых они преобразуют болезненную реальность в ее противоположность, взрослые делают это при определен­ных строгих условиях. Предполагается, что дети будут удерживать действие своей фантазии в строго определен­ных границах. Ребенок, который только что был конем или слоном, расхаживал на четвереньках и ржал или трубил, должен быть готов по первому зову занять свое место за столом и быть спокойным и послушным. Укро­титель львов должен быть готов подчиниться своей няне, а путешественник или пират должен послушно идти в постель, когда самые интересные вещи в мире взрослых



175

Эго и механизмы зашиты

только начинаются. Снисходительное отношение взрос­лого к механизму отрицания у ребенка исчезает в тот момент, когда ребенок перестает осуществлять переход от фантазии к реальности с готовностью, без всякой за­держки или заминки, или когда он пытается подчинить свое реальное поведение фантазиям, — точнее говоря, в тот момент, когда фантазия ребенка перестает быть иг­рой и становится автоматизмом или навязчивостью.

Одна маленькая девочка, которую я имела возмож­ность наблюдать, не могла примириться с фактом разли­чия между полами. У нее были старший и младший бра­тья, и сравнение себя с ними было для нее постоянным источником острого неудовольствия, побуждавшего девоч­ку как-то защититься от него или «проработать» его. В то же самое время эксгибиционизм играл существенную роль в развитии ее инстинктивной жизни, и ее зависть к пени­су и желание иметь его приобрели форму желания иметь что-то, что она могла бы показывать, как и ее братья. Из того, что происходит в таких случаях с другими детьми, мы знаем, что существуют различные способы, при помо­щи которых она могла бы удовлетворить это желание. На­пример, желание показывать что-нибудь могло быть пере­несено с гениталий на ее остальное прелестное тело. Или она могла развить у себя интерес к красивой одежде и стать «хвастливой». Или она могла заняться физическими упражнениями и гимнастикой для замещения акробати­ки гениталий ее братьев. Она же выбрала кратчайший путь. Она отвергла тот факт, что у нее нет пениса, и тем самым избавила себя от необходимости находить замещение; с этого времени она стала страдать навязчивым стремлением де­монстрировать несуществующий орган. В физической сфе­ре эта навязчивость выражалась в том, что она поднимала юбку и демонстрировала себя. Смыслом этого было: «По­смотрите, какая у меня есть отличная штука!» В повсед­невной жизни она при каждой возможности звала других, чтобы они пришли и посмотрели на что-то, чего там вооб­ще не было1: «Иди посмотри, сколько яиц снесли куры!»,

'Ср. с введенным С. Радо (S. Rado, 1933) понятием «жела­ния пениса» у маленькой девочки, которое он описывает как гал­люцинаторное воспроизводство виденного ею мужского члена.

176

Примеры избегания неудовольствия и опасности



«Послушайте, вон машина с дядей!» На самом деле не было ни яиц, ни машины, которую все нетерпеливо жда­ли. Вначале ее родные встречали эти шутки смехом и ап­лодисментами, но внезапное и повторяющееся разочарова­ние в конце концов стало приводить ее братьев и сестер к потокам слез. Можно сказать, что ее поведение в это время находилось на грани между игрой и навязчивостью.

Еще более'явно этот же самый процесс виден у семилетнего укротителя львов из предыдущей главы. Как показал анализ, его фантазии представляют собой не компенсацию остатков неудовольствия и тревоги, а по­пытку целиком овладеть, острым страхом кастрации. У него сформировалась привычка отрицания, вплоть до того, что он больше не мог удерживаться на уровне сво­его желания трансформировать объекты тревоги в дру­жественные существа, которые бы защищали его или повиновались ему. Он удвоил свои усилия; тенденция преуменьшать все, что пугает его, возросла. Все, что возбуждало тревогу, становилось для него объектом ос­меяния, а поскольку все вокруг него было источником тревоги, весь мир приобрел черты абсурдности. Его ре­акцией на постоянное давление страха кастрации было не менее постоянное высмеивание. Вначале это произ­водило шутливое впечатление, но навязчивый характер этого проявлялся в том, что мальчик был свободен от тревоги лишь тогда, когда шутил, а когда он пытался подойти к внешнему миру более серьезно, то расплачи­вался за это приступами тревоги.

Как правило, мы не видим ничего ненормального в маленьком мальчике, который хочет быть взрослым мужчиной и играет «в папу», позаимствовав для этого отцовскую шляпу и тросточку. Во всяком случае, это очень знакомая фигура. Мне рассказали, что это было излюбленной игрой одного из моих маленьких пациен­тов, который, когда я познакомилась с ним, впадал в исключительно плохое настроение, когда он видел нео­бычно высокого или сильного мужчину. У него была привычка надевать отцовскую шляпу и разгуливать в ней. Пока никто не мешал ему, он был спокоен и счаст­лив. Точно так же во время летних каникул он, изобра­жая взрослого, расхаживал с набитым рюкзаком на спи-

177

Эго и механизмы зашиты

не. Разница между ним и маленьким мальчиком, кото­рый играет во взрослого, заключается в том, что мой маленький пациент играл всерьез, и, когда его застав­ляли снять шляпу — во время еды или при укладыва­нии в постель,— он реагировал на это тревогой и пло­хим настроением.

Получив шапку, похожую на «настоящую», ма­ленький мальчик воспроизвел поведение, обычно связан­ное со шляпой его отца. Он повсюду таскал ее с собой, конвульсивно теребя ее в руках, если ее не разрешалось надеть. Естественно, он постоянно обнаруживал, что хо­рошо бы использовать руки для других целей. Однаж­ды, когда он тревожно озирался вокруг, не зная, куда деть шапку, он обратил внимание на передний карман своих брюк. Он немедленно засунул туда шапку, осво­бодил руки и, к своему огромному облегчению, понял, что теперь ему не нужно больше расставаться со своим сокровищем. Шапка очутилась в том месте, которому она всегда принадлежала по своему символическому значению: она оказалась в непосредственной близости от его гениталий.

В приведенном описании я несколько раз, за не­имением лучшего слова, описывала поведение этих де­тей как навязчивое. Для поверхностного наблюдателя оно действительно очень похоже на симптомы невроза навязчивости. Если, однако, мы пристальнее рассмот­рим действия детей, то увидим, что они не являются навязчивыми в точном смысле этого слова. Их структу­ра отлична от того, что характерно для невротических симптомов в целом. Верно, что, как и в случае формиро­вания невротических симптомов, приводящий к навяз­чивым действиям процесс начинается с некоторой объек­тивной фрустрации или разочарования, но возникающий при этом конфликт не интернализуется: он сохраняет свою связь с внешним миром. Защитная мера, к кото­рой прибегает эго, направлена не против инстинктив­ной жизни, а непосредственно на внешний мир, причи­нивший фрустрацию. Так же как при невротическом конфликте восприятие запретных инстинктивных сти­мулов отвергается при помощи вытеснения, детское эго прибегает к отрицанию, чтобы не осознавать определен-

178

Примеры избегания неудовольствия и опасности



ные болезненные впечатления, поступающие извне. При неврозе навязчивости вытеснение обеспечивается с по­мощью формирования реакции, содержащей обращение вытесненного инстинктивного импульса (симпатия вме­сто жестокости, застенчивость вместо эксгибиционизма). Аналогично и в детских ситуациях, описанных мною, отрицание реальности дополняется и подтверждается, когда в своих фантазиях, словах или действиях ребенок обращает реальные факты. Поддержание навязчивого формирования реакций требует постоянного расхода энергии, который мы называем антикатексисом. Подоб­ная затрата необходима и для того, чтобы эго ребенка могло поддерживать и драматизировать его приятные фантазии. Мужественность братьев маленькой девочки, чей случай я описывала, постоянно выставлялась перед ней напоказ; с не меньшей регулярностью она отвечала утверждением: «Мне тоже есть что показать».

Зависть маленького мальчика в случае с шапкой постоянно возбуждалась мужчинами, которых он видел вокруг себя, и он упорно представал перед ними со шля­пой, шапкой или рюкзаком, которые считал надежным доказательством собственной мужественности. Любое внешнее вмешательство в такого рода поведение дает такой же результат, как и помеха протеканию действи­тельно навязчивой деятельности. Нарушается тщатель­но сохранявшееся равновесие между отвергавшейся тен­денцией и защитной силой; внешний стимул, который отрицался, или инстинктивный стимул, который был вытеснен, стремится проложить себе путь в сознание и вызывает в эго чувства тревоги и неудовольствия.

Способ защиты посредством отрицания в слове и действии подвержен таким же ограничениям во време­ни, как и те, что я обсуждала в предыдущей главе в связи с отрицанием в фантазии1. Он может быть исполь­зован, лишь пока он способен сосуществовать со способ­ностью к проверке реальности, не нарушая ее. Органи­зация зрелого эго становится объединенной на основе

' «Деперсонализация» в детской игре, которую я не буду здесь детально анализировать, находится между «отрицанием в слове и действии» и «отрицанием в фантазии».



179

Эго и механизмы зашиты

синтеза; способ отрицания отбрасывается и использует­ся вновь лишь в том случае, когда отношение к реально­сти серьезно нарушено и функция проверки реальности приторможена. Например, в психотических иллюзиях кусок дерева может представлять объекты любви, к ко­торым пациент стремится или которые он утратил, так же как дети используют подобные вещи для того, чтобы защитить себя1. Единственным возможным исключени­ем в неврозе является «талисман» навязчивых невроти­ков, но я не собираюсь углубляться в дискуссию относи­тельно того, представляет ли собой этот предмет, столь драгоценный для пациентов, защиту от внутренних зап­ретных импульсов или внешних враждебных сил, или же в нем сочетаются оба типа защиты.

Способ отрицания в слове и действии подвержен и второму ограничению, не относящемуся к отрицанию в фантазии. В своих фантазиях ребенок всемогущ. До тех пор пока он никому их не сообщает, никто не может в них вмешаться. Однако драматизация фантазий в слове и действии требует подмостков во внешнем мире. Та­ким образом, использование ребенком этого механизма внешне ограничено тем, в какой мере окружающие со­глашаются с его драматизацией, так же как внутренне оно ограничено мерой совместимости с функцией про­верки реальности. Например, в случае мальчика с шап­кой успешность его защитных усилий целиком зависит от разрешения надевать ее дома, в школе и в детском саду. Однако люди вообще судят о нормальности или ненормальности таких защитных механизмов не по их внутренней структуре, а по степени их заметности. Пока навязчивость маленького мальчика имела форму хож­дения в шапке, у него был «симптом». Его считали стран­ным ребенком, и всегда оставалась опасность, что у него отберут вещь, которая защищала его от тревоги. В сле­дующий период жизни его стремление к защите стано­вится менее заметным. Он откладывает рюкзак и голов­ной убор и ограничивается тем, что носит в кармане карандаш. С этого времени он считается нормальным.

Ср. с понятием скотомизации у Р. Лафорга (R. Laforgue,

1928).

180

Примеры избегания неудовольствия и опасности

Он адаптировал свой механизм к своему окружению, или, по крайней мере, он скрыл его и не позволяет ему вступать в конфликт с требованиями других людей. Но это не значит, что произошли какие-либо изменения во внутренней тревожной ситуации. В успешности отрица­ния у себя страха кастрации он не менее навязчивым образом зависит от наличия при нем карандаша, и если он потеряет его или не- будет иметь при себе, то будет страдать от приступов тревоги и неудовольствия в точ­ности так же, как и раньше.

Судьба тревоги иногда определяется терпимостью других людей по отношению к таким защитным ме­рам. Тревога может на этом остановиться и остаться ограниченной исходным «симптомом», или, если по­пытка защиты оказалась неудачной, она может разви­ваться дальше, приводя к внутреннему конфликту, к тому, что защитная борьба оборачивается против ин­стинктивной жизни, а тем самым к развитию настоя­щего невроза. Но было бы опасно пытаться предотвратить детский невроз, соглашаясь с отрицанием реальности ре­бенком. При чрезмерном использовании оно представ­ляет собой механизм, который провоцирует в эго иска­жения, эксцентричность и идиосинкразии, от которых трудно избавиться после окончания периода примитив­ного отрицания.



ограничение эго

Наше сравнение механизмов отрицания и вытес­нения, формирования фантазии и формирования реак­ции обнаружило параллелизм в способах, используемых эго для избегания неудовольствия, исходящего от вне­шних и внутренних источников. Такой же параллелизм мы обнаруживаем, исследуя другие, более простые за­щитные механизмы. Способ отрицания, на котором ос­нована фантазия об обращении реальных фактов в их противоположность, используется в ситуациях, в кото­рых невозможно избежать неприятного внешнего воз­действия. Когда ребенок становится старше, его боль­шая свобода физического перемещения и возросшая психическая активность позволяют его эго избегать та­ких стимулов, и ему уже не нужно выполнять столь



181

Эго и механизмы зашиты

сложную психическую операцию, как отрицание. Вме­сто того чтобы воспринимать болезненное впечатление, а затем аннулировать его, лишая его катексиса, эго мо­жет вообще отказаться от встречи с опасной внешней ситуацией. Ид может пуститься в бегство и тем самым в прямом смысле слова «избежать» возможности неудо­вольствия. Механизм избегания настолько примитивен и естествен и, кроме того, настолько нераздельно связан с нормальным развитием эго, что нелегко в целях теоре­тического обсуждения отделить его от обычного контек­ста и рассмотреть изолированно.

Когда я анализировала маленького мальчика, обо­значенного в предыдущей главе как «мальчик с шап­кой», я могла наблюдать, как его избегание неудоволь­ствия развивается по этим линиям. Однажды, когда он был у меня дома, он нашел маленький альбом для рисо­вания, который ему очень понравился. Он принялся с энтузиазмом заполнять страницы цветным карандашом, и ему понравилось, когда я стала делать то же самое. Однако вдруг он посмотрел на то, что я делаю, остано­вился и явно огорчился. В следующий момент он поло­жил карандаш, пододвинул альбом (до того ревниво ох­раняемый) ко мне, встал и сказал: «Делай сама; я лучше посмотрю». Очевидно, когда он посмотрел на мой рису­нок, он поразил его как более красивый, более искус­ный или в чем-то еще превосходящий его собственный;

это сравнение потрясло его. Он немедленно решил, что больше не будет со мной соревноваться, поскольку ре­зультаты этого неприятны, и отказался от деятельнос­ти, которая секундой раньше доставляла ему удоволь­ствие. Он принял роль зрителя, который ничего не делает и которому поэтому не нужно сравнивать свои успехи с чьими-то чужими. Накладывая на себя это ограниче­ние, ребенок избегает повторения неприятного впечат­ления.

Этот случай был не единичным. Игра со мной, ко­торую он не смог выиграть, переводная картинка, кото­рая была не так хороша, как моя, — короче говоря, все, что он не мог сделать так же хорошо, как эго, оказыва­лось достаточным для такой же резкой смены настрое­ния. Ребенок переставал получать удовольствие от того,

182

Примеры избегания неудовольствия и опасности

что он делал, переставал это делать и, по-видимому, ав­томатически утрачивал к этому интерес.

При этом его поглощали занятия, в которых он чувствовал свое превосходство надо мной, и он готов был заниматься ими бесконечно. Было естественно, что, когда он первый раз потел в школу, он вел себя там в точно­сти так же, как и, со мной. Он отказывался присоеди­няться к другим детям в игре или занятиях, в которых не чувствовал себя уверенно. Он ходил от одного ребен­ка к другому и «смотрел». Его способ овладевать неудо­вольствием, обращая его во что-то приятное, изменил­ся. Он ограничил функционирование своего эго и в ущерб своему развитию уходил от любой внешней ситуации, которая могла привести к возникновению того тигра неудовольствия, которого он больше всего боялся. Лишь когда мальчик оказывался среди более младших детей, он отказывался от этих ограничений и принимал актив­ное участие в их занятиях.

В детских садах и школах, устроенных на совре­менный лад, когда классному обучению уделяется мень­ше внимания, чем самостоятельно выбранной индиви­дуальной работе, дети, похожие на моего маленького мальчика с шапкой, совсем не редки. Учителя говорят, что появилась новая группа детей, промежуточная между теми, кто умен, заинтересован и прилежен, с одной стороны, и теми, кто интеллектуально пассивен и кого трудно заинтересовать и вовлечь в работу, с другой. Этот ювый тип на первый взгляд не может быть отнесен ни с одной из привычных категорий неуспевающих учеников. Хотя такие дети явно умны, хорошо развиты и популярны среди школьных товарищей, их невозможно заставить принять участие в систематических играх или уроках. Несмотря на то что используемый в школе метод Основан на тщательном избегании критики и порица­ния, дети ведут себя так, словно их запугивают. Малейшee сравнение их достижений с достижениями других детей лишает работу в их глазах всякой ценности. Если им не удается выполнить задачу или конструктивную игру, они отказываются повторить попытку. В результате они остаются пассивными и отказываются занимать любое место или участвовать в любом занятии, ограни-

183


Эго и механизмы защиты

чиваясь наблюдением за работой других. Их безделье имеет вторичный антисоциальный эффект, потому что, скучая, они начинают ссориться с детьми, поглощенны­ми работой или игрой.

Контраст между хорошими способностями и ма­лой продуктивностью этих детей заставляет думать, что они невротически заторможены и что нарушение, от которого они страдают, основано на процессах и содер-жаниях, знакомых-нам из анализа истинных торможе­ний. В обоих случаях картина свидетельствует об оди­наковом отношении к прошлому. В обоих случаях симптом связан не со своим реальным объектом, но с чем-то, что в настоящем замещает какой-то доминиро­вавший в прошлом интерес. Например, когда ребенок заторможен в счете или мышлении, или взрослый — в речи, или музыкант — в игре, реальная деятельность, которой они избегают, — это не мыслительная работа с понятиями или числами, не произнесение слов, не каса­ние струн смычком или клавиш пианино пальцами. Сами по себе эти виды деятельности для эго безвредны, но они оказались связанными с прошлой сексуальной ак­тивностью, которую человек отринул; теперь же они представляют ее, и, став таким образом «сексуализиро-ванными», они являются объектом защитных операций эго. Точно так же у детей, защищающихся от неудо­вольствия, которое они испытывают при сравнении их достижений с достижениями других, чувство, о кото­ром идет речь, является замещающим. Размер больших достижений другого человека означает (или, по край­ней мере, означает это у моих пациентов) размер гени­талий, больших, чем их собственные, и дети завидуют этому. Кроме того, когда их поощряют соревноваться со сверстниками, это напоминает о безнадежном соперни­честве, имевшем место на эдиповой фазе развития, или приводит к неприятному осознанию различий между полами.

В одном отношении, однако, два вида нарушений различаются. С одной стороны, дети, которые настаива­ют на том, чтобы играть роль зрителей, вновь обретают свои способности к работе, если изменяются условия, в которых они должны работать. С другой стороны, ис-



Каталог: book -> psychoanalis
psychoanalis -> Йен Стюарт, Вэнн Джойнс как мы пишем историю своей жизни
psychoanalis -> Карл Густав Юнг Психологические типы
psychoanalis -> Юнг К. Г. Божественный ребенок
psychoanalis -> Валерий Всеволодович Зеленский Толковый словарь по аналитической психологии
psychoanalis -> Генри ф. Элленбергер открытие бессознательного: история и эволюция динамической психиатрии
psychoanalis -> Зигмунд Фрейд Введение в психоанализ Лекции 1-35
psychoanalis -> Издательство: Издательство Московского университета, 1983 г
psychoanalis -> Библиография


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   29


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2017
обратиться к администрации

    Главная страница