Библиотека Невроз инфо



страница22/34
Дата21.05.2016
Размер5.14 Mb.
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   34
С другой стороны, господствующие жизненные условия могут не содержать даже и тех частично благоприятных элементов, о которых говорилось выше. Если внутреннее напряжение велико, а внешние условия трудны, он может стать не только чрезвычайно несчастным, но и утратить свое хрупкое внутреннее равновесие. Какими бы ни были симптомы этого состояния – паника, бессонница, анорексия (утрата аппетита) – оно наступает. Его отличает враждебность, прорвавшая плотину и затопившая все. Все накопленные горькие обвинения против других тогда выходят наружу; требования становятся откровенно мстительными и безрассудными; ненависть к себе становится сознательной и доходит до ужасающих размеров. Это состояние ничем не смягченного отчаяния. Возможна жестокая паника и значительна опасность суицида. Эта картина резко отличается от прежней – слишком мягкого человека, который очень хочет всем делать приятное. Однако начальная и конечная стадии являются неотъемлемыми частями одного вида невротического развития. Было бы ошибочным думать, что количество деструктивности, проявляющееся на конечной стадии, раньше просто все время сдерживалось. Конечно, под поверхностью милой покладистости было много больше напряжения, чем было заметно. Но только значительное увеличение фрустрации и напряжения привело к конечной стадии.
Поскольку некоторые другие аспекты решения о смирении будут обсуждаться в контексте болезненной зависимости, я бы хотела заключить общий очерк данной структуры характера некоторыми замечаниями о проблеме невротического страдания. Любой невроз причиняет реальное страдание, обычно большее, чем это осознает сам больной. Смиренный тип страдает от оков, препятствующих его захватническим тенденциям, от издевательств над самим собой, от двойственного отношения к другим. Все это – просто страдание, оно не служит никакой цели, его не "надевают" на себя, чтобы так или иначе поразить окружающих. Но, помимо того, страдание несет определенные функции. Я предлагаю называть страдание, возникающее в результате этого процесса, невротическим или функциональным страданием. Я уже упоминала некоторые из его функций. Страдание становится основой требований. Оно – не только мольба о внимании, заботе и сочувствии, но дает право на все это. Оно служит поддержкой невротического решения и, следовательно, имеет интегрирующую функцию. Страдание – это также особый путь мщения. На самом деле, достаточно часты случаи, когда психическое заболевание одного из супругов используется как смертельное оружие против другого или против детей, порождая в них чувство вины за независимые поступки.
Как же смиренный тип улаживает с самим собой то, что причиняет столько несчастья окружающим, – он, который так боится задеть чьи-то чувства? Он может смутно осознавать, что он – обуза для окружающих, но не признает этого прямо, поскольку его собственное страдание оправдывает его. Короче говоря, его страдание обвиняет других и извиняет его. С его точки зрения оно извиняет все: его требования, раздражительность то, что он угнетающе действует на окружающих. Страдание не только смягчает его самообвинения,* но и отводит в сторону возможные упреки окружающих. И снова его потребность в прощении превращается в требование. Его страдание дает ему право на то, чтобы его "поняли". Если его критикуют, они – бесчувственные. Неважно, что он делает, он должен вызывать сочувствие и желание помочь. * Александер описал это явление как "потребность в наказании" и проиллюстрировал многими убедительными примерами. Это было определенным прогрессом в понимании внутрипсихических процессов. Различие между взглядом Александера и моим таково: освобождение от невротического чувства вины путем страдания, с моей точки зрения, является процессом, имеющим силу не для всех неврозов, а специфичным для смиренного типа личности. Кроме того, расплата монетой страдания не дает ему, так сказать, позволения грешить вновь. Приказания его внутренней тирании так многочисленны и так жестки, что их просто невозможно не нарушить снова. См. Ф.Александер. "Психоанализ личности в целом" (Franz Alexander. "Psychoanalysis of the Total Personality", 1930).
Страдание обеляет смиренного еще одним путем. Оно обеспечивает ему сверхдостаточное алиби как в том, что он на самом деле многого не сделал в своей жизни, так и в том, что не достиг своих честолюбивых целей. Хотя, как мы видели, он тревожно убегает от собственного честолюбия и торжества, потребность в достижениях и торжестве живет в нем по-прежнему. И его страдание позволяет ему сохранить лицо, постановив для себя, сознательно или бессознательно, что он бы достиг самых высоких вершин, не срази его загадочный недуг.
И вдобавок, невротическое страдание может включать игру с идеей "погибнуть" или бессознательное намерение так и сделать. Притягательность этого, естественно, больше в периоды дистресса и тогда может быть сознательной. Но чаще в такие периоды достигает сознания только страх, возникающий в ответ: например, страх психического или физического заболевания, или моральной деградации, или страх стать непродуктивным, или слишком старым для того или иного. Эти страхи указывают, что более здоровая часть личности хочет жить полной жизнью и отвечает тревожным предчувствием другой части личности, которая склонна "рассыпаться". Эта тенденция также может действовать бессознательно. Человек может даже не понимать, что его общее состояние ухудшилось, например, что он меньше способен делать что-либо, больше боится людей, более зависим, – до тех пор, пока однажды он не "просыпается", внезапно понимая, что он в опасности, что-то в нем самом тянет его вниз, и он опускается.
Во времена дистресса "пойти на дно" может быть очень и очень притягательно для него. Это кажется выходом из всех трудностей: бросить безнадежную борьбу за любовь и неистовые попытки выполнить противоречивые Надо, освободиться от ужаса самообвинений, признав поражение. Это, хуже того, путь, притягивающий его самой своей пассивностью. Здесь не надо никакой активности, как при суицидных тенденциях, которые иногда проявляются в такие периоды. Он просто перестает бороться и позволяет взять верх силам саморазрушения.
Наконец, погибнуть под натиском бессердечного мира кажется ему окончательным торжеством. Оно может вылиться в красивую формулу: "сдохнуть на пороге своего мучителя". Но чаще это не демонстративное страдание, намерение которого – подвергнуть других стыду и позору и на этой почве утвердить свои требования. Оно лежит глубже и, следовательно, более опасно. Это торжество в основном внутреннее, но и оно может быть бессознательным. Когда мы раскрываем его во время анализа, мы видим прославление слабости и страдания, подкрепленное запутанными полуправдами. Страдание per se кажется пациенту доказательством благородства. Что еще ранимый человек может в этом подлом мире, кроме как погибнуть! Разве надо бороться и отстаивать себя, тем самым становясь на одну доску с любой посредственностью? Он умрет с мученическим венцом, но не простит.
Все эти функции невротического страдания отвечают за его упорство и глубину. И все они диктуются жестокой необходимостью структуры личности в целом и могут быть поняты только в этих рамках. Обращаясь к языку терапии, мы скажем: человек не может освободиться от них без радикальных изменений в структуре его характера.
Для понимания решения о смирении необходимо рассмотреть картину в целом: развитие личности во времени в целом и процессы, происходящие в любой данный момент, также в целом. При кратком обзоре теорий вопроса представляется, что их неадекватность проистекает в основном от односторонней фокусировки на определенных аспектах. Это может быть, например, односторонняя фокусировка либо на внутрипсихических, либо на межличностных факторах. Мы не можем, однако, понять динамику решения из того или иного аспекта, взятого в отдельности, но только из процесса, в котором межличностные конфликты приводят к особой внутрипсихической конфигурации, а она, в свою очередь, зависит от старых стереотипов межличностных отношений и модифицирует их. От этого они становятся еще более компульсивными и деструктивными.
Более того, некоторые из теорий, как, например, теории Фрейда и Меннингера,* слишком фокусируются на таких очевидно болезненных феноменах, как "мазохистские" извращения, погруженности в чувство вины или добровольное мученичество. Они не обращают внимания на другие тенденции, более близкие к здоровым. Конечно, потребности завоевывать расположение всех подряд, "повисать" на других и во что бы то ни стало жить с ними в мире продиктованы слабостью и страхом и, следовательно, неразборчивы, но они содержат зерно здоровых человеческих установок. Смирение этого типа и его способность подчиниться самому себе (пусть даже на ложной основе) кажутся более нормальными, чем, например, выставленное напоказ высокомерие агрессивно-мстительного типа. Эти качества делают смиренного человека более человечным, чем многих других невротиков. Я не защищаю его; тенденции, о которых сейчас шла речь, те самые, с которых начинается его отчуждение от самого себя и дальнейшее патологическое развитие. Я только хочу сказать, что, не поняв их как неотъемлемую часть решения в целом, мы неизбежно придем к ложным интерпретациям всего процесса. * См. З.Фрейд. "По ту сторону принципа удовольствия". К.Меннингер. "Человек против самого себя" (Karl A. Menninger. "Man Against Himself", 1938).
И наконец, некоторые теории фокусируются на невротическом страдании (которое, действительно, является центральной проблемой), но отрывают его от всего остального. Это неизбежно ведет к слишком сильному акцентированию на стратегических механизмах заболевания. Так, например, Адлер* рассматривал страдание как средство привлечь внимание, уйти от ответственности и обходным путем достичь превосходства. Райк** подчеркивает, что демонстративное страдание – это средство добиться любви и выразить враждебность. Александер, как уже упоминалось, выделяет функцию избавления от чувства вины. Все эти теории основаны на достоверных наблюдениях, но, тем не менее, им отведено неверное место в целостной структуре, что нежелательным образом приближает картину к популярному убеждению, что смиренный тип просто хочет страдать и счастлив только когда несчастен. * А.Адлер. "Понять человека" (Alfred Adler. "Understanding Human Nature", 1927). ** Т.Райк. "Мазохизм современного человека" (Theodore Reik. "Masochism in Modern Man", 1941).
Увидеть картину в целом важно не только ради теоретического понимания, но и для правильной аналитической установки по отношению к таким пациентам. Своими скрытыми требованиями и особого рода невротической нечестностью они могут возбудить возмущение, хотя, вероятно, более других нуждаются в сочувственном понимании.

Глава 10


БОЛЕЗНЕННАЯ ЗАВИСИМОСТЬ
Меж тремя главными решениями внутреннего конфликта в границах гордыни смирение кажется наименее удовлетворительным. Помимо обычных недостатков невротического решения, оно создает большее субъективное ощущение несчастья, чем другие. Подлинное страдание смиренного типа может и не быть более сильным, чем при других видах невроза, но субъективно он чаще и сильнее чувствует себя несчастным, чем другие, из-за множества функций, которые приобрело для него его страдание.
Кроме того, его потребность в других и ожидания от них ставят его в слишком большую зависимость от них. И хотя любая чрезмерная зависимость болезненна, эта – особенно неудачна, поскольку отношение к людям человека смиренного типа не может не вызывать у него разногласий с ними. Тем не менее, любовь (в широком смысле слова) – единственное, что придает положительное содержание его жизни. Любовь, в узком смысле эротической любви, играет столь особую и значительную роль в его жизни, что заслуживает отдельной главы. Хотя здесь неизбежны повторения, это дает нам лучшую возможность четко очертить определенные главные факторы структуры в целом.
Эротическая любовь манит этот тип личности, как высшее исполнение желаний. Любовь должна ему казаться и кажется билетом в рай, где кончается любое горе; нет больше ни одиночества, ни чувства потерянности, вины, ничтожности; нет больше ни ответственности за себя, ни борьбы с грубым миром, для которой он считает себя безнадежно неприспособленным. Вместо этого любовь, кажется, обещает защиту, поддержку, страсть, вдохновение, сочувствие, понимание. Она даст ему чувство своей ценности. Она придаст смысл его жизни. Она будет спасением и искуплением. Неудивительно поэтому, что люди часто делятся для него на "имущих и неимущих", но не по их деньгам или положению в обществе, а по наличию у них супружеских (или эквивалентных супружеским) отношений.
Представляется, что смысл любви для него – во всем том, чего он ожидает от положения любимого. Поскольку те авторы психиатрической литературы, которые описывали любовь зависимых людей, односторонне подчеркивали именно этот аспект, они называли его паразитическим, потребительским или "орально-эротическим". И этот аспект действительно может выступать на передний план. Но для типичного смиренного человека (с преобладающей тенденцией к смирению) притягательность любви не столько в том, чтобы быть любимым, сколько в том, чтобы любить самому. Любить для него означает потерять, забыть себя в более или менее экстатическом чувстве, слиться с другим существом, стать единым сердцем и единой плотью, и в этом слиянии обрести цельность, которой он не может найти в себе. Его страстное желание любви, таким образом, питается из глубоких и мощных источников: из стремления предаться на чью-то волю и стремления к цельности. И мы не сможем понять глубину его эмоциональной вовлеченности без исследования этих источников. Поиск цельности – одна из сильнейших мотивирующих человека сил, и тем он важнее для невротика, с его внутренней раздробленностью. Стремление отдаться чему-то большему, чем мы есть, представляется неотъемлемой частью большинства религий. И хотя самоотдача в виде смиренной сдачи на милость победителя представляет собой карикатуру на здоровую уступку страсти, она, тем не менее, обладает той же силой. И проявляется такая самоотдача смиренного типа личности не только в его жажде любви, но и во многом другом.* Она – общий фактор в его склонности терять себя во всех видах переживаний: в "море слез", в экстазе от природы, в погружении в чувство вины, в его тоске по забытью во время оргазма или по сонному забытью и часто в его стремлении к смерти как к бесповоротному угасанию я. * См.К.Хорни. "Невротическая личность нашего времени". Глава 13: "Проблема мазохизма". В этой книге я предполагала, что желание угаснуть – принципиальная основа для объяснения феномена, который я тогда все еще называла "мазохизмом". Теперь я бы сказала, что это желание произрастает на почве особой структуры "смирения".
Сделаем еще шаг в глубину: та притягательность, которую имеет для него любовь, основана не только на его надеждах на удовлетворение, мир и цельность. Любовь кажется ему единственным путем воплощения своего идеального я в действительность. Любя, он может развить в полную силу все достойные любви атрибуты идеального я; а если любят его, он получает высшее тому подтверждение.
Поскольку любовь имеет для него необычайную ценность, в первую очередь определяет его самооценку то, насколько он достоин любви. Я уже упоминала, что взращивание в себе достойных любви качеств у этого типа личности начинается с его ранней потребности в любви. Оно становится тем более необходимым, чем более решительно необходимы для душевного спокойствия становятся ему другие; и тем больше захватывает его, чем больше он подавляет захватнические влечения. Приятные качества – единственное, чем он скромно гордится, что можно заметить по его сверхчувствительности к любой критике или сомнению на этот счет. Его глубоко задевает, когда его щедрость или внимательность к нуждам других не оценивают или, хуже того, они вызывают раздражение. Поскольку эти качества – единственное, что он ценит в себе, он переживает любое их отвержение, как полное отвержение его самого. Соответственно, его страх перед отвержением – это едкий, острый страх. Отвержение для него означает не только потерю всех надежд, которые он связывал с отвергающим его, но и чувство полной никчемности.
При анализе мы можем ближе изучить, как его добродетели укрепляются системой ригористичных Надо. Ему Надо не только уметь понимать, но стать абсолютно понимающим. Его не должно ничто задевать лично: любую обиду такое понимание Должно смыть прочь. Чувство обиды, вдобавок к своей болезненности, возбуждает в нем упреки к самому себе в мелочности или эгоистичности. В особенности он Должен быть неуязвим к уколам ревности – приказ полностью невыполнимый для человека, чей страх быть отвергнутым и брошенным не может не вспыхивать легче легкого. Все, что он может сделать, в лучшем случае – это упорно претендовать на "широкие взгляды". Любые трения возникают по его вине. Ему Надо быть спокойнее, он Должен был подумать, Должен простить. Степень, до которой он ощущает эти Надо, как свои собственные, может различаться. Обычно некоторые из них выносятся вовне – на партнера. В этом случае осознается тревога, соизмеримая с ожиданиями от последнего. Два главных Надо в этой ситуации для него – это Надо превратить любые любовные отношения в абсолютно гармоничные и Надо сделать так, чтобы партнер его любил. Если он запутался в совершенно никудышных отношениях, но имеет достаточно разума, чтобы понимать, что лучше всего для него же самого было бы их прекратить, его гордость представляет ему такое решение, как позорную неудачу, и заявляет, что он Должен наладить отношения. С другой стороны, именно потому, что он втайне гордится своими приятными качествами (неважно, насколько фальшивыми), они также становятся для него основанием многих скрытых требований. Они дают ему право на исключительную преданность, на удовлетворение его многочисленных потребностей, которые мы обсуждали в предыдущей главе. Он считает, что имеет право быть любимым не только за свою внимательность, которая может быть и реальной, но и за свои слабость и беспомощность, за свои страдания и самопожертвование.
Между его требованиями и его Надо возможны конфликты, безвыходные для него. В какой-то день он оскорбленная невинность и может решиться сказать партнеру все, что он о нем думает. Но на другой день он пугается собственной смелости: как своих требований от другого, так и своих обвинений к нему. Кроме того, он пугается перспективы его потерять. Маятник качнулся в другую строну. Его Надо и самоупреки берут верх. Он Должен ни на что не обижаться, он Должен быть невозмутим, Должен быть более любящим и понимающим – да и вообще, во всем виноват он сам. Сходным образом он колеблется в своей оценке партнера, который иногда кажется сильным и восхитительным, иногда – недостойным доверия и бесчеловечно жестоким.
Хотя внутреннее состояние, в котором он вступает в любовные отношения, всегда неустойчивое, оно еще не обязательно ведет к несчастью. Он может достичь своей доли счастья, если не слишком деструктивен и если найдет партнера, который или достаточно здоров, или, в силу собственного невроза, лелеет его слабость и зависимость. Хотя такой партнер порой может ощущать его установку на "цепляние" обременительной, она, в то же время, может дать ему почувствовать себя сильным, надежным защитником, который получает в ответ так много личной преданности или того, что он принимает за нее. При таких условиях невротическое решение можно было бы назвать удачным. Чувство, что его нежат и берегут, вызывает к жизни самые лучшие качества смиренной личности. Тем не менее, такая ситуация неизбежно мешает ему перерасти свои невротические трудности
Как часто бывает такое удачное совпадение, не аналитику судить. К нему приходят при менее счастливых отношениях, когда партнеры мучают друг друга, или когда зависимый партнер стоит перед опасностью медленного и болезненного саморазрушения. В этих случаях мы говорим о болезненной зависимости. Она не ограничивается половыми отношениями. Многие из характерных ее черт мы обнаружим в неполовых отношениях – между друзьями, родителем и ребенком, учителем и учеником, врачом и пациентом, вождем и последователем. Но ярче всего они выступают в любовных отношениях, поэтому однажды увидев их там, мы легко увидим их в любых других отношениях, где они могут быть затенены такими рационализациями как верность или обязанность.
Болезненно зависимые отношения начинаются с неудачного выбора партнера. Точнее, о выборе тут не приходится говорить. Смиренная личность на самом деле не выбирает, а бывает "околдована" определенными типами личности. Его естественным образом привлекает человек того же или противоположного пола, создающий у него впечатление большей силы и превосходства. Не обращая внимания, хороший ли это партнер, он может легко влюбиться в бесстрастного человека, если вокруг того есть некий ореол богатства, высокого положения, отменной репутации или одаренности; или в превосходящий его нарциссический тип личности, обладающий непотопляемой самоуверенностью, которой так недостает ему самому, или в высокомерно-мстительный тип личности, который осмеливается предъявлять открытые требования, не заботясь о том, что это может быть нагло и оскорбительно. Есть несколько причин тому, что его ослепляют такие личности. Он склонен переоценивать их, поскольку ему кажется, что все они не только обладают качествами, которых ему ужасно недостает, но и лишены тех качеств, которые он в себе презирает. Речь может идти о независимости, самодостаточности, непобедимой уверенности в своем превосходстве, о подчеркнутом высокомерии или агрессивности. Только такие сильные, высшие люди (какими он видит их) способны выполнить его желания и завладеть им. Так, согласно фантазиям одной пациентки, только мужчина с сильными руками спасет ее из горящего дома, с тонущего корабля, от нападающих бандитов.
Но что особенно отвечает за "околдованость" или ослепление (то есть за элемент компульсивности в таком увлечении) так это подавление его собственных захватнических влечений. Как мы уже видели, он может зайти как угодно далеко в своем отречении от них. Какой бы ни была его скрытая гордыня или влечение к власти, он с ними "незнаком", тогда как подчиненную и беспомощную часть себя он, напротив, воспринимает, как самую суть себя самого. Но, с другой стороны, поскольку он страдает в результате процесса "усушки", способность к агрессивной и высокомерной власти над жизнью тоже кажется ему самой желанной способностью. Бессознательно и даже сознательно (когда он чувствует себя достаточно спокойно при таких мыслях) он думает, что если бы только он мог быть гордым и безжалостным, как испанский конкистадор, он был бы "свободным", а мир бы лежал у его ног. Но раз такое ему недоступно, оно его очаровывает в других. Он выносит вовне собственные захватнические влечения и восхищается ими в других. Это собственная гордыня и высокомерие берут его за сердце. Не понимая, что он может разрешить свой конфликт только внутри самого себя, он пытается решить его с помощью любви. Любить гордого человека, слиться с ним, жить его жизнью вместо своей – вот что позволит ему властвовать над жизнью, не признаваясь в том самому себе. Если в ходе таких взаимоотношений он вдруг открывает, что у его колосса глиняные ноги, он может внезапно утратить интерес к нему, поскольку уже больше невозможно будет вкладывать в него собственную гордыню.
С другой стороны, склонный к смирению человек не притягивает его в качестве полового партнера. Он может нравиться ему, как друг, поскольку в нем, больше, чем в других, встречает сочувствия, понимания или преданности. Но если у них начинаются более близкие отношения, он может почувствовать даже что-то отталкивающее. Он видит в нем, как в зеркале, собственную слабость и презирает его за это, или, по крайней мере, это его раздражает. А еще он боится, что такой партнер "повиснет" на нем, поскольку его ужасает самая мысль о том, что он должен быть сильнее, чем другой. Эти негативные эмоциональные реакции не позволяют ему оценить достоинства такого партнера.
Среди откровенных гордецов высокомерно-мстительный тип, как правило, больше всех других очаровывает зависимого человека, хотя, с точки зрения его реальных собственных интересов, у него есть сильнейшие причины бояться таких людей. Причина их "очаровательности" отчасти лежит в их откровенной гордыне. Но даже более решающим оказывается то, что они вышибают его собственную гордость у него из-под ног. Отношения могут начаться с жестокого оскорбления со стороны высокомерного человека. Сомерсет Моэм в "Бремени страстей человеческих" именно так рисует первую встречу Филиппа и Милред. Стефан Цвейг описывает похожий случай в "Амоке". В обоих произведениях зависимый герой сперва реагирует гневом и порывом отплатить обидчице, но почти тут же так очаровывается ею, что "влюбляется" в нее безнадежно и страстно, и с тех пор у него один интерес в жизни – завоевать ее любовь. Так он разрушает или почти разрушает себя Оскорбительное поведение часто вызывает зависимое отношение к оскорбителю. Оскорбление не всегда, конечно, бывает таким драматичным, как в "Бремени страстей человеческих" или в "Амоке".

Каталог: wp-content -> uploads -> 2011
2011 -> Духовно-просвітницький центр монастиря Глинська пустинь м. Глухів 2010 рік
2011 -> Г. Эбнрлайн Причины возникновения агрессивности
2011 -> • единства диагностики и коррекции
2011 -> Мимо наркотиков :: Модель профилактики аддиктивного поведения в образовательном учреждении
2011 -> Уроки произведения А. С. Пушкина «Сказка о рыбаке и рыбке» Тема: Оригинальная трактовка сказки Пушкина «Сказка о рыбаке и рыбке». Цель
2011 -> Медико-тактическая характеристика поражающих факторов современных видов оружия
2011 -> И инновационная политики
2011 -> Архетипы психики
2011 -> Телесная психология и личностный рост
2011 -> Общая характеристика общения, его функции, структура и средства


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   34


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2017
обратиться к администрации

    Главная страница