Чувства как литературно-культурный код в поэзии Осипа Мандельштама



Дата22.05.2016
Размер102 Kb.


Мария Кшондзер, литературное общество «Арион»

(Любек, Германия)



mkkshondzer@googlemail.com
Чувства как литературно-культурный код в поэзии

Осипа Мандельштама
Литературно-культурный код в поэзии дает возможность выражать глубинные смыслы не только через понятия, а посредством чувств как особого вида эмоциональных переживаний, носящих отчетливо выраженный предметный характер и отличающихся сравнительной устойчивостью.

Творчество Мандельштама полно противоречий, недосказанности, таинственной невыразимости. Несколько отстраненный взгляд, сознательное устранение личностного начала в стихах, «безъязыкость», т.е. нежелание высказывать сокровенные чувства, не поддающиеся однозначным оценкам – все эти черты поэтики Мандельштама создают особый мир поэта, в котором высшее и главное место среди «незыблемой шкалы ценностей» занимает образ художника-творца.

Сам Мандельштам охарактеризовал акмеизм как «тоску по мировой культуре». Эта формула как нельзя больше подходит к его собственному творчеству, ибо пласты, составляющие поэтический мир Мандельштама, не самоцель для него, а способ выражения своего восприятия мира. Однако это ни в коей мере не означает, что поэт лишен творческой индивидуальности, наоборот, все его творчество проникнуто стремлением к осознанию подлинных, а не мнимых ценностей в искусстве и определению места художника в мире.

Ощущение своей сопричастности к мировой художественной культуре открыто звучит в стихотворении «Я не слыхал рассказов Оссиана» (1914), в котором поэт воспринимает себя преемником «блаженного наследства» чужих певцов:

Я получил блаженное наследство-

Чужих певцов блуждающие сны…

И не одно сокровище, быть может,

Минуя внуков, к правнукам уйдет,

И снова скальд чужую песню сложит

И как свою ее произнесет.1

Эти строки, ставшие во многом программными для поэта, позволяют в какой-то мере проникнуть в его внутренний мир и попытаться понять неоднозначность и антиномичность его поэзии, ее внешнюю отстраненность и кажущуюся отчужденность от собственного «я».

Стихи Мандельштама воздействуют одновременно на сознание и подсознание, вызывая в каждом читателе индивидуальные ассоциации, поэтому существует столько различных интерпретаций его произведений.



Эмоциональная сфера глубоко запрятана в творчестве Мандельштама, у него почти нет так называемой любовной лирики, но любовь в широком смысле как культурный код растворена во всей его поэзии, она явственно ощущается на подтекстовом уровне. Любовные стихи Мандельштама это, по справедливому мнению Ирины Бушман, «не прямое объяснение в любви, а портрет, набросок, сделанный любящей рукой, тревога за любимое существо»2, предметом изображения становится «не сама страсть, а страх перед ее силой, не сама любовь, а сложный комплекс чувств, возникающих вокруг нее».3

Однако само понятие любви как эмоциональной категории явственно присутствует в лирике поэта. Слово «любовь» имеет в его творчестве расширительный смысл: это не столько плотская любовь, хотя именно чувственной любви посвящены сильнейшие стихи Мандельштама, великолепнейшие образцы любовной лирики 20 века (Я наравне с другими, Мастерица виноватых взглядов и др.). В большинстве стихотворений раннего периода (Камень и Tristia) любовь неразрывно связана с ощущением себя частицей мироздания, с осознанием своей таинственной связи с миром и в то же время с пониманием своей обреченности и одиночества во вселенной.

Эмоциональное состояние героя постоянно меняется, он мечется между отрицанием и утверждением, не случайно поэзии Мандельштама свойственно соединение как бы несоединимых понятий и чувств. Красота и увядание, молчание и слово, принятие жизни и отторжение от нее, жизнь и смерть сосуществуют в творчестве поэта как равновеликие составляющие, объединенные общим чувством вселенской любви и непостижимости бытия. Предельная эмоциональность и одновременно холодная рассудочность, «строгое равновесие чувств и мысли, философия чувства без утраты самого чувства, без впадения в разъедающий анализ» таковы два полюса, составляющие художественный мир Мандельштама, в котором по законам его поэтики сверхчувственность мира и его материальность могут сосуществовать только благодаря неповторимой творческой индивидуальности автора.

Уже в первых стихах из Камня можно проследить, как «невыразимая печаль», грусть и разочарование кристаллизуются в новый образ мира, в котором господствует любовь, несмотря ни на что:

О, вещая моя печаль,

О, тихая моя свобода

И неживого небосвода

Всегда смеющийся хрусталь!4
Ни о чем не нужно говорить,

Ничему не следует учить,

И печальна так и хороша

Темная звериная душа5
Я счастлив жестокой обидою,

И в жизни, похожей на сон,

Я каждому тайно завидую

И в каждого тайно влюблен.6
За радость тихую дышать и жить

Кого, скажите, мне благодарить?

На стекла вечности уже легло

Мое дыхание, мое тепло.7
Я от жизни смертельно устал,

Ничего от нее не приемлю,

Но люблю мою бедную землю

Оттого, что иной не видал.8
В критической литературе о творчестве Мандельштама неоднократно отмечалось, что многие его стихи содержат в себе отрицание: «невыразимая печаль», «ни о чем не нужно говорить», «мы напряженного молчанья не выносим». Действительно, в «Камне» можно найти множество примеров переживания как отрицания, понятия- архетипы «неизбежность», «невыразимость», неустойчивость, непонимание, неосуществимость мечты, недостижимость идеала являются одними из главных составляющих образного мира поэта, они создают ощущение непостижимости бытия, его иллюзорности и таинственности. Лирический герой как бы отстранен, он существует вне времени и пространства и одновременно в вечности. Не случайно большинство стихотворений Камня обращено к античной тематике, однако античность была для поэта не самоцелью, а способом осмысления современности.

В этой связи представляет большой интерес стихотворение Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Это одно из самых сложных для интерпретации стихов Мандельштама. Тонкий и глубокий анализ данного стихотворения9 еще раз убеждает в неоднозначности и многослойности поэзии Мандельштама. Упоминание античных реалий в контексте стихотворения позволяет отнести его к так называемым «эллинистическим» стихам, однако Эллада, Гомер, перечень кораблей, Троя, ахейские мужи это только поверхностный слой, за которым открываются глубинные смыслы. Стихотворение, безусловно, о любви, но любовь у Мандельштама, как уже отмечалось, существует в тесном переплетении с поэзией, историей, философией, природой, более того, у Мандельштама «все движется любовью», и если подходить к анализу под этим углом зрения, то непонятные и несоединимые на первый взгляд понятия и категории (бессонница, море, Гомер, журавлиный клин) выстраиваются в один ассоциативный ряд. Поэт пытается сделать выбор между поэзией, воплощенной в молчаливом Гомере, и природой, отраженной в образе морской стихии, которая, «витийствуя, шумит и с тяжким грохотом подходит к изголовью», мешая заснуть. В этом противостоянии побеждает любовь, которая способна творить чудеса во все времена.

Другой аспект чувства как культурно-духовного кода можно наметить в творчестве Мандельштама в контексте религиозной проблематики. Отношение поэта к религии, так же, как и к античной мифологии, не каноническое, а сугубо личностное, это интимное переживание, которое непосредственно связано с внутренним миром художника-творца. Характерным образцом такого взаимопроникновения религиозно-философской и любовной в широком смысле тематики являетcя стихотворение И поныне на Афоне (1915). Непосредственным поводом к его написанию стал разгром секты имябожцев, возникшей на Афоне в 1910 году. Согласно учению этой секты, имя Божие непроизносимо и сокровенно, упоминать его всуе нельзя. В России члены секты преследовались, однако Мандельштам сочувственно относился к религиозной ереси, расширительно понимая под ересью нечто запретное и поэтому прекрасное. Эта мысль отчетливо звучит в двух последних строфах стихотворения, где автор прямо проводит параллель между ересью и любовью, называя любовь «прекрасной ересью»:

Всенародно, громогласно

Чернецы осуждены;

Но от ереси прекрасной

Мы спасаться не должны.



Каждый раз, когда мы любим,

Мы в нее впадаем вновь.

Безымянную мы губим

Вместе с именем любовь.10
В данном контексте любовь понимается расширительно: как любовь земная и одновременно любовь к богу, которая погибает, будучи названной. Градации между земной и небесной любовью стираются, эти понятия как бы идентифицируются, ибо земная любовь приближается к небесной и становится такой же сокровенной. В том же ключе рассматривается данная тема и в стихотворении Образ твой, мучительный и зыбкий (1912), в котором религиозный смысл растворяется в общечеловеческом, однако библейский запрет на упоминание всуе имени Божьего становится для Мандельштама нравственной категорией, определившей его философское осмысление мира, в котором реальное обретение и называние сокровенных чувств приводит к их гибели.

Здесь мы сталкиваемся с еще одной ипостасью творчества Мандельштама, непосредственно связанной с темой нашего исследования. Это проблема слова и молчания, являющаяся одной из основополагающих в его поэзии. Молчание в поэзии – это высшее проявление духовного общения, в котором смысл становится важнее слова. Возможно, в этом парадоксе и заключена вся прелесть и непостижимость поэтического творчества. В стихотворениях Невыразимая печаль, Ни о чем не нужно говорить и особенно в Silentium молчание становится высшим проявлением эмоций, в нем находят выражение совершенно противоположные и, казалось бы, несовместимые чувства и явления: «сладкая истома», «темная звериная душа», «музыка и слово», «светлый» и в то же время «безумный» день. «Первоначальная немота» для поэта равносильна первооснове жизни, чистой, как «кристаллическая нота», и естественной, как Афродита, вышедшая из морской пены.

По законам поэтики Мандельштама, «слово, рождающееся из межличностного молчания»11, приобретает в стихотворении новое значение и включается в новую систему ценностей.

Категория молчания у Мандельштама тесно связана с философскими понятиями забвения и узнавания. В статье Слово и культура Мандельштам говорит о внутреннем образе, который затем воплощается в словесную форму благодаря узнаванию.12 Интересные размышления поэта о природе узнавания приводит Н.Я. Мандельштам во Второй книге:

Мандельштам пытался мне объяснить, что такое узнавание. Он слышал, что узнавание психологически необъяснимо, но для него вопрос стоял шире. Он думал не только о процессе, то есть о том, как протекает узнавание того, что мы уже видели и знали, но о вспышке, которая сопровождает узнавание до сих пор скрытого от нас, еще неизвестного, но возникающего в единственно нужную минуту, как судьба. Так узнается слово, необходимое в стихах, как бы предназначенное для них13.
В поэтической форме эти мысли звучат в стихотворении Ласточка из цикла Тristia:
Я слово позабыл, что я хотел сказать,

Слепая ласточка в чертог теней вернется,

На крыльях срезанных с прозрачными играть.

В беспамятстве ночная песнь поется.14


Забвение слова, его «беспамятство» не отменяют речи, наоборот, способствуют узнаванию, это не отказ от слова, а нахождение в нем скрытых смыслов15:
О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд,

И выпуклую радость узнаванья…

Но я забыл, что я хотел сказать,

И мысль бесплотная в чертог теней вернется.16


Связь категорий забвения, узнавания и молчания, воплощенных в слове, особенно ощутима в черновом варианте стихотворения, где поэт соотносит слово, возникающее из беспамятства благодаря узнаванию, с высоким понятием «гордого стыда» («где ты, слово: щит и узнаванье, твой высокий лоб, твой гордый стыд»). Следует отметить, что понятие «стыда», прозвучавшее в стихотворении Silentium в контексте определяющих все творчество Мандельштама нравственных ориентиров («и сердце, сердца устыдись, с первоосновой жизни слито»), в стихотворении Ласточка звучит как в черновой, так и в окончательной редакции, где трансформируется в «зрячих пальцев стыд» и сосуществует с «выпуклой радостью узнавания.»

Тема узнавания, непосредственно связанная со «скудостью» и «бедностью» языка как выразителя эмоций, звучит и в стихотворении Tristia в контексте важнейших для Мандельштама категорий времени, вечного возвращения, претворения прошлого в будущее, встреч и расставаний17:


Я изучил науку расставанья

В простоволосых жалобах ночных…


О, нашей жизни скудная основа!

Куда как беден радости язык!

Все было встарь, все повторится снова,

И сладок нам лишь узнаванья миг.18


Стихотворение Tristia в широком смысле также можно отнести к любовным стихам, оно наполнено реминисценциями из римской поэзии и в первую очередь вызывает ассоциации с элегией Овидия, известной под условным названием Последняя ночь в Риме, однако, как всегда у Мандельштама, это только точка отсчета, позволяющая обратиться к взаимоотношениям человека и мироздания, к идее вечного возвращения, повторяемости бытия и сладости мгновенных и быстротечных узнаваний, и встреч. Поэт жаждет «новой жизни», в которой навстречу лирическому герою бежит его Муза (в данном контексте Делия, олицетворяющая вечную женственность и женскую верность), однако он понимает обреченность и невозможность подлинного счастья.

Как уже отмечалось, любовная тематика у Мандельштама несколько специфична и отличается от любовной лирики других поэтов. Однако в творчестве поэта можно выделить и любовные стихотворения, посвященные реальным женщинам:

С. Андрониковой, О. Арбениной, О. Ваксель, М. Петровых и др. Каждое новое увлечение привносило свежие эмоции и чувства в поэзию Мандельштама и давало импульс для творчества. В стихах, посвященных С. Андрониковой (Соломинка) любовь неразрывно связана со смертью19, стихи, посвященные О. Ваксель (Жизнь упала, как зарница…, Я буду метаться по табору улицы темной) полны нежности и заботы, посвящения О. Арбениной и Метровых – образцы страстной, чувственной любовной лирики. Стихотворение Я наравне с другими, посвященное Арбениной, – шедевр, в котором любовь-страсть ассоциируется с ревностью, жертвенностью, мучением, казнью и даже преступлением. Мандельштам, с одной стороны, боялся чувственной любви, с другой, страстно ее желал, но любовь в его понимании выше эротики, выше конкретного чувства к реальной женщине: «В стихи, обращенные к женщине, он прячет больше, чем хочет сказать, больше, чем значит для него адресат стихов, – нечто, равное самой жизни, скорее, жизни и смерти.»20.

Стихотворение Я наравне с другими написано в 1920 году, а любовное посвящение М. Петровых Мастерица виноватых взоров датировано 1933–34гг, однако в обоих стихотворениях можно обнаружить общность настроений и чувств.21 По интересному наблюдению Ю. Видгофа, ситуации с влюбленностью Мандельштама в актрису О. Арбенину и позднее – в поэтессу и театралку М. Петровых были в чем-то похожи: в обоих случаях страстное чувство со стороны поэта остается безответным, причем, соперниками поэта были отец и сын Гумилевы – в Арбенину был влюблен Николай Гумилев, а в М. Петровых – его сын Лев. Оба стихотворения выделяются среди других стихов Мандельштама о любви, они близки по накалу страстей, по обреченности и силе переживаний. Но если в стихотворении Я наравне с другими акцент делается на чувственности и преступном характере страсти, то в позднем посвящении М. Петровых основным мотивом является ощущение обреченности поэта, понимание близкого конца и стремление «предупредить» смерть, найти спасение от неминуемой гибели в любви. В стихотворении Я наравне с другими лирический герой испытывает мученье от своей страсти, он несет себя, «как жертву», палачу, а, с другой стороны, без любимой поэту страшно, он чувствует ее всем своим организмом, «видит наяву». В стихотворении Мастерица виноватых взоров чувственность спрятана в подтекст, основным переживанием для поэта становится стремление спастись от гибели в любви, которая тоже эфемерна и зыбка, она помогает победить смерть только во сне («надо смерть преодолеть – уснуть»). Характерно, что при всей близости оба стихотворения антиномичны и по противопоставлению реальности и иллюзорности чувств: в стихотворении Я наравне с другими подчеркивается реальность происходящего, тогда как в более позднем шедевре Мастерица виноватых взоров все совершается как бы во сне, на пороге вечности, что придает стихотворению потрясающую глубину и драматизм. Не случайно А. Ахматова назвала стихотворение Мастерица виноватых взоров «лучшим любовным стихотворением 20 века». Последняя строка ‒ «Уходи, уйди, еще побудь» – это «замечательное завершение стихотворения, которое выражает и сознание непреодолимой дистанции в отношениях, и мольбу все же, вопреки всему, продолжить эти отношения хотя бы ненадолго, и страх за ту, к кому обращены эти слова»22.

Подытоживая весь проанализированный материал, можно определить культурные коды поэзии Мандельштама как сочетание внешней отстраненности и глубокого внутреннего переживания, предельной закрытости и в то же время сильнейшего личностного начала. Антиномичность творчества поэта, соединение в его поэзии как бы взаимно исключающих категорий и эмоциональных состояний, осознание трагизма человеческого существования и вместе с тем ощущение неповторимости жизни, ее уникальности, хрупкость и незащищенность чувств и в то же время их первозданная прелесть, слово и молчание как равноправные выразители внутреннего мира личности, стремление к гармонии мысли и чувства, разума и эмоций – все это создает неповторимый вселенский масштаб творчества О. Мандельштама.
Feelings as literature-cultural code in the poetry of Mandelshtam.
The poetry of Mandelshtam is full of controversy and unspoken mysterious mood. Somewhat distant view, deliberate withdrawal of personal approach, and unwillingness to express innermost feelings – those are the features of Mandelshtam’s poetry which create a unique world. Feelings and emotions are hidden deeply in his work, and there is almost no love theme in his lyrics. However, sensuality as cultural code permeates his poetry. Mandelshtam’s poetry affects both the conscious and the subconscious levels of the reader, evoking unique associations. That is why there are so many different interpretations of his work. The tragedy of human existence and at the same time the sense of uniqueness of life, the pursuit of harmony of thought and feeling, the rational and the emotional – all this creates the unparalleled, grandiose scale of Mandelshtam’s poetry.
Feelings, love, word and silence, inexpressibility, illusion of being.



  • Почуття як літературно-культурний код в поезії Мандельштама

  • Почуття, любов, слово і мовчання, ілюзорність буття

Творчість Мандельштама сповнена протиріч, недомовленостей, таємничої невиразності. Дещо відсторонений погляд, свідоме усунення особистісного начала у віршах, «безязикість», тобто небажання висловлювати сокровенні почуття, які не можна оцінити однозначно, – всі ці риси поетики Мандельштама створюють особливий світ поета, в якому найвище і головне місце в «непорушній шкалі цінностей» посідає образ художника-творця. Емоційна сфера в творчості Мандельштама глибоко схована, у нього майже немає так званої любовної лірики, але чуттєвість як культурний код розчинена в усій його поезії, відчувається на підтекстовому рівні. Вірші Мандельштама впливають одночасово на свідомість і підсвідомість, викликаючи в кожного читача індивідуальні асоціації, тому існує стільки різних інтерпретацій його творів. Трагізм людського існування і водночас відчуття неповторності життя, його унікальності, крихкість і незахищеність почуттів, слово і мовчання як рівноправні виразники внутрішнього світу особистості, прагнення до гармонії думки і почуття, розуму та емоцій – все це створює неповторний вселенський масштаб творчості О. Мандельштама.



1 О. Мандельштам, Сочинения… в 2-х т., Москва 1990, т. 1, с. 98

2 И.А. Бушман, Поэтическое искусство Мандельштама,[в:] www.lib.ru/POEZIQ/MANDELSHTAM/bushman.txt

3 Ibidem

4 О. Мандельштам, Сочинения…, т. 1, с. 66

5 Ibidem, c. 69

6 Ibidem, с. 72

7 Ibidem, с. 68, 69

8 Ibidem, с. 67

9 Н.А. Нильссон, «Бессонница…», [в:] Мандельштам и античность, отв. ред. О.А. Лекманов, Москва 1995, с. 65-77

10 О. Мандельштам, Сочинения…, т. 1, с. 102

11 С.Н. Бройтман, «Я не слыхал рассказов Оссиана» … в свете исторической поэтики [в:] Отдай меня, Воронеж! Третьи Международные Мандельштамовские чтения, Воронеж 1995, с. 156

12 О.Э. Мандельштам, Слово и культура, в О.Э. Мандельштам, Сочинения…, т. 2, с. 167-172

13 Н. Мандельштам, Вторая книга, Москва 1990, с. 21

14 О. Мандельштам, Сочинения…, т. 1, с. 130

15 См.: Н.Л. Быстров, Об онтологическом статусе слова в поэзии Мандельштама [в:] Известия Уральского государственного Университета, Екатеринбург 2004, №33, с. 87-97

16 О. Мандельштам, Сочинения…, т. 1, с. 131

17С.А. Ошеров. «Tristia» Мандельштама и античная культура, [в:] Мандельштам и античность. Москва 1995, с. 188-202; В.И. Террас, Классические мотивы в лирике Мандельштама, Ibidem, с. 12-33

18 О. Мандельштам, Сочинения…, т. 1, с. 124

19 М.К. Кшондзер, Эдгар По в творческом восприятии Оспа Мандельштама, [в:] Русская литература- открытое единство, Москва 2007, отв. ред. С.Н. Быков, с. 61-75

20 В.А. Швейцер. К вопросу о любовной лирике Мандельштама. [в:] Мандельштам и античность, с. 160

21 Подробный анализ стихотворения «Мастерица виноватых взоров» и обзор литературы по этой теме см.: Л. М. Видгоф, О последней строке и скрытом имени в стихотворении О. Мандельштама «Мастерица виноватых взоров» [в:] www.utoronto.ca/tsq/28/vidgof28.shtml

22 Л.М. Видгоф, Ibidem


Каталог: download.php -> majmin -> files -> PAGES -> FILE
download.php -> Самостоятельная работа по теме: «агрессия» гр: мф-4-96 студентка: яковлева л. Б. Москва 2001
download.php -> Активные методы обучения иностранному языку студентов-психологов высшей школы
download.php -> Пояснительная записка требования к студентам
download.php -> Реферат по русскому языку на тему: какие способы общения существуют в нашем мире?
download.php -> Формирование и развитие межкультурной компетенции на уроках иностранного языка
download.php -> Пояснительная записка Требования к студентам исходный уровень компетенций, знаний, умений, которыми должен обладать студент, приступая к изучению дисциплины «Психология и педагогика»
download.php -> Конфликт Введение
FILE -> Псков 2013 Содержание программы


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2017
обратиться к администрации

    Главная страница