«Ежеквартальный психоаналитический журнал» №76, 2007 г. Р. Д. Хиншелвуд



Скачать 259.69 Kb.
Дата21.05.2016
Размер259.69 Kb.
«Ежеквартальный психоаналитический журнал» №76, 2007 г.

Р.Д.ХИНШЕЛВУД


КЛЯЙНИАНСКАЯ ТЕОРИЯ ТЕРАПЕВТИЧЕСКОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ
Автор различает три вида изменений, наблюдаемых у пациентов в ходе психоанализа, отмечая, что аналитики наиболее интересуются теми из них, которые происходят исключительно вследствие самого анализа. Он рассматривает взгляды Фрейда на аналитические отношения и противопоставляет их тому, как эти отношения осмысливаются в психоанализе объектных отношений, а также сравнивает фрейдовские взгляды на перенос и контрперенос с кляйнианскими представлениями. Также с различных теоретических точек зрения рассматривается использование интерпретации. Потенциально противоречивым аспектом кляйнианской техники выступает в статье кляйнианская точка зрения, согласно которой центральное место в психике отводится агрессии.
Трудно точно определить, что такое терапевтическое изменение. У изменения есть различные модальности. Мы сталкиваемся, по крайней мере, с тремя их видами, однако два из них нельзя считать терапевтическими. Во-первых, люди время от времени меняются в зависимости от обстоятельств взаимоотношений, в которых они оказались в данный момент и к которым они стремятся. Если они ощущают поддержку, то их душевное состояние отличается от того, которое они бы испытывали, ощущая, что их не поддерживают. Такие изменения всецело зависят от обстоятельств.

Во-вторых, существует происходящий со временем процесс долговременных изменений. В некоторой мере он прирожденный. С течением времени так формируется психология, характер личности. Частично они могут зависеть от обстоятельств: у деда был отличный от отцовского жизненный опыт, и у него развились иные механизмы сублимации и приспособления. Юноша должен выдержать определенные культурные и социальные обряды не только для того, чтобы общество признало его взрослым, но и для того, чтобы стать личностью со значительно более сильным чувством самости.

В-третьих, мы, психоаналитики, воздействуя на людей в ходе нашей профессиональной деятельности, считаем, что существует особое и долговременное изменение, которое исходит, причем исходит исключительно из опыта контакта анализанда с нами. Важно не путать этот третий вид изменений с двумя предыдущими. Аналитики иногда допускают такую путаницу: мы испытываем воодушевление, видя изменения у пациента, и у нас возникает соблазн приписывать их нашей собственной работе. Мы можем ошибочно брать на себя ответственность за изменения, которые в любом случае произошли бы и которые никак не связаны с опытом терапевтического контакта.

__________________________________________________________________________________



Р.Д.Хиншелвуд является членом Британского психоаналитического общества и профессором Центра психоаналитических исследований Университета Эссекса, Великобритания.

РАННИЙ ПЕРИОД


Каким же образом мы можем отличить третий, терапевтический, вид изменений от остальных двух? Это может быть трудно. Одна из трудностей заключается в том, что теория о том, что является терапевтическим изменением, сама претерпевала изменения в течение длительного времени. Изначально Фрейд полагал, что некоторым лицам, чья психическая энергия необъяснимым образом заблокирована, требуется лишь высвобождение эмоции. Перенос, согласно Фрейду (1913), изначально считался либидинозным катексисом аналитика, который может быть использован как позитивная сила против негативного влияния сопротивления для того, чтобы вывести на поверхность вытесненные представления: «Аналитическое лечение… предоставляет большое количество энергии, необходимой для преодоления сопротивлений, делая подвижными те энергии, которые оказываются готовыми к переносу» (стр. 143). В те времена анализ считался механическим управлением энергиями, а перенос должен был противостоять сопротивлению.

Постепенно видение аналитических отношений у Фрейда менялось. Он обнаружил, что они являются основным средоточием проблемы, и именно в силу этого они могли служить средством для исследования, в чем заключается проблема, и для ее проработки. Фрейд столкнулся с такой проблемой у Доры в 1899 году, однако ему понадобилось немало времени, чтобы вынести урок из этого опыта (Фрейд, 1905). Было особенно трудно (что и понятно) дать теоретическое объяснение отношениям между двумя людьми (анализанда с самим собой) в терминах существующего у него на тот момент представления о том, как мозг высвобождает свою энергию. Будучи преданным энергетической модели, Фрейд упорно настаивал на ней и позднее систематизировал ее в своих метапсихологических работах (1915 – 1917).

Однако за кулисами его практическая работа, заключающаяся в том, чтобы помогать людям меняться, постоянно претерпевала влияние неизбежно применяемого им личностного сеттинга. В период написания работ «Скорбь и меланхолия» (1917) и «Психология масс и анализ человеческого Я» (1921) Фрейд исследовал значение идентификации с объектом, если и не более углубленно, то наравне с теорией либидо1. Именно в этот период свою психоаналитическую работу начала Кляйн.

Начиная с этого периода, венские коллеги Фрейда начали развивать психологию эго, которая рассматривала изменение как организацию или реорганизацию эго с целью обеспечить более гибкие механизмы защит и способы проявления влечений, упростить отношения с суперэго и сделать возможной наиболее полную реализацию личности посредством сублимаций. Эта тенденция по направлению к психологии эго постепенно развивалась до самого 1938 года. Позже она достигла наивысшей точки приблизительно в 1960 – 1970-х гг. в Соединенных Штатах при поддержке эмигрировавших венских аналитиков, разрабатывавших экономическую модель и способы защиты эго.


ПСИХОАНАЛИЗ ОБЪЕКТНЫХ ОТНОШЕНИЙ
Концепция Фрейда об идентификации с другими и признание им личностных воздействий в аналитическом сеттинге получила существенное развитие, часто в разработках других авторов, в частности, Ференци и Абрахама. Вторым поколением аналитиков, стремящихся понять «личностные» аспекты аналитического взаимодействия, стали Балинт и Кляйн. Данное направление психоаналитической теории известно как психоанализ объектных отношений, на признание своей заслуги за возникновение и развитие которого, включая множество его усовершенствований, связываемых с именами Кляйн, Винникота, Боулби и Фейрберна, претендовал британский психоанализ. Данное направление развития (которое, на самом деле имело место не только в Британии) после смерти Фрейда положило начало переосмыслению природы контрпереноса (например, Хейманн, 1950; Ракер, 1968).

Среди данных разработок наиболее влиятельной стала техника детского психоанализа Кляйн, которая предлагала своим пациентам играть с игрушками, придерживаясь мнения, что тогда как у взрослых естественным средством выражения тревоги являются свободные ассоциации, то их аналогом у детей является игра. Поэтому игра открывала доступ к бессознательным уровням детской психики. Тревога буквально проигрывалась, и ее природа раскрывалась перед аналитиком с большей ясностью, чем в анализе взрослых.

Однако в пространственном выражении использование игрушек неизбежно приводило к раскрытию значимых отношений между объектами. Как и во многих других отраслях науки, изобретение новой техники наблюдения привело к возникновению новых явлений и новой теории. В данном случае, изобретение игровой техники привело к возникновению психоанализа объектных отношений. Хотя изначально Кляйн считала, что она лишь пытается создать детскую версию взрослого анализа, позднее аналитики школы объектных отношений стали рассматривать отношения, устанавливаемые взрослыми, аналогично детской игре. «Игра», в которую играет взрослый со своей «игрушкой», аналитиком, может рассматриваться как драма или разыгрывание повествования между двумя объектами, аналитиком и анализандом.
ПЕРЕНОС И КОНТРПЕРЕНОС
В своих разработках Кляйн придавала особое значение бессознательным элементам самих аналитических отношений; таким образом, они во всех тонкостях проистекали из открытия переноса, сделанного Фрейдом в результате работы с Дорой. И действительно, после случая Доры, и даже после публикации заключений по этому случаю (1905), Фрейд еще долго писал о своем старом представлении переноса. Но теперь он знал, что в переносе есть нечто особенное, что связано с личной невротической проблемой пациента. Оно могло развиться в невроз переноса, т.е. специфическое проявление нарушения пациента в отношениях с аналитиком. Случай Доры дал Фрейду возможность увидеть, что аналитик (сам Фрейд) занимает в опыте клиента особое место, играет особенную роль. Дора воспроизвела сцену отпора, которая особым образом резонировала с ее ощущением, что ее эксплуатируют. Подобное исполнение роли в психоанализе считается особым свойством, присущим переносу.

Различные группы психоаналитиков дискутировали между собой о том, как правильно использовать перенос. С одной стороны, существует мнение, что перенос – это полезная для работы сила (как это описано в работах Фрейда по технике); с другой стороны, некоторые аналитики считают перенос уникальной возможностью для понимания (и «инсайтом») психики пациента.

Школы объектных отношений придавали особое значение отношениям в переносе и необходимости проникновения в его сущность; в свою очередь, эго-психологи скорее придавали использованию переноса значение терапевтической силы. Хотя это различие иногда слишком преувеличивалось, оно привело к выделению противоположных целей психоанализа.

С кляйнианской точки зрения, терапевтическое изменение происходит вследствие более глубокого понимания и проникновения в сущность особых ролей и отношений, которые проявляются и исполняются в переносе. То есть, особенностью третьего, терапевтического вида изменений, о котором шла речь в начале настоящей статьи, является расширение инсайта. Данной точке зрения противопоставляется теория, проистекающая из интереса Фрейда к структуре эго. Согласно эгопсихологическому подходу, цель заключается в том, чтобы повлиять на эго пациента так, чтобы оно усвоило новые виды механизмов защит и сублимаций и, таким образом, усилить его в противостоянии влечениям ид, требующего непосредственного выражения и удовлетворения. Разумеется, инсайт может быть использован для достижения этой цели. Однако отличие заключается в том, что в первом случае целью является усиление эго путем лучшего самопонимания, а во втором – улучшения организации механизмов защит2.


Интерпретация переноса
Подобное различие может быть преувеличено, поскольку более глубокий инсайт, по сути, может являться методом усиления механизмов защит эго. Однако различия этих двух подходов можно оценить, изучая работу Стрейчи (1934) и его понимание мутационной интерпретации.

Теория, основанная на представлении о слабости механизмов защит эго и необходимости его усиления, придает особое значение роли травмы и фиксации. После того, как Фрейд отказался от теории травмы, возникло понимание, что травма может произойти вследствие «фантазийного» опыта, либо того, во что этот опыт может превратить эго, помимо объективного характера события, подобный опыт породившего. Травматический опыт, даже если он возник только в фантазии3, деформирует развитие эго, его силы и защиты. Проникновение в суть травматического воспоминания о прошлом делает возможным преобразование эго новыми путями, которые были закрыты, когда травма была вытеснена.

На этом закончим с классическим эгопсихологическим подходом. В противоположность ему Стрейчи (1934) впервые выдвинул идею о том, что пациент переживает свои травматические фантазии сейчас. То есть, перенос является повторным воспроизведением, словно перематыванием кадра, того опыта, который запустил проблему. Таким образом, инсайт нацелен не столько на изначальный травматический опыт, когда эго было слабым и уязвимым, а потому – искаженным; согласно Стрейчи, инсайт является чем-то вроде активной в настоящем фантазии, которая встраивает перенос в травматический опыт сейчас, с аналитиком, на текущих сессиях. Например, пациент, который видит в аналитике кастрирующего отца, благодаря инсайту может получить возможность увидеть в аналитике также и помогающую фигуру, которой аналитик, вероятно, и является на самом деле. Поэтому инсайт приводит к тому, что реальность и фантазия сходятся друг с другом. Интерпретация помогает развитию принципа реальности, а не перестройке структуры защит.

Очевидно, что стоя на этой точке зрения, Стрейчи исходит из особого значения объектных отношений, которые разыгрываются на аналитической сессии здесь-и-сейчас, как с игрушками при игровой технике. Если рассматривать отношения с аналитиком как повторное воспроизведение воспоминаний, в котором задействованы обе стороны прямо сейчас, то роль, которую играет такой аналитик, сильно отличается от роли тех, кто, словно археолог, извлекает травму прошлого из бессознательной памяти пациента.

Разумеется, между настоящим, воспроизведением здесь-и-сейчас и бессознательными воспоминаниями о прошлом существует связь; однако Стрейчи утверждал, что моментом мутационного изменения является непосредственное оживление конфронтации.

Согласно пониманию объектных отношений в аналитическом взаимодействии у Стрейчи, прошлое может представлять собой интерес, но лишь в той мере, насколько оно иллюстрирует именно саму конфронтацию в наличном здесь-и-сейчас аналитического процесса. В соответствии с этой точкой зрения, на аналитика возлагается обязанность оставаться в образе и придерживаться такого поведения, которые не совпадают с ожиданиями пациента. Предполагается, что аналитик выступает в качестве некоего реального человека, стремящегося оказать помощь и способного позитивно мыслить и выступать представителем реальности, одновременно признавая искажения своей собственной личности.


Пустой экран
Согласно более классическому представлению, перенос – это повторное проигрывание, позволяющее понять травму в ее прошлом, там-и-тогда. Здесь от аналитика требуется не делать ничего, что могло бы помешать развитию переноса, который рассматривается как живое изображение прошлого. Аналитик является пустым экраном, способным принять на себя любую форму объекта, который пациента вынуждают проецировать на него бессознательные силы. Аналитик рассматривается в качестве наблюдателя, который не вторгается в поле исследований, словно ученый в естественных науках, и в идеале подобная роль полностью устраняет аналитика как человека с поля исследований. Таким образом, пациент должен вступать в отношения с нейтральным, безучастным наблюдателем, что само по себе может быть пережито пациентом весьма своеобразно, в соответствии с его собственным переносом.

Одно время ожидалось, что благодаря подобному требованию, предъявляемому к аналитику, пациент мог бы начать сотрудничать с аналитиком в сфере его деятельности за пределами переноса. Такое взаимодействие, когда два нейтральных, рациональных наблюдателя обсуждают невротичного пациента, крепко укоренного глубоко в прошлом, известно как терапевтический альянс (Зетцель, 1956).


Контрперенос
Требование Фрейда встать на место пустого экрана, подобно хирургам с их стальным беспристрастием, предполагало, что у аналитика нет никаких проблем в отношении материала и своего собственного бессознательного. Это привело к тому, что вскоре, а именно с 1920 года, аналитикам стало предъявляться условие проходить собственный анализ, для того чтобы устранить любую возможность их бессознательной реакции на перенос пациента; таким образом, исключался также и какой бы то ни было неприемлемый контрперенос. Однако к 1940 году, после нескольких десятилетий прохождения аналитиками собственного анализа, стало очевидным, что аналитики все равно продолжают реагировать на своих пациентов, и тогда начали обдумывать иное понимание контрпереноса.

После Второй мировой войны естественнонаучный подход к людям и обществам стал вызывать некоторую настороженность; казалось, что именно такой подход привел к возникновению социальной инженерии в нацистской Германии и советской России. В результате, в профессиональной сфере на первый план стала выходить более «демократичная» этика (которая все еще преобладает и в наши дни). Таким образом, скоро, уже к 1950 году, начала получать признание человечность аналитика. Личностные особенности аналитика более не осуждались, а исследовались в качестве возможного источника информации о переносе (Хейманн, 1950). Было признано, что реакция аналитика на пациента может кое-что сказать о бессознательном последнего, а не только о непроанализированных проблемах аналитика. В дальнейшем с некоторой осмотрительностью данную точку зрения развивал, в частности, Мони-Керл (1956), описывавший цикличность процесса проекции и интроекции в ходе того, как пациент говорит, а аналитик слушает, после чего аналитик говорит, а пациент слушает.

Стало ясно, что при таком подходе аналитик больше не может занимать место пустого экрана. Контрперенос может предоставить сведения о переносе. Исследуя свои собственные чувства, чуткий аналитик может принять ту роль, исполнение которой пациент ожидает от него в своих переносных отношениях; то есть, если приняты все меры предосторожности, контрперенос может быть ценным средством. (Если меры не приняты, это будет дикий анализ, как его описывал Фрейд (1910)).

Важно, чтобы контрпереносные чувства не использовались аналитиком как повод для откровенных признаний перед пациентом. Подобный способ раскрыть пациенту реальность контакта с аналитиком нельзя считать правильным. Несомненно, пациент в самых различных ситуациях сталкивался со многими другими людьми, которые дарили ему «частичку своей души». У психоаналитика иная роль: она заключается в том, чтобы истолковывать и проговаривать перенос пациента и его идиосинкразическое видение аналитика.

Несмотря на это, некоторые аналитики различных школ много дискутировали о том, что пациенту нужно получать аутентичный отклик, который рассматривается как форма человеческого уважения. Пациент заслуживает уважения со стороны аналитика; кроме того, можно говорить о том, что пациент никогда не мог с уверенностью рассчитывать на уважительный отклик с чьей-либо стороны. Когда аналитик сообщает пациенту о своей эмоциональной реакции, он надеется смоделировать хорошие отношения. Такой подход может по праву считаться терапевтическим, и даже может таковым и являться, однако остается вопрос, является ли подобное моделирование «корректирующего» опыта психоанализом? Риск заключается в том, что при таком подходе тяжкое бремя возлагается на аналитика, который должен работать в режиме полного уважения, которому, кстати, не всегда могут соответствовать контрпереносные чувства. Внутренне аналитик должен быть уверен, что он не раскрывает себя теми же способами, которые помогают ему справляться с его бессознательными проблемами.

Учитывая склонность аналитиков невольно втягиваться в ролевые игры с пациентами и считать свои собственные чувства и вправду уважительными и никоим образом не защитными, у них возникает риск стать эксплуататорами. С этим риском связано возражение Кляйн, высказанное ей по сходным соображениям против нового использования контрпереноса. Она полагала, что говоря пациенту о том, что тот делает аналитику, сам аналитик может приписывать действиям пациента свои собственные проблемы.

Чтобы принять меры предосторожности при использовании контрпереноса, аналитику необходимо обдумать свои чувства, которые он в данный момент переживает с пациентом, проговорить их самому себе, и одновременно соединить их с описаниями отношений в материале пациента, даже если отношения эти находятся на значительном удалении там-и-тогда. Триангуляция происходит следующим образом: если чувства аналитика к пациенту и материал пациента каким-либо образом совпадают, можно быть уверенным, что то общее, которое есть у обоих, представляет собой нечто из переноса пациента. Либо, по крайней мере, похоже, имеются достаточные обстоятельства, позволяющие отважиться дать интерпретацию, чтобы посмотреть, «работает» ли она.
ГЛУБИННЫЕ ИНТЕРПРЕТАЦИИ
Более классический эгопсихологический подход уделяет особое внимание уровням переживания и психическому функционированию. Свободные ассоциации, разумеется, сознательны; однако они несут на себе след бессознательных перипетий. Несомненно, они могут обнаруживаться в перипетиях самого процесса свободно плавающих ассоциаций. В тот момент, когда в свободном потоке происходят такие перипетии, в ход вступает сопротивление, и можно уверенно утверждать, что под поверхностью лежит защита. Что-то сместилось в бессознательном и причинило беспокойство эго; невозможно представить, чтобы у эго была ровная поверхность. Аналитик, наблюдающий за этими перипетиями в ходе сессии, теперь должен решить, что делать со своими наблюдениями.

Именно в этом пункте возникает различие между классическими и кляйнианским подходами. Аналитик, придерживающийся классического подхода, говорит себе: «Здесь пациент соприкасается с чем-то, с чем его эго в настоящий момент не может справиться». Поэтому аналитик должен быть осмотрительным, чтобы не раскрыть то, что может представлять для эго пациента настолько большую угрозу, что будет воздвигнута еще более мощная защита, а пациент продолжит скрывать эту сторону самого себя. Поэтому аналитик должен работать осторожно, чтобы все выходило на поверхность постепенно, насколько это может выдержать эго пациента. Таким образом, в определенный момент травматический материал достигнет предсознания, а аналитик, словно повивальная бабка, может принять его при последней потуге достичь сознательной поверхности.

Могущие показаться чувствительными и восприимчивыми кляйнианцы придерживаются совершенно иной точки зрения, которая может казаться такой же чувствительной и восприимчивой. В своей клинической практике Кляйн (1932) увидела, что наиболее испуганных детей лучше всего успокаивали глубинные интерпретации. В качестве параметра Кляйн взяла меру торможения ребенка в игре и в отношениях с ней. Кляйн обнаружила, что если она давала глубинную интерпретацию более заторможенным детям, чаще всего – интерпретацию Эдипова комплекса или первичной сцены, то торможение уменьшалось.

Кляйн вынесла надежный урок из этого практического, эмпирически подтвержденного опыта4. В некотором смысле работа все проговаривающего аналитика должна была привести к такому результату. Таким образом, Кляйн предложила следующий трехэтапный алгоритм подтверждения правильности интерпретации:


(а) свободная ассоциация → (б) интерпретация → (в) следующий за интерпретацией материал
Так, если интерпретация правильна, она «сработает», приведя к заметному изменению следующего за интерпретацией материала и аффекта. Наиболее чуткий отклик на страдания пациента заключается в том, чтобы как можно полнее и надежнее постичь их. Такая чуткость к потребности пациента сильно отличается от того, что можно наблюдать в эгопсихологическом подходе; фактически, можно говорить, что эго-психологи чутки к сознательному эго пациента, тогда как кляйнианцы чутко реагируют на его бессознательные потребности.
ПРОЦЕСС И КОНТЕЙНИРОВАНИЕ
Независимой переменной в таком процессе интерпретации является проговаривающий аналитик. Более того, кляйнианцы подчеркивали, что психика аналитика играет главную роль в процессе взаимодействия «аналитик – анализанд» (Харгривс и Варчевкер, 2004). Воздействие на пациента посредством интерпретации, в которой проговариваются глубинные пласты тревоги, - это процесс, процесс здесь-и-сейчас; Мони-Керл (1956) обосновал свое видение этого вопроса существованием циклов проекции и интроекции между двумя субъективными интрапсихическими мирами. Наблюдение за этим процессом уводит аналитика на шаг в сторону от классической реконструкции истории травмы и ее искажающих последствий, хотя этот происходящий здесь-и-сейчас процесс может быть некоторым образом связан с похожими процессами, происходившими в прошлом.

В свою очередь, сосредоточение на здесь-и-сейчас придает рельефности контакту пациента с психикой аналитика – психикой, пытающейся работать психоаналитически. Примерно в то же время, когда Мони-Керл развивал свое видение этого процесса, Бион (1958) также приводил подобные описания, на сей раз составленные в ходе работы с пациентами-шизофрениками: «Имплицитная цель психоанализа – добиваться правды любой ценой – кажется синонимичной требованию быть способным контейнировать отрицаемые и расщепленные аспекты других личностей, одновременно сохраняя уравновешенный взгляд на вещи» (стр. 145).

Или более явно:
«Когда пациент пытается избавиться от страха смерти, который кажется ему слишком сильным, чтобы его личность могла его в себе вмещать, он расщепляет свои страхи и вкладывает их в меня; идея, очевидно, заключается в том, что если им дадут полежать там достаточно долго, они будут переработаны моей психикой, и тогда их можно будет безопасно интроецировать» (Бион, 1959, стр. 312).
Здесь представлен процесс, в ходе которого обе стороны ощущают, что некая часть пациента, хотя бы временно, размещается в аналитике, для того чтобы, перед тем как быть возвращенной пациенту, пройти процесс переработки. Этот специфический процесс переработки называется контейнированием. Он лег в основу кляйнианской теории интерпретации и терапии. Психика аналитика принимает в себя часть пациента, либо определенную часть его опыта и перерабатывает ее так, чтобы она стала более выносимой. Бион поясняет, что такая переработка происходит специально для того, чтобы это нечто стало постижимым разумом; таким образом, это эквивалент кляйнианского инсайта. Если все идет хорошо, как об этом пишет Мони-Керл (1956), пациент получает обратно то, что ранее было невыносимым и непостижимым, а теперь стало более выносимым и осмысленным. Кроме того, получая это обратно, пациент (или ребенок) получает также и нечто от психики, которая совершила эту переработку. Таким образом, пациент получает дополнение к своей собственной психике, - дополнение, которое впоследствии сможет улучшить способность пациента проговаривать и перерабатывать свой опыт самостоятельно.

Переработка отчужденного опыта с тем, чтобы сделать его более выносимым, сначала становится действием в психике аналитика. В этом смысле, кляйнианский процесс подразумевает большую вовлеченность в переживание пациентом своего мира и самого себя: «Исходным условием психоаналитической терапии является необходимость установить достаточный контакт с чувствами и мыслями пациента, чтобы самому прочувствовать и пережить то, что происходит в пациенте» (Розенфельд, 1987, стр. 12). В определенном смысле, аналитик должен стать немного нарушенным, чтобы по-настоящему понять беспокойство пациента. Однако, разумеется, аналитик рискует стать настолько нарушенным, что потеряет свою способность выполнять функцию аналитика.

Бренман Пик (1985) исследовал некоторые подробности этого проективного процесса. Бессознательное пациента ищет очень специфичную часть аналитика, чтобы спроецировать на нее (т.е. на критичное суперэго аналитика, на его эмпатическую материнскую заботу) то, что может прийти в движение в виде ролевой игры с пациентом. Этот процесс представляет собой сопряжение специфичной части психики пациента со специфичной частью психики аналитика: «Если существует врожденная способность искать ртом сосок, то, я полагаю, у нее есть психологический аналог, т.е. одно душевное состояние ищет другое душевное состояние» (Бренман Пик, 1985, стр. 157).

Мони-Керл (1956), Бион (1962) и Сегал (1975), как и многие другие, размышляли о ситуации интроекции аналитиком, вызывающей у него такое душевное состояние, с которым не может справиться пациент, и порождающей нечто отличное от того, что получится в результате обратной проекции переработанных страхов5. Невыносимым является нечто взрывающее психику пациента; так же оно может взрывать психику матери, либо может взрывать психику аналитика. Таким образом, то, что подразумевается под контейнированием, - это не столько разрешение невыносимого конфликта, сколько восстановление психики.

Повышение интереса к кляйнианской терапии представляет собой устойчивое движение от понимания конфликта к пониманию того, каким образом психика отказывается работать и может разладить саму себя. В процессе контейнирования аналитик выполняет для пациента вспомогательную функцию. Он помогает ему снова собрать психику воедино, чтобы в дальнейшем она начала контейнировать, т.е. вмещать, саму себя и свои конфликты. Существует разграничительный признак, который Бион лаконично определил как различие между психотической личностью и непсихотической (или невротической) личностью. В своих выводах Бион (1957) исходил из экспериментальных анализов, которые он и его коллеги проводили с шизофрениками; потому им легко было представить себе расщепленную психику.

Бион утверждал:



«Непсихотическая личность озабочена невротической проблемой, то есть проблемой, сфокусированной на разрешении конфликта между идеями и эмоциями, к которому привела работа эго. А психотическая личность озабочена проблемой восстановления своего эго» (1957, стр. 272).
Кляйнианский анализ коренным образом изменился под влиянием работы с шизофрениками, а кляйнианские аналитики стараются быть особо чуткими к дезинтеграционным процессам в эго. Бион, также как и Кляйн (1946), считали, что процессы, ведущие к дезинтеграции, являются активными. Они залегают ниже явлений, являющихся скорее невротическими, которыми обычно озабочены аналитики: «Там, где непсихотическая часть личности прибегает к вытеснению… психотическая часть личности пытается избавиться от аппарата, которым пользуется психика, чтобы осуществить вытеснение» (Бион, 1957, стр. 270). Подобное описание характерно именно для кляйнианского анализа. В глазах кляйнианцев, это дает еще одно основание погружаться глубже в психику пациента, ниже уровней вытеснения и невроза, чтобы понять, как психика повреждает саму себя.
ХОРОШО ПОНИМАЮЩИЙ ОБЪЕКТ
Сама Кляйн полагала, что эго образует себя путем интроекции «хорошего» объекта, матери, которая обеспечивает хорошие переживания, удовольствие и любовь. Эго вызревает вокруг этого ядра интернализованного общего благополучия и самоуважения. Однако интроецируемый в ходе анализа хороший объект является весьма специфическим: это хорошо понимающий объект. Он интроецируется тогда, когда невыносимые психические объекты пациента переработаны пониманием аналитика. Психика аналитика, этой своей небольшой частью, затем интернализируется в виде функции понимания данной частицы опыта. Эго пациента прирастает на эту часть, а также на эту часть прирастает и его способность иметь свой собственный опыт. Таким образом, терапевтическое воздействие здесь заключается в расширении эго и его способности вмещать в себе свой опыт и выносить свои конфликты.

Бион выразил эту весьма специфическую функцию как К-связь, где К означает знание (knowledge). Он мыслил психоаналитические отношения как связь между аналитиком и анализандом, в которых оба пытаются получить знание друг о друге, а конечной целью является расширение знания пациента о себе самом. Знание пациентом аналитика необходимо потому, что он должен знать, как психика аналитика обрабатывает проблему, которая ему, пациенту, представлялась неразрешимой и невыносимой.

В противоположность К-связи Бион ввел L-связь (L как любовь (love) друг к другу) и H-связь (H как ненависть (hatred) друг к другу) между пациентом и аналитиком. L-связь и К-связь являются отступлениями от анализа. Крайним проявлением L-связи является нарушение сексуальных границ. Даже незначительные попытки аналитической пары ободрительно приласкаться друг к другу также являются нарушениями аналитических отношений. Наиболее распространенным проявлением H-связи является нечто вроде морализирующего превосходства.

Воздержание от H и L является для аналитика строгой доктриной; это Бионовский аналог правила абстиненции. Никогда невозможно в полной мере соблюсти это требование, и иногда аналитики соскальзывают с К, как это делают и пациенты. Но с кляйнианской точки зрения этот грех можно искупить, используя некоторое нарушение этого требования для того, чтобы понять природу основной проблемы, выраженной в переносе. Если эти L- и K-связи могут быть проговорены в психике аналитика и, таким образом, спроецированы обратно в качестве теперь-понятого опыта, то пациент может интроецировать вместе с ними и хороший объект.

Таким образом, психика аналитика, а также устанавливаемые ею отношения за два – три последних десятилетия стали важной областью исследования в работе кляйнианцев. Штайнер (1993) настоятельно утверждал, что функция психики аналитика является настолько важной для пациента, что в определенные периоды некоторых анализов интерпретации должны быть сосредоточены на аналитике; то есть, интерпретации должны фокусироваться на мыслях, страхах и надеждах пациента относительно того, что происходит с психикой аналитика.
РАЗРУШИТЕЛЬНОСТЬ И САМОРАЗРУШИТЕЛЬНОСТЬ
Еще в самом начале Кляйн заметила, что дети проявляют сильную тревогу и что с раннего возраста они обеспокоены овладением своей собственной агрессией по отношению к другим. Она полагала, что это одна из функций суперэго. По признанию Фрейда, Кляйн была одним из наиболее заметных аналитиков, описывавших особенно жестокие формы суперэго, особенно, у маленьких детей (Фрейд, 1930, стр. 130n). Кляйн считала, что это может быть проявлением влечения к смерти. По данному вопросу велось множество дискуссий: существует ли в человеческой психике изначальный разрушительный и саморазрушительный элемент?

Попытки Кляйн понять шизофреников – пациентов ее коллег и учеников привели ее к глубокому убеждению, что при шизофрении на самом деле развивается мощный саморазрушительный процесс, приводящий к расщеплению и дезинтеграции психики. Какими бы ни были биологические факторы, болезнь переживается пациентом как реальная саморазрушительная сила с реальными целями и реальными последствиями в его психике. Аннигиляция и эвакуация частей самого себя означает реальную утрату знания о самом себе, что часто приводит к расширению определенного душевного состояния или функции аналитика. Таким образом, утрата пациента становится «приобретением» аналитика6.

Знания о хрупкости человеческой психики, полученные в результате исследования шизофрении, были применены и к другим пациентам. У некоторых тяжелых пациентов расщепление эго достаточно заметно, однако распадается оно на связные части, в отличие от того, что происходит при шизофрении, когда расщепление приводит к образованию бесформенных фрагментов. В настоящее время проводится множество исследований, направленных на выяснение условий, при которых эго организуется в виде двух частей – вокруг преимущественно либидинозной самости и вокруг деструктивной самости. Подобное расщепление эго представляет собой меру разъединения двух влечений, либидо и влечения к смерти, что приводит к патологической его организации (Розенфельд, 1971).7

Подобное понимание разрушительности является спорным. Мысль о том, что она является неотъемлемой потребностью, многими аналитиками других школ воспринимается как ересь; они могут считать агрессию естественной реакцией на суровый внешний мир. Они утверждают, что человеческую агрессию, разрушительность и саморазрушительность можно полностью объяснить фрустрацией во всех ее проявлениях.

На практике часто бывает трудно отличить фрустрацию от зависти и первичной разрушительности. Например, обсуждая пациента, которому казалось, что его не слушают, Бион (1959) отмечал:
«…ассоциации… указывали на возрастающую интенсивность эмоций у пациента. Это происходило из-за того, что казалось ему моим отказом принять части его личности. Затем он со все возрастающим отчаянием и жестокостью пытался затолкнуть их в меня. Его поведение, если рассматривать его отдельно от контекста анализа, могло бы показаться выражением первичной агрессии» (стр. 312)
Эта дискуссия так и не была разрешена, и мы часто сталкиваемся с той точкой зрения, что аналитики-кляйнианцы могут причинить вред своим пациентам безжалостными интерпретациями злокачественных форм агрессии. Возможно, кляйнианцы, давая интерпретацию, не всегда принимают во внимание вероятность того, что источником разрушительности может быть фрустрация; и наоборот, следует сказать, что другие аналитики, формулируя свои интерпретации, не всегда могут удостовериться в вероятности того, что источником агрессии может являться первичная разрушительность.

Теперь в анализе необходимо исследовать переносно-контрпереносный процесс на возможное наличие в нем возвратно-поступательной динамики, то есть: сначала приобретение опыта и передача хорошо понимающего объекта, а затем его распад. Иными словами, К-связь может быть на некоторое время задействована, а затем оставлена (такой случай Бион называл «минус-К»).



Джозеф (1989) очень подробно изучала эти движения в одном направлении и обратно. Жизнеотрицающий регистр, в отличие от аналитических отношений и в отличие от аналитического знания, является аналогом кляйнианской негативной терапевтической реакции. Регулярная интерпретация разрушительных моментов делает возможным устойчивое, но медленное накопление понимания этого процесса, и одновременно с которым происходит постепенное приращение способности пациента самостоятельно распознавать эти моменты. В той мере, насколько такие моменты знания могут сами по себе считаться жизнеутверждающими, интерпретацию можно описать как стоящую на стороне либидо и интеграции эго. В той мере, насколько эти моменты знания аналитика вызывают зависть или разрушительность, они также способствуют дезинтеграции. Подобное техническое управление формированием знания изучалось в течение многих лет (Харгривс и Варчевкер, 2004).
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Терапевтическое воздействие, которое происходит благодаря интерпретации глубокого разрушения знания и знания о самом себе, заключается в том, что психика аналитика может (при благоприятных условиях) «вмещать» знание о подобной саморазрушительности. Аналитику нелегко совершать такое действие. Это тяжелая личностная работа – вместить в себе эти душевные состояния, проговорить и представить их пациенту, проговорить и представить их коллегам. Спонтанную саморазрушительность трудно даже отзеркалить; она может подорвать силу духа, если ежедневно сталкиваться с ней. По сути, частые возражения против кляйнианской схемы, возможно, вызваны понятным отвращением к работе с невыносимым и вторгающимся жизнеотрицающим мироощущением.

1 Название работы «Психология масс и анализ человеческого Я» хорошо отражает существующую в те времена двойственность: связь межличностных отношений с объектами с одной стороны и либидинозные функции эго с другой.


2 Эго-психология, казалось бы, вступила в эту дискуссию несколько иным образом. Ее целью казалось укрепление эго путем особой поддержки собственного образа, чего можно достичь благодаря тому, что аналитик становится на место клиента, как если бы он был им. В этом случае, изменение происходит вследствие использования переноса, находящегося на стороне нарциссизма пациента, в борьбе против негативных сил, исходящих из суперэго.

3 Айзекс (1948 г.) предложила свое определение бессознательной фантазии, указывая на специфическое значение этого понятия в кляйнианской литературе. Определение фантазии как психической репрезентации влечения имеет совершенно иное значение и дополнительные смыслы, нежели термин «фантазия» в классическом психоанализе, который можно определить как психологическую реакцию на фрустрацию. Именно в таком значении данный термин используется в настоящей статье.

4 Несмотря на то, что у Кляйн не было естественнонаучного образования, она сумела создать условия для тщательного исследования причинно-следственных связей в психологии. Интересно, что Эцриель (1957) обращал внимание на то, что процесс интерпретации и реакции пациента представляет собой эксперимент здесь-и-сейчас, что точно отражает естественнонаучные эксперименты.

5 Бион (1962) говорит, что пациент реинтроецирует безымянный ужас, который он и Сегал (1975) описывают в терминах сбоя в системе мать – младенец, когда происходит один из двух сценариев: либо мать становится ригидной и лишь занимается исполнением своего материнского долга, но не впускает внутрь себя невыносимые объекты, проецируемые младенцем, либо мать впускает их внутрь, но из-за их невыносимости распадается на части сама.

6 Важно, чтобы исследуя свой контрперенос, аналитик учитывал этот феномен.

7 Иногда жестокая часть эго сливается с элементами либидо, вследствие чего возбуждение могут вызывать насильственные действия.


Каталог: upload -> iblock
iblock -> Контрольные (экзаменационные) вопросы по философии
iblock -> Понятие агрессии и причины ее проявления в детском возрасте
iblock -> Об итогах работы в 2014 году учреждений культуры, спорта и молодежной политики и перспективах развития сферы культуры, спорта и молодежной политики в муниципальном районе Благовещенский район Республики Башкортостан
iblock -> Учебное пособие для студентов очной и заочной формы обучения по специальности 021100 «Юриспруденция»
iblock -> Рекомендации по организации обучения детей с задержкой психического развития в условиях общеобразовательных учреждений
iblock -> Проблемы социально-психологической адаптации студентов первого курса
iblock -> Программа профилактики аддиктивных форм поведения среди студентов колледжа
iblock -> Программа вступительного экзамена в магистратуру по направлению 030300 «Психология»для абитуриентов, не имеющих базовой подготовки
iblock -> Управление медицинских проблем материнства и детства мз РФ
iblock -> Процесс международных переговоров


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2017
обратиться к администрации

    Главная страница