Борьба за самоосуществление



страница12/36
Дата21.05.2016
Размер5.14 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   36
Другие не заботятся об объективности к себе или даже о правде. Но когда такой пациент, несмотря на то, что его установка влечет за собой всестороннюю уклончивость, все-таки осознает у себя некоторые невротические склонности, он может провести искусное отграничение "себя" от своего "невроза" или своего "бессознательного". Его "невроз" – это что-то загадочное, не имеющее ничего общего с "ним". Есть чему удивиться. Выходит, для него – это средство сохранить не просто лицо, а жизнь или, по крайней мере, здоровье. Уязвимость его гордости принимает столь преувеличенные размеры, что он надорвался бы, пытаясь взять на себя свои расстройства.
И последнее средство сохранить лицо, о котором следует здесь упомянуть, – это юмор. Естественно, это признак внутреннего освобождения, когда пациент может прямо признать свои трудности и принять их с долей юмора. Но некоторые пациенты в начале анализа непрерывно отпускают шутки на свои счет или столь драматически преувеличивают свои трудности, что они начинают казаться забавными, и в то же время эти пациенты до абсурда чувствительны к любой критике. В этих случаях юмор используется, чтобы вытащить жало нестерпимого иначе стыда.
Итак, есть разные средства залечить гордость, когда она была ранена. Но она так уязвима и чувствительна, что требует мер защиты на будущее. Невротик создает искусную систему избеганий в надежде обойти будущие угрозы для его гордости. Это тоже автоматический процесс. Он не отдает себе отчета, что хочет избежать чего-либо, потому что это может ранить его гордость. Он просто избегает этого, часто даже и того не осознавая. Процесс этот касается и деятельности, и отношении с людьми, и может стать препятствием для реалистических стремлений и усилий. Если он захватывает большие области, то фактически калечит человеку жизнь. Человек не начинает никакого серьезного дела, отвечающего его дарованиям, из страха, что ему не удастся дойти до самой сияющей вершины успеха. Он хотел бы стать писателем или художником, но не осмеливается начать. Он хотел бы поухаживать за девушками, но вдруг они отвергнут его? Он не осмеливается путешествовать, чтобы не попадать в неловкие ситуации с администраторами гостиниц и носильщиками. Или он осмеливается ходить только туда, где его хорошо знают, чтобы не почувствовать себя пустым местом рядом с незнакомыми. Он бежит от общества, чтобы не быть там неловким. В итоге, в соответствии со своим экономическим положением, он или ничем не занимается, или выполняет посредственную работу, жестко ограничивая свои расходы. Во многих смыслах он живет ниже своих возможностей. Со временем ему уже становится необходимо отходить от других все дальше и дальше, потому что он не может взглянуть в лицо факту, что плетется в хвосте своей возрастной группы и, следовательно, избегает сравнений и вопросов о своей работе. Чтобы как-то выносить свою жизнь, ему необходимо тверже окопаться в своем вымышленном мире, в мире фантазии. Но поскольку все эти меры только прикрытие, а не лекарство для его гордости, он может начать взращивать свои невроз, потому что Невроз (с большой буквы) становится его алиби, оправданием отсутствия достижений.
Это крайний случай, и излишне говорить, что гордость не единственный, хотя и существенный, фактор, отвечающий за такое развитие. Чаще избегания ограничены отдельными областями. Человек может быть активен и результативен в тех областях, на которые у него наложено меньше запретов и которые служат его славе. Он может, например, много и успешно трудиться, но избегать общества. И напротив, он может чувствовать себя спокойно в общественной жизни или в роли Дон Жуана, но не отваживается на серьезную работу, которая послужит проверкой его способностей. Ему хорошо в роли организатора, но он избегает любых личных отношений, потому что чувствует себя при этом уязвимым. Среди множества страхов сопряженных с эмоциональной вовлеченностью (невротическая замкнутость), страх перед оскорблением гордости часто играет главную роль. Кроме того, по многим причинам, человека может особенно пугать перспектива отсутствия из ряда вон выходящего успеха у противоположного пола. Он (если это мужчина) бессознательно предчувствует, что стоит ему подойти к женщине или вступить в половые отношения с ней, его гордость пострадает. Женщина представляет собой угрозу, угрозу его гордости.
Этот страх может быть достаточно силен, чтобы женщины перестали быть желанными для него, и он стал избегать гетеросексуальных отношений. Запрет такого происхождения – не единственный, отвечающий за поворот к гомосексуальности, но он вносит свой вклад в предпочтение людей своего пола. Гордость – враг любви.
Избегание может относиться к различным специфическим вещам. Кто-то избегает публичных выступлений, кто-то – спорта, кто-то разговоров по телефону. Если рядом есть другой, чтобы позвонил, принял решение или поговорил с квартирной хозяйкой, пусть он это и сделает. Наиболее вероятно, что в таких конкретных вещах человек осознает свое увиливание, но в более широких областях оно часто затуманено установкой "Я не могу" или "Мне все равно".
Исследуя эти избегания, мы видим действие двух принципов, определяющих их характер. Первый – безопасность через ограничение жизни. Безопаснее отказываться, уходить, отвергать, чем рисковать своей гордостью. Вероятно, ничто не демонстрирует столь впечатляющим образом, насколько сильна бывает гордость, чем готовность ограничить свою жизнь до убожества. Второй принцип – безопаснее не пытаться, чем пытаться и потер петь неудачу. Этот афоризм придает избеганию печать окончательности, потому что лишает человека даже шанса постепенно преодолеть свои трудности, каковы бы они ни были. Он нереалистичен, даже исходя из невротических предрассуждений, потому что за него приходится заплатить не только ценой ненужных ограничении жизни, но в перспективе сами избегания принесут глубочайший ущерб гордости. Но невротик, конечно, не думает о перспективе. Его заботит сиюминутная опасность ошибки и осуждения. Если он не будет делать никаких попыток, это на нем не скажется. Он сумеет найти оправдание. По крайней мере, он успокоит себя мыслью, что если бы попытался, то мог бы сдать экзамены, найти лучшую работу, завоевать эту женщину. Часто это и более фантастичные мысли. "Займись я музыкой или писательством, я превзошел бы Шопена или Бальзака".
Во многих случаях избегания простираются до наших желаний; иными словами, они могут включать в себя наши желания. Я упоминала людей, которые считают позорным поражением не получить желаемого. Само желание тогда становится слишком большим риском. Однако такая узда на желания означает резкое ограничение нашей жизни. Иногда человеку приходится избегать также любой мысли, которая могла бы задеть его гордость. Самое значительное из подобных избеганий – это бегство от мыслей о смерти нестерпима сама идея, что придется состариться и умереть, как и прочие смертные. Дориан Грей Оскара Уайльда – художественное воплощение гордости вечной юностью.
Развитие гордости – логический исход, высшая точка и закрепление процесса, начатого погоней за славой. Сначала у человека возникают относительно безобидные фантазии, в которых он отводит себе величественную роль. Но он продолжает создавать свой идеальный образ, образ того человека, кем он "на самом деле" является, мог бы быть, должен быть. Затем совершается решительный шаг: подлинное я затушевывается и энергия самоосуществления переключается на воплощение в жизнь идеального образа себя. Требования являются его попыткой отстоять свое место в мире, место, адекватное значительности этого идеального образа и поддерживающее его. С помощью своих Надо он заставляет себя воплощать свое совершенство в действительность. И, наконец, он должен выработать систему личных ценностей, похожую на Министерство Правды в романе Джорджа Оруэлла "1984", определяющую, что любить и принимать в себе, что прославлять, чем гордиться. Но эта система ценностей обязательно должна также определять, что отвергать, презирать, ненавидеть, чего стыдиться, к чему испытывать отвращение. Одна система не может действовать без другой. Гордость и ненависть к себе неразделимы: это разные стороны единого процесса.

Глава 5


НЕНАВИСТЬ И ПРЕЗРЕНИЕ К СЕБЕ
Мы проследили, как невротическое развитие, начинаясь с самоидеализации, с неумолимой логикой шаг за шагом ведет к превращению системы ценностей в феномен невротической гордости. Это развитие на самом деле сложнее, чем было показано до сих пор. Оно усугубляется и осложняется другим, одновременно протекающим процессом, на вид противоположным, но сходным образом запущенным в ход самоидеализацией.
Попытаюсь объяснить вкратце. Когда человек смещает "центр тяжести" своей личности на идеальное я, он не только возвеличивает себя; в неизбежно неверной перспективе предстает перед ним и его наличное я: он сам, каким он является в настоящий момент, его тело, его сознание, здоровое и невротическое. Возвеличенное я становится не только призраком, за которым он гонится, оно становится мерой, которой мерится его наличное существо. И это наличное существо, рассматриваемое с точки зрения богоподобного совершенства, предстает таким невзрачным, что он не может не презирать его. Хуже того, динамически более важно, что человек, которым он является в действительности, продолжает мешать ему, причем значительно мешать в его погоне за славой, и поэтому он обречен ненавидеть "его", то есть – самого себя. И поскольку гордость и ненависть к себе на самом деле представляют одно целое, я предлагаю называть всю совокупность этих факторов обычным словом: гордыня. Однако ненависть к себе представляет собой совершенно новую для нас грань всего процесса, меняющую наш взгляд на него. Но мы намеренно откладывали до сих пор вопрос о ненависти к себе, чтобы сперва получить ясное представление о непосредственном влечении к воплощению в жизнь идеального себя. Теперь нам предстоит дополнить картину.
Неважно, насколько неистово наш Пигмалион пытается переделать себя в сверкающее, великолепное существо – его попытки обречены на неудачу. В лучшем случае он может устранить из поля своего зрения некоторые досадные расхождения с идеалом, но они продолжают лезть ему в глаза. Факт остается фактом – ему приходится жить с самим собой: ест ли он, спит, моется, работает или занимается любовью, он сам всегда тут. Иногда он думает, что все было бы гораздо лучше, если бы он только мог развестись с женой, перейти на другую работу, сменить квартиру, отправиться в путешествие; но от себя все равно не уйдешь. Даже если он функционирует, как хорошо смазанная машина, все равно остаются ограничения – времени, сил, терпения; ограничения любого человека.
Лучше всего ситуацию можно описать, представив, будто перед нами два человека. Вот уникальное, идеальное существо, а вот – чужой, посторонний человек (наличное я), который всегда рядом, всюду лезет, мешает, все путает. Описание конфликта, как конфликта между "ним" и "чужим", представляется вполне уместным, очень подходящим к тому, что чувствует наш Пигмалион. Более того, пусть даже он сбрасывает со счета фактические неувязки, как не относящиеся к делу или к нему самому, он никогда не сможет так далеко убежать от себя, чтобы "не отмечать"* их. Он может иметь успех, дела его могут идти очень неплохо, или он может уноситься на крыльях фантазии к сказочным достижениям, но он, тем не менее, всегда будет чувствовать себя неполноценным или незащищенным. Его преследует грызущее чувство, что он обманщик, подделка, уродец – чувство, которое он не может объяснить. Его глубинное знание о себе недвусмысленно проявляется в его сновидениях, когда он близок к себе настоящему. * См. "Невротическая личность нашего времени", где я использовала термин "отмечать" для описания того факта, что мы в глубине души знаем, что происходит, пусть даже происходящее и не достигает нашего сознания.
Наяву эта реальность вторгается болезненно и тоже узнаваема безошибочно. Богоподобный в своем воображении, он неловок в обществе. Он хочет произвести неизгладимое впечатление на этого человека, а у него трясутся руки, он заикается или краснеет. Ощущая себя героем-любовником, он может вдруг оказаться импотентом. Разговаривая в воображении с шефом как мужчина, в жизни он выдавливает только глупую улыбку. Изумительное замечание, которое могло бы повернуть спор и все раз и навсегда уладить, приходит ему в голову только на следующий день. Как ни хочется ему сравниться с сильфом в гибкости и изяществе, это никак не получается, потому что он переедает, и не в силах удержаться от этого. Наличное, данное в опыте я становится досадной, оскорбительной помехой, чужим человеком, с которым случайно оказалось связанным идеальное я, и оно оборачивается к этому чужаку с ненавистью и презрением. Наличное я становится жертвой возгордившегося идеального я.
Ненависть к себе делает видимым раскол личности, начавшийся с сотворения идеального я. Она означает, что идет война. И действительно, это – существенная характеристика каждого невротика: он воюет с самим собой. На самом деле, имеют под собой основу два различных конфликта. Один из них – внутри его гордыни. Как станет ясно позднее, это потенциальный конфликт между влечением к захвату и влечением к смирению. Другой, более глубокий конфликт, это конфликт между гордыней и подлинным собой. Подлинное я, хотя и оттесненное на задний план, подавленное гордыней при восхождении к власти, все еще потенциально могущественно и может при благоприятных обстоятельствах вновь войти в полную силу. Характеристики и фазы его развития мы обсудим в следующей главе.
Второй конфликт в начале анализа вовсе не очевиден. Но по мере того как слабеет гордыня и человек становится ближе к самому себе, начинает понимать, что он чувствует, знать, чего он хочет, постепенно отвоевывает свою свободу выбора, принимает решения и берет на себя ответственность, – противостоящие силы выстраиваются в боевом порядке. Начинается открытый бой гордыни с подлинным я. Ненависть к себе направляется уже не на ограничения и недостатки наличного я, а на вышедшие из подполья конструктивные силы подлинного я. Это конфликт большего масштаба, чем любой другой невротический конфликт, о котором говорилось до сих пор. Я предлагаю называть его центральным внутренними конфликтом.* * Вслед за доктором Мюриэл Айвимей (Muriel Ivimey).
Я бы хотела вставить здесь теоретическое замечание, помогающее более четкому пониманию конфликта. Когда ранее, в других моих книгах, я использовала термин "невротический конфликт", я имела в виду конфликт между двумя несовместимыми компульсивными влечениями. Но центральный внутренний конфликт – это конфликт между здоровыми и невротическими, конструктивными и деструктивными силами. Поэтому мы должны расширить наше определение и сказать, что невротический конфликт может быть как между двумя невротическими силами, так и между здоровыми и невротическими силами. Это важное различие не только в смысле прояснения терминологии. Есть две причины, по которым конфликт между гордыней и подлинным я обладает большей властью расколоть нас, чем другие конфликты. Первая причина – в различии между частичной и полной вовлеченностью в конфликт. По аналогии с государством, это различие между столкновением групповых интересов и гражданской войной. Вторая причина лежит в том факте, что за свою жизнь борется самая сердцевина нашего существа, наше подлинное я со своей способностью к росту.
Ненависть к подлинному я более удалена от осознания, чем ненависть к ограничениям наличного я, но она создает вечный подземный источник ненависти к себе, пусть даже на передний план выступает ненависть к ограничениям наличного я. Следовательно, ненависть к подлинному себе может проявляться почти в чистом виде, тогда как ненависть к наличному себе – всегда смешанное явление. Если, например, наша ненависть к себе принимает форму беспощадного осуждения за "эгоистичность", то есть за любую попытку сделать что-либо для себя, она, может быть (и даже наверное), является как ненавистью за несоответствие абсолюту святости, так и способом раздавить наше подлинное я.
Немецкий поэт Христиан Моргенштерн очень точно изобразил природу ненависти к себе в стихотворении "Растет моя горечь" (сборник "По многим путям". Мюнхен, 1921):
Я стану жертвой самого себя –

Во мне живет другой, тот, кем я мог бы быть,

И он меня пожрет в конце концов.

Он словно конь, что вскачь летя,

Волочит по земле беднягу, к нему привязанного,

Словно колесо, в котором я верчусь, не взвидя света.

Он фурии подобен, что вцепилась

В окаменевшую от страха жертву. Он – вампир,



Мне сердца кровь сосущий каждой ночью.
Поэт в немногих строках передал весь процесс. Мы можем, говорит он, возненавидеть себя обессиливающей и мучительной ненавистью, настолько деструктивной, что окажемся беспомощны против нее и можем физически себя разрушить. Но мы ненавидим себя не потому, что ничего не стоим, а потому, что нас тянет вылезти из кожи, прыгнуть выше головы. Ненависть, заключает поэт, происходит от расхождения между тем, кем я мог бы быть, и тем, что я из себя представляю. И это не просто раскол, это жестокая, убийственная битва.
Власть и упорство ненависти к себе удивительны даже для аналитика, знакомого с путями ее воздействия. Пытаясь найти причины ее глубины, мы должны понять ярость возгордившегося я, чувствующего, что наличное я на каждом шагу унижает его, мешает взлететь. Мы также должны принять во внимание, какое предельно важное значение имеет эта ярость. Ведь сколько бы невротик ни пытался относиться к себе, как к бесплотному духу, его жизнь и, следовательно достижение славы зависит от наличного я. Если он убьет ненавистное я, он убьет и возвышенное я, как Дориан Грей, вонзивший нож в свои портрет, отражающий его деградацию. Если бы не эта зависимость, самоубийство было бы логическим завершением ненависти к себе. На самом деле самоубийство случается сравнительно редко и происходит в результате сочетания факторов, из которых ненависть к себе – далеко не единственный. С другой стороны, зависимость делает ненависть к себе более жестокой и беспощадной, как это бывает в случае любой бессильной ярости.
Хуже того, ненависть к себе является не только результатом самовозвеличивания, но и служит для его поддержания. Точнее, она служит влечению воплотить идеальное я и обрести цельность на подобном возвышенном уровне, исключая все, что этому противоречит. Самое осуждение несовершенств подтверждает богоподобные нормы, с которыми человек себя отождествляет. Эту функцию ненависти к себе мы можем наблюдать при анализе. Когда мы открываем ненависть пациента к себе, у нас может возникнуть наивное ожидание, что пациент очень захочет от нее избавиться. Иногда подобная здоровая реакция действительно наблюдается. Но чаще мы встречаемся с двойственностью пациента. Он не может не признавать обременительность и опасность ненависти к себе, но может считать восстание против своего ярма более опасным. Он будет с большой убедительностью говорить о ценности высоких норм и опасности распуститься, относясь к себе снисходительно. Или же он постепенно откроет нам свое убеждение, что вполне заслуживает того презрения, с которым относится к себе, а такое убеждение указывает, что он еще не способен принять себя на более мягких условиях, чем его жесткие завышенные нормы.
Третий фактор, делающий ненависть к себе столь жестокой и беспощадной, мы уже упоминали. Это отчуждение от себя. Проще говоря, невротик не испытывает никаких чувств к себе. Прежде чем осознание того, что он ломает себя, приведет его к конструктивным шагам, он должен хотя бы почувствовать свои страдания, пожалеть себя. Или, беря иной аспект, он должен откровенно признаться себе в собственных желаниях, прежде чем осознание, что он сам себя фрустрирует, начнет беспокоить его или хотя бы интересовать.
Но сознается ли ненависть к себе? То, что выражено в "Гамлете", "Ричарде Третьем" или в приведенном выше стихотворении, не просто проницательный взгляд поэта на муки человеческой души. Многие люди в течение долгого или короткого промежутка времени переживают ненависть к себе или презрение к себе как таковое. В них может вдруг ярко вспыхнуть чувство "Я ненавижу себя" или "Я презираю себя", они могут быть в ярости на себя. Но такое яркое переживание ненависти к себе случается только в периоды несчастья и забывается, когда беда проходит. Как правило, вопрос о том, не были ли эти чувства или мысли чем то большим, чем временной реакцией на "неудачу", "глупость", ощущение плохого поступка или на осознание внутрипсихического препятствия, даже не возникает. Следовательно, не возникает и осознания гибельной и постоянной ненависти к себе.
Что касается формы ненависти к себе, выражающейся в самообвинениях, то степень ее осознания бывает настолько разной, что трудно делать какие то обобщения. Невротики, замкнувшиеся в скорлупе собственной правоты, так сильно заставляют замолчать голос самообвинении, что ничего и не достигает осознания. В противоположность им смиренный тип личности откровенно выражает свое чувство вины и высказывает упреки самому себе или выдает существование таких чувств постоянными извинениями или самооправданиями. Словом, индивидуальные отличия степени осознания весьма значительны. Позже мы обсудим их смысл и происхождение. Но из этого не следует делать вывод, что смиренный тип личности осознает свою ненависть к себе, потому что даже невротики, осознающие свои самообвинения, не осознают ни их силу, ни их разрушительный характер. Они не осознают и тщету самообвинений, а склонны считать их доказательством своей высокой нравственной чуткости. Они не сомневаются в их законности, и, фактически, не могут сомневаться, пока судят себя по меркам богоподобного совершенства.
Однако почти все невротики осознают результат ненависти к себе: чувство вины и неполноценности, чувство, что их что-то сдавливает и терзает. Но они ни в малейшей степени не сознают, что это они сами вызывают у себя эти мучительные чувства, сами так низко оценивают себя. И даже крохи имеющегося у них осознания может смести прочь невротическая гордость. Вместо того, чтобы страдать от чувства задавленности, они гордятся "отсутствием эгоизма", "аскетизмом", "жертвенностью", "верностью долгу", которые могут укрывать бездну грехов против самого себя.
Вывод, к которому мы приходим на основе этих наблюдении, состоит в том, что ненависть к себе по всей своей сути – бессознательный процесс. В конечном счете анализ показывает, что жизненно важно не сознавать его влияния. Это главная причина того, что основная часть процесса обычно выносится вовне, то есть переживается как происходящее не внутри самого индивида, а между ним и внешним миром. Мы можем грубо разделить вынесение вовне ненависти к себе на активное и пассивное. В первом случае это попытка развернуть ненависть наружу, направив ее на жизнь, судьбу, общественные институты или на людей. Во втором – ненависть продолжает быть направленной на самого человека, но переживается как идущая извне. В обоих случаях напряжение внутреннего конфликта ослабляется его превращением в межличностный. В дальнейшем мы обсудим особые формы, в которые может облекаться этот процесс и его влияние на межчеловеческие отношения. Я говорю о нем сейчас только потому, что многие виды ненависти к себе доступнее всего для наблюдения и описания в их экстернализованных формах.
Выражения ненависти к себе в точности те же, что и в межличностных отношениях. Покажем последние на историческом материале, еще свежем в нашей памяти. Гитлер ненавидел евреев, запугивал и обвинял их во всякой грязи, унижал их, поносил их публично, грабил и отнимал у них все, что только можно и как только можно, лишал надежды на будущее и в довершение систематически прибегал к пыткам и убийствам. В более цивилизованной и замаскированной форме мы можем наблюдать все эти выражения ненависти в повседневной жизни, в семьях или между соперниками.
Мы должны теперь изучить основные выражения ненависти к себе и их непосредственное влияние на индивида. Все они изображены великими писателями. В психиатрической литературе тоже большая часть представленных данных (со времен Фрейда) была описана как самообвинение, самоумаление, чувство неполноценности, неспособность радоваться, прямые саморазрушительные действия, мазохистские склонности. Но, помимо теории Фрейда об инстинкте смерти и ее разработок, проведенных Францем Александером и Карлом Меннингером,* не было предложено ни одной современной теории, которая могла бы объяснить этот феномен. Однако теория Фрейда, хотя и работающая со сходным клиническим материалом, основана на совсем иных предпосылках, чем наши, что в корне меняет понимание рассматриваемых проблем и терапевтический подход к ним. Эти различия будут рассмотрены далее. * Ф.Александер "Психоанализ личности в целом" (Franz Alexander "The psychoanalysis of the Total Personality"). 1930. К.Меннингер. "Человек против себя" (Karl A. Menninger "Man Against Himself"). 1938.

Каталог: book -> common psychology
common psychology -> На подступах к психологии бытия
common psychology -> А. Н. Леонтьев Избранные психологические произведения
common psychology -> Л. Я. Гозман, Е. Б. Шестопал
common psychology -> Конрад Лоренц
common psychology -> Мотивация отклоняющегося (девиантного) поведения 12 общие представления одевиантном поведении и его причинах
common psychology -> Берковиц. Агрессия: причины, последствия и контроль
common psychology -> Оглавление Категория
common psychology -> Учебное пособие Москва «Школьные технологии»
common psychology -> В психологию
common psychology -> Александр Романович Лурия Язык и сознание


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   36


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2017
обратиться к администрации

    Главная страница