Борьба за самоосуществление



страница28/36
Дата21.05.2016
Размер5.14 Mb.
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   36
Несмотря на сужение поля деятельности, многие такие люди способны к ежедневной работе. Но она обычно ощущается как обуза, поскольку сила внутренней инерции препятствует ее выполнению. Инерция становится особенно заметной, как только работа накапливается, требует инициативы или включает борьбу за что-то или против чего-то. Мотивация к выполнению рутинной работы обычно смешанная. Помимо экономической необходимости и традиционных Надо, часто присутствует еще и потребность быть нужным людям, самому оставаясь замкнутым и отчужденным. Кроме того, повседневная работа может быть средством отделаться от ощущения тщетности, охватывающего их, когда они остаются предоставленными самим себе. Они часто не знают, что делать в свободное время. Отношения с людьми слишком натянутые, чтобы приносить удовольствие. Им нравится быть себе хозяином, но они непродуктивны. Даже чтение книг может встречать внутреннее сопротивление. И вот они мечтают, думают, слушают музыку, любуются природой, если это доступно без усилий. Они, как правило, не знают о своем тайном страхе перед ощущением тщетности, но автоматически так организуют свою работу, чтобы оставаться самому по себе не получалось.
Наконец, инерция и сопровождающее ее отвращение к регулярной работе могут пересилить. Если у них нет финансовых средств, они делают случайную работу или опускаются до паразитического существования. А если есть небольшие средства, то они лучше сведут свои потребности к самому необходимому, чтобы чувствовать себя свободным делать, что хочется. Но то, что они делают, носит, скорее, характер хобби. Или же они погружаются в полную лень. Этот исход представлен нам талантом Гончарова в его незабываемом Обломове, которому лень было даже туфли обуть. Его друг уговаривает его ехать за границу, занимается всеми приготовлениями, до последней мелочи. В воображении Обломов уже видит себя в Париже, в горах Швейцарии, и мы с замиранием сердца ждем: поедет или не поедет? Конечно, никуда он не едет. Каждый день куда-то отправляться, получать все новые впечатления – это для него одно беспокойство, слишком большая морока.
Даже не доходя до таких крайностей, всепоглощающая инертность грозит опасностью опуститься, как это происходит с Обломовым и его слугой. (Здесь эта группа переходит к "барахтанью в луже" третьей группы.) Она опасна еще и потому, что может выйти за пределы сопротивления тому, чтобы что-то делать, и человеку становится лень уже и думать и чувствовать. Мысли и чувства становятся чистыми ответными реакциями. Остатки мысли могут зашевелиться от разговора, от замечаний аналитика, но нет энергии, чтобы мысль ожила, и ее струйка иссякает. Остатки чувств, положительных или отрицательных, могут всколыхнуться от визита или письма, но так же затихают, рано или поздно. Письмо может вызвать желание ответить на него; но если это не делается сразу, то и забывается. Инерция мысли хорошо видна при анализе и часто очень мешает работе. Становятся трудны простые мыслительные операции. Что обсуждалось в прошлый раз – забывается, не в силу особого "сопротивления", но потому что пациент складывает содержание беседы у себя в голове, как будто чужое барахло. Иногда он чувствует себя беспомощным и запутавшимся при анализе, как при чтении или обсуждении каких-то трудных вещей, потому что напряжение, требующееся для сопоставления данных, слишком велико. У одного пациента образ такого бесцельного блуждания возник в сновидении, где он оказывался то там, то здесь – в разных местах по всему свету. У него не было намерения отправляться ни в одно из этих мест; он не знал, ни как он туда попал, ни как выберется оттуда.
Чем шире распространяется инертность, тем больше она захватывает чувства пациента. Ему становятся нужны сильные стимулы, чтобы вызвать ответные чувства вообще. Прекрасные деревья в парке больше не возбуждают никаких чувств, ему требуется к ним роскошный закат. Такая лень чувств содержит и трагический элемент. Как мы видели, "ушедший в отставку" сильно ограничивает свою открытость, чтобы сохранить нетронутой искренность своих чувств. Но если процесс доходит до крайности, то мертвеет именно та свежесть, которую ему хотелось сохранить. Следовательно, при параличе его эмоциональной жизни он страдает от омертвения чувств больше других, и это может быть именно то обстоятельство, которое ему действительно хотелось бы изменить. По мере продвижения анализа у него временами возникает впечатление, что когда он более активен, его чувства как будто оживают. Но и тут он не соглашается признать, что его эмоциональное омертвение – не что иное, как выражение всепоглощающей инертности, и, следовательно, может измениться только вместе с ее уменьшением.
Если сохраняется какая-то активность, и условия жизни вполне сносные, картина "упорной отставки" может оставаться неизменной. Так уж неудачно складываются многие качества этого типа личности, его запреты на стремления и ожидания, его отвращение к переменам и внутренней борьбе, его способность примиряться с положением вещей. Однако против них воюет один беспокойный элемент – зов свободы. На самом деле "отставка" – это подавленный бунт. Пока что в нашем исследовании мы видели выражение этого бунта в пассивном сопротивлении внутреннему и внешнему давлению. Но оно в любой момент может превратиться в открытый бунт. Случится ли это на самом деле, зависит от соотношения сил склонности к захвату и к смирению и от того, в какой степени ему удалось спастись от омертвения. Чем сильнее его тенденция к захвату, чем больше он – живой человек, тем легче возникнет в нем недовольство ограниченностью своей жизни. Если преобладает недовольство внешней ситуацией, тогда перед нами "бунт против". Если преобладает недовольство собой, это "война за".
Окружающая ситуация (дом, работа) может стать настолько неудовлетворительной, что человек, наконец, перестает с ней мириться и в той или иной форме открыто восстает против нее. Он может уйти из дому или с работы и стать воинственно агрессивным по отношению ко всем знакомым и незнакомым, ко всем соглашениям и общественным институтам. Его установка: "Наплевать мне, чего вы от меня ждете и что обо мне думаете" Это может выражаться более или менее светским путем или в более или менее оскорбительной форме. Это очень интересный ход развития с точки зрения интересов общества. Если такой бунт направлен в основном вовне, это – неконструктивный шаг, который уводит его еще дальше от самого себя, хотя и высвобождает его энергию.
Однако бунт может быть внутренним и направленным в основном на внутреннюю тиранию. Тогда, в определенных пределах, он может послужить освобождению. В таких случаях чаще идет постепенное развитие, чем бурное восстание, происходит, скорее, эволюция, чем революция. Человек все сильнее страдает от своих оков. Он понимает, в какую дыру себя загнал, как мало ему нравится его образ жизни, насколько он подлаживается под правила, как мало, на самом деле, ему важны окружающие, их житейские и нравственные стандарты. Он больше и больше склоняется к тому, чтобы стать "самим собой", то есть, как мы раньше говорили, любопытной смесью протеста, тщеславия и искренности. Освобождается энергия, и он может делать то, что позволяет ему его одаренность. В повести "Луна и грош" Сомерсет Моэм описал этот процесс в развитии характера художника Стрикленда. И кажется, что и сам Гоген, с которого грубо нарисован этот персонаж, и другие художники прошли эту эволюцию. Естественно, цена ее определяется искусством художника и его одаренностью. Излишне говорить, что это не единственный путь к созданию чего-то. Это один из путей, которым творческие способности, задавленные прежде, могут освободиться для их выражения.
Такое освобождение, тем не менее, ограниченное. Те, кто достиг его, по-прежнему несут клеймо "отставки". Они по-прежнему тщательно охраняют свою отчужденность. Общее их отношение к миру по-прежнему оборонительное или воинственное. Они по-прежнему равнодушны к личной жизни, за исключением вопросов, касающихся их работоспособности, которая, поэтому, может принять характер одержимости. Все это указывает, что они не разрешили свои конфликты, а нашли лишь работающее компромиссное решение.
Этот процесс может произойти и во время анализа. А поскольку он приносит, в конце концов, заметное освобождение, некоторые аналитики* считают его самым желательным исходом. Мы, однако, не должны забывать, что это лишь частичное решение. Проработав всю структуру "ухода в отставку", мы можем не только освободить творческую энергию, но и сделать человека свободным для лучших отношений с самим собой и другими. * См. Дениел Шнайдер. "Действие невротического стереотипа, невротическое искажение творческой способности и сексуальности". Доклад в Нью-Йоркской медицинской академии (Daniel Schneider. "The Motion of the Neurotic Pattern. Its Distortion of Creative Mastery and Sexual Power", 1943).
Теоретически исход активного бунта демонстрирует решающую роль, которую зов свободы имеет в структуре "ухода в отставку", и его связь с охраной автономности внутренней жизни. И напротив, чем больше человек отчуждается от самого себя, тем меньше значит для него свобода, как мы сейчас увидим. Уходя от внутренних конфликтов, от активной жизни, от активной заинтересованности в своем развитии, человек рискует уйти и от глубоких чувств. Ощущение тщеты, составляющее проблему уже при "упорной отставке", перерастает тогда в ужас пустоты, сводящий с ума. Обуздание стремлений и целенаправленной деятельности приводит к утрате направления в жизни, к движению по воле волн, куда понесет поток. Настаивая на том, чтобы жизнь была легкой, без боли и трений, можно развратиться, особенно если уступить искушению деньгами, успехом, престижем. "Упорная отставка" означает жизнь, полную ограничений, но не безнадежную; человеку все же есть, чем и для чего жить. Но когда теряются из поля зрения глубина и автономность своей собственной жизни, негативные стороны "ухода в отставку" остаются, тогда как позитивные теряют свою ценность. Только тогда "уход в отставку" становится безнадежным. Человек смещается на обочину жизни. Это характеризует последнюю группу, "барахтающуюся в луже".
Человек, оторванный от себя, словно центробежной силой, теряет и глубину и силу чувств. Его отношение к людям становится неразборчивым. Любой становится "очень хорошим другом", "таким славным парнем", или "отличной девчонкой". Но с глаз долой – из сердца вон. Интерес к ним утрачивается при малейшей провокации, он даже не пытается разобраться, что же там случилось. Отчужденность превращается в безразличие.
И радости становятся мелкими. Сексуальные похождения, еда, выпивка, сплетни, игра или политические махинации становятся основным содержанием его жизни. Он утрачивает чувство главного, настоящего. Интересы становятся поверхностными. У него больше нет своих суждений или убеждений; вместо них он довольствуется сегодняшним мнением. Он трепещет в благоговейном страхе перед тем, что "люди подумают". Вместе с тем, он теряет веру в себя, в других, в любые ценности. Он становится циничным.
Можно выделить три формы "жизни в луже", отличающиеся друг от друга некоторыми акцентами. В первой значение придается "веселью", тому, чтобы хорошо провести время. Со стороны это может выглядеть как вкус к жизни, противоречащий основной характеристике "ухода в отставку", не-хотению. Но движущий мотив здесь – не достижение удовольствия, а необходимость стряхнуть с себя гнетущее ощущение пустоты, забыться, рассеяться среди забав. В "Харперз Мэгэзин"* я нашла стихотворение под названием "Палм Спрингз", рисующее этот поиск развлечений у праздного класса.
Как хочу я туда,

Где веселье всегда,

Где девчонки одеты как надо.

Где умишки молчат,

А деньжонки шуршат

На полу, на столах и в карманах. * Из статьи "Палм Спрингз: ветер, песок и звезды". Кливленд Амори.


Конечно, это мечты богатых бездельников, но они распространяются и на людей с доходом ниже среднего. В конце концов, это вопрос кошелька, ищут ли "веселья" в дорогом ночном клубе, на коктейле, театральном вечере или собираются у кого-то дома, чтобы выпить, поиграть в карты, поболтать. Можно собирать марки, стать гурмэ, ходить в кино, и все это прекрасно, если это не единственное реальное содержание жизни. Общество не обязательно: можно читать фантастику, слушать радио, смотреть телевизор, мечтать. Если развлекается компания, то строжайше избегают двух вещей: нельзя ни на секунду оставаться одному, и нельзя заводить серьезных разговоров. Последнее считается дурными манерами. Цинизм прикрыт тонкой пленкой "терпимости" или "широты взглядов".
Во второй группе предпочтение отдается престижу или случайному успеху. Запрет на стремления и усилия, характеризующий "уход в отставку" здесь не снимается. Мотивация смешанная. Отчасти это желание иметь много денег, что облегчит жизнь. Отчасти это потребность искусственным путем поднять самооценку, которая у всей группы "барахтающихся в луже" стремится к нулю. Однако с утратой внутренней независимости этого можно достичь, только подняв себя в глазах других. Кто-то пытается написать книгу: вдруг выйдет бестселлер; кто-то женится на деньгах; кто-то вступает в политическую партию, членство в которой обещает какие-то преимущества. В общественной жизни погоня идет не за весельем, а за престижем: принадлежностью к определенному кругу, возможностью посещать определенные места. Единственная моральная заповедь – не быть дураком; уметь изворачиваться, не попадаясь. Джордж Элиот дает нам в "Ромоле" блестящий портрет оппортуниста, человека случая, в фигуре Тито. Мы видим, как он уворачивается от конфликтов, ищет легкой жизни, отсутствия обязательств и постепенно нравственно опускается. Последнее не случайно, этого не может не произойти, если нравственное чутье все слабеет и слабеет.
Третья форма – это "хорошо смазанная машина". Здесь потеря подлинных мыслей и чувств приводит к расплющиванию личности, мастерски описанном Марканом у многих его персонажей. Такой человек уже легко прилаживается к другим и усваивает их правила и условные соглашения. Он чувствует, думает, делает, верит в то, чего от него ждут или считают правильным окружающие. Эмоциональная омертвелость здесь не больше, а просто заметнее, чем в остальных двух группах.
Фромм* хорошо описал эту сверхприспособленность и увидел ее социальное значение. Если включить сюда, как мы и должны, остальные две формы "барахтанья в луже", это значение тем больше, что такой образ жизни отнюдь не редок. Фромм правильно указал, что эта картина отличается от обычного течения неврозов. Невротика очевидным образом влекут по жизни и мучают его конфликты; а это – другие люди. У них часто нет и особых "симптомов", вроде тревоги и депрессии. Впечатление вкратце таково, что они не страдают от нарушений, а им словно недостает чего-то. Фромм заключает, что это скорее дефектное состояние, чем невротическое. Он рассматривает этот дефект не как прирожденный, а как результат того, что точность была сломлена с детства силой. "Дефектность" Фромма и мое "барахтанье в луже" могут показаться лишь разными названиями, но, как это часто бывает, разница в терминологии вытекает из разного осмысления явления. Если подумать, то трактовка Фромма вызывает два интересных вопроса: правда ли, что "барахтанье в луже" – состояние, не имеющее ничего общего с неврозом, или же это исход описанного мной процесса? И второй: на самом ли деле люди, "барахтающиеся в луже", лишены глубины, нравственного чувства, независимости? * Э.Фромм. "Индивидуальные и социальные корни невроза", 1944.
Эти вопросы взаимосвязаны. Давайте посмотрим, что нам покажет аналитическое наблюдение. Оно возможно, поскольку эти люди иногда приходят к аналитику. Конечно, если процесс дошел полностью до "барахтанья в луже", стимулов для терапии у них уже не остается. Но когда дело не зашло еще так далеко, они могут обратиться по поводу психосоматического расстройства, либо повторяющихся неудач, затруднений в работе и усиливающегося чувства тщеты. Они, возможно, чувствуют, что катятся вниз, и это нарушает их покой. Наше первое впечатление при их анализе, что это просто праздный интерес. Они скользят по поверхности, им не хватает психологического любопытства, у них на все готово простое объяснение, а интересны им чисто внешние вещи, связанные с деньгами или престижем. Все это наводит на мысль, что есть нечто большее в их истории, чем-то, на что наталкивается взгляд. Как описывалось выше, в рамках общего движения к "отставке", в их жизни был период, в подростковом возрасте или в юности, когда у них были активные стремления, а потом они пережили эмоциональный дистресс. Это не только положило начало их состоянию гораздо позже, чем предполагает Фромм, но и указывает на то, что оно – исход невроза, проявившегося в то время.
По мере продвижения анализа становится заметно удивительное расхождение между их явью и снами. Сны недвусмысленно обнажают эмоциональную глубину и потрясение. Эти сновидения, и часто они одни, раскрывают глубоко похороненную печаль, ненависть к себе и другим, жалость к себе, отчаяние, тревогу. Другими словами, под гладкой поверхностью есть мир конфликтов и страстей. Мы пытаемся разбудить их интерес к своим сновидениям, но они силятся не обращать на них внимания. Они живут в двух мирах, почти не сообщающихся. Более и более мы понимаем, что не поверхностность им свойственна, а страстное желание держаться подальше от собственной глубины. Они бросают туда беглый взгляд и плотно захлопывают дверь, будто ничего не случилось. Немного позже чувства могут неожиданно всплыть в их яви из заброшенных глубин души; и тогда какое-то воспоминание заставляет плакать, вдруг появляется ностальгия или религиозные чувства – и опять исчезают. Эти наблюдения, подтверждаемые дальнейшей аналитической работой, противоречат концепции "дефектности" и указывают на целенаправленное бегство от внутренней жизни
Рассматривая "барахтанье в луже" как неудачный исход невротического процесса, мы получаем менее пессимистический настрой, как в смысле профилактики, так и терапии. "Жизнь в луже" сейчас так распространена, что весьма желательно было бы распознавать это нарушение вовремя, чтобы предотвратить такой ход развития. Профилактика его совпадает с превентивными мерами по отношению к неврозу вообще. Была проделана уже большая работа, но еще больше нужно и, видимо, можно сделать, особенно в школах.
Для любой терапевтической работы с "ушедшими в отставку" пациентами первое требование – признать их состояние невротическим нарушением, а не отбрасывать его, как особенность конституции или культуры. Последняя концепция подразумевает, что изменить его нельзя, или же, что это проблема не для психиатров. До сих пор она менее изучена, чем другие невротические проблемы. Возможно, что она вызывает меньший интерес по двум причинам. Многие нарушения, присущие этому процессу, хотя и могут сузить жизнь человека, наступают довольно незаметно, и потому не так уж настоятельно требуют печения. С другой стороны, грубые нарушения, которые могут возникнуть на этом фоне, не связаны с основным процессом. Единственный фактор процесса, с которым близко знакомы психиатры, это отчужденность, (отрешенность). Но процесс "ухода в отставку" заключает в себе гораздо больше проблем и создает гораздо больше трудностей при лечении. И с ними можно успешно справляться, только полностью понимая их динамику и значение.

Глава 12


НЕВРОТИЧЕСКИЕ ИСКАЖЕНИЯ ОТНОШЕНИЯ К ЛЮДЯМ
Хотя в этой книге основное внимание уделяется внутрипсихическим процессам, мы не можем описывать их отдельно от межличностных. Сделать этого мы не можем потому, что, на самом деле, между теми и другими идет постоянное взаимодействие. Даже вначале, говоря о погоне за славой, мы видели, что такие ее элементы, как потребность быть выше других или торжествовать над ними, напрямую связаны с межличностными отношениями. Невротические требования, вырастая из внутренних потребностей, в основном направлены на других. Мы не можем обсуждать невротическую гордость без тех последствий, которые имеет для отношений с людьми ее уязвимость. Мы видели, что каждый отдельный внутрипсихический фактор может быть вынесен вовне, и как радикально этот процесс изменяет нашу установку по отношению к другим. Наконец, мы обсуждали более специфические формы отношения к людям, свойственные главным решениям внутренних конфликтов. В этой главе я хочу вернуться от частного к общему и сделать краткий систематический обзор того, как наша гордыня влияет на наше отношение к другим.
Начать с того, что гордыня отдаляет невротика от других, делая его эгоцентричным. Чтобы быть правильно понятой: под эгоцентричностью я понимаю не эгоизм или себялюбие в смысле интереса лишь к собственной выгоде. Невротик может быть невероятно себялюбивым или начисто лишенным себялюбия – в себялюбии нет ничего характерного для невроза вообще. Но он всегда эгоцентричен в смысле замкнутости на самом себе. Его эгоцентризм вовсе не очевиден: он может быть "одиноким волком" или жить другими и ради других. Тем не менее, в любом случае он живет своей личной религией (верой в свой идеальный образ), подчиняется своим собственным законам (своим Надо) за колючей проволокой своей гордыни и сам себя стережет от опасностей, грозящих снаружи и изнутри. В результате он не только более изолирован эмоционально, но ему становится все труднее увидеть в другом человеке личность со своими правами, отличную от него самого. Все его внимание уходит на главную его заботу – на него самого.
Образы других поэтому туманятся, хотя еще не искажаются. Но есть и другие грани его гордыни, которые еще более резко препятствуют ему в том, чтобы увидеть других людей такими, как они есть, и отвечают за несомненное искажение его представлений о них. Мы не отделаемся от этой проблемы, сказав уклончиво, что, конечно же, наша концепция другого туманна в той же степени, что и наша концепция самого себя. Это, в первом приближении, правильное предположение, но только в первом, поскольку здесь проводится прямая параллель между искаженным видением себя и искаженным видением других. Мы получим более точную и полную картину искажений образов других, если исследуем, какие грани гордыни порождают эти искажения.
Искажения действительности появляются отчасти потому, что невротик видит других в свете потребностей, порожденных гордыней. Эти потребности могут быть направлены на других людей или повлиять на отношение к ним непрямым образом. Его потребность в восхищении превращает их в восхищенную публику. Его потребность в помощи волшебника наделяет их загадочными магическими способностями. Его потребность оказаться правым делает их неправыми и грешными. Его потребность в торжестве делит их на последователей и соперников-интриганов. Его потребность обижать других, оставаясь безнаказанным, делает их "невротиками". Его потребность умалить себя превращает их в гигантов.
И наконец, он видит других в свете своего вынесения во вне (проекций). Он не воспринимает своей собственной самоидеализации; вместо этого он идеализирует других. Он не воспринимает своей собственной тирании; это другие его тиранят. Самую большую роль в отношении к другим играет вынесение вовне ненависти к себе. Если это преимущественно активная тенденция, он склонен видеть других как жалких и ничтожных людишек. Если что-то идет не так, это они виноваты. Они должны быть совершенными. Верить им нельзя. Нужно их изменить и переделать. Поскольку это бедные, заблуждающиеся смертные, он, как Бог, должен отвечать за них. В случае преобладания пассивной тенденции другие – это судьи, готовые обвинить его и вынести приговор. Они держат его в рабстве, издеваются над ним, принуждают и запугивают его. Они его не любят, он им не нужен. Он должен их умасливать и соответствовать их ожиданиям.
Вероятно, вынесение вовне – самый влиятельный среди всех факторов, искажающих взгляд невротика на других. И увидеть его у себя ему труднее всего. Ибо, по его же собственному опыту, другие и есть такие, какими он видит их в свете своего вынесения вовне, а он просто отвечает им в соответствии с тем, что это за люди. Он не понимает, что фактически отвечает тому, что сам сказал за другого.
Вынесение вовне тем труднее увидеть, что оно часто смешивается с его реакциями на других на почве его потребностей или фрустрации этих потребностей. Было бы неоправданным обобщением заявить, например, что все раздражение на других, по сути, – вынесение вовне нашей злости на себя. Только тщательный анализ конкретной ситуации позволит нам различить, на самом ли деле человек разъярен на себя, и в какой степени, или же он действительно сердится на других, скажем, за фрустрацию своих требований. И наконец, его раздражение несомненно может проистекать из обоих источников. Когда мы анализируем себя или других, мы всегда обязаны уделить беспристрастное внимание обеим возможностям, то есть не должны склоняться исключительно к одному или другому объяснению. Только тогда мы постепенно увидим, как и до какой степени оба источника влияют на наше отношение к другим.

Каталог: book -> common psychology
common psychology -> На подступах к психологии бытия
common psychology -> А. Н. Леонтьев Избранные психологические произведения
common psychology -> Л. Я. Гозман, Е. Б. Шестопал
common psychology -> Конрад Лоренц
common psychology -> Мотивация отклоняющегося (девиантного) поведения 12 общие представления одевиантном поведении и его причинах
common psychology -> Берковиц. Агрессия: причины, последствия и контроль
common psychology -> Оглавление Категория
common psychology -> Учебное пособие Москва «Школьные технологии»
common psychology -> В психологию
common psychology -> Александр Романович Лурия Язык и сознание


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   36


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2017
обратиться к администрации

    Главная страница