И. В. Гёте Предисловия к книгам пишут по-разному. Можно начать с обоснования теоретической и практической значимости темы. В данном случае это вряд ли нужно. О значении социально-нравственного формирования лично



Скачать 435.64 Kb.
страница1/2
Дата21.05.2016
Размер435.64 Kb.
  1   2
ОТ АВТОРА
Вы снова здесь, изменчивые тени,

Меня тревожившие с давних пор

Найдется ль, наконец, вам воплощенье,

Или остыл мой молодой задор?


И. В. Гёте
Предисловия к книгам пишут по-разному. Можно начать с обоснования теоретической и практической значимости темы. В данном случае это вряд ли нужно. О значении социально-нравственного формирования личности и его психологических предпосылок достаточно подробно говорилось на XXVI съезде партии, июньском (1983 г.) Пленуме ЦК КПСС. Рассматривать историографию вопроса не представляется возможным, ибо серьезный обзор литературы потребовал бы нескольких больших томов, а беглое перечисление работ не столь уж и поучительно. Но у автора, много лет пишущего на одну тему, есть долг перед читателем, который он не может не выполнить, сказать, чем его новая книга отличается от предыдущих.

Моя первая брошюра по проблеме личности, опубликованная 30 лет назад, принадлежала к той разновидности неизящной словесности, где нет вопросов, а приводимые факты просто иллюстрируют известные истины. Толчком к более серьезным теоретическим размышлениям послужила работа над статьей «Личность» для третьего тома «Философской энциклопедии» (1964) и особенно специальный курс лекций, прочитанный в Ленинградском государственном университете, на основе которого возникла изданная в Политиздате книга «Социология личности» (1967). Книга эта была тепло встречена читателями, удостоена первой премии Советской социологической ассоциации и переведе­на на несколько иностранных языков, причем немецкое из­дание (1971) было значительно расширено и переработано.

Слова «социология» и «личность» имели в конце 60-х годов особое обаяние. Кроме того, в книге были поставле­ны некоторые вопросы, раньше у нас не обсуждавшиеся. Категория социальных ролей вошла в оборот социологиче­ской теории личности, обсуждение проблемы конформного поведения стимулировало ее экспериментальную разра­ботку советскими психологами, оживленные споры вызыва­ло соотношение понятий воспитания, формирования личнос­ти и социализации и т. д.

Однако широта охвата темы неизбежно оборачивается поверхностностью и приблизительностью в трактовке конк­ретных вопросов. Едва опубликовав книгу, я почувствовал потребность переработать ее. Но продолжать тему во всем ее прежнем объеме было непосильно и нецелесообразно. По многим вопросам, которые в 60-х годах только ставились, появилась огромная специальная литература. Только в 1975—1979 гг. в СССР опубликовано, по заведомо непол­ным библиографическим данным, свыше 2 тысяч книг и статей по социальным, психологическим, экономическим и правовым проблемам человека1. Поэтому, вместо того чтобы перерабатывать и расширять «Социологию лично­сти», я пошел по пути углубленного изучения и осмысления отдельных аспектов темы, рассматривая их не только со­циологически, а и в широком междисциплинарном ключе.

В результате появился ряд самостоятельных, но темати­чески взаимосвязанных публикаций. Возрастные проблемы формирования личности, особенно в юности, освещаются в серии теоретических статей о возрастных категориях и про­цессах социализации, учебных пособиях «Психология юно­шеского возраста» (М., 1979) и «Психология старшеклас­сника» (М„ 1980, 1982) и коллективном труде «Этнография детства» (М„ 1983). Проблемам межличностного общения, в котором формируется и проявляется личность, посвяще­ны исследования юношеской дружбы и книга «Дружба. Этико-психологический очерк» (М„ 1980). Наконец, глу­бинному ядру личности и закономерностям развития ее самосознания посвящена книга «Открытие «Я» (М„ 1978). Результат дальнейшей разработки этого аспекта проблемы представляет данная книга, в которой вопросы освещаются на значительно более обширном историко-культурном и психологическом материале, ставится ряд новых социаль­но-психологических проблем.

Обсуждать философские по сути своей вопросы на спе­циально-научном материале, пытаясь избежать Сциллы философской умозрительности и Харибды слишком при­земленного эмпиризма, трудно и рискованно. Тем более что проблема «Я» для каждого из нас—не только научно-по­знавательная, но и личная, что дает простор проявлениям эгоцентризма. Историко-культурный эгоцентризм побужда­ет ученого абсолютизировать и принимать свойственный его эпохе образ человека за всеобщую норму: если мы це­ним в личности самобытность и активность, кажется, что так должно быть везде и, скажем, восточный принцип «не­деяния» и «свободы от самости» представляется весьма странным. Профессиональный эгоцентризм побуждает ис­следователя абсолютизировать специфические познаватель­ные средства и методы своей науки: то, чего нельзя полу­чить и проверить в психологическом эксперименте, некото­рые психологи просто не принимают в расчет, историк же подчас не видит никакого смысла в психологических экспе­риментах. Наконец, личностный эгоцентризм порождает абсолютизацию собственных возрастных, половых и инди­видуальных особенностей: для человека, склонного к реф­лексии, самоанализ—необходимое свойство развитой лич­ности, а для иного—вредное «самокопание».

Существуют и другие трудности. Одна из них—целое море специальной литературы. Международный справочник «Psychological Abstracts» за один только 1979 год зареги­стрировал под рубриками «понятие Я», «самоуважение», «самооценивание» и «самовосприятие» свыше тысячи на­учных публикаций (в 1969 г. их было около 400)2. А ведь проблемой «Я» занимаются не только психологи.

Новая литература—это и новая информация. За пос­ледние 10—15 лет чрезвычайно обогатились научные пред­ставления о диалектике постоянства и изменчивости лич­ности. Дальнейшие перспективы открывают этнографичес­кие и психолингвистические исследования «Я» и т. д.

Однако Гёте недаром писал, что «точно знают, только когда мало знают. Вместе со знанием растет сомнение». Наши знания распределены крайне неравномерно. На фоне

множества трудов о детском и юношеском самосознании особенно бросается в глаза дефицит информации о дина­мике жизненного мира взрослых и пожилых людей. Велики разрыв между эмпирическим и теоретическим знанием и междисциплинарная разобщенность.

В науках о человеке даже отсутствует единая термино­логия. Например, культурологические термины «культура стыда» и «культура вины» производны от житейских поня­тий стыда и вины, но могут не совпадать с психологической трактовкой этих переживаний, кстати сказать, также неод­нозначной. И если специалист в области классической фи­лологии пишет, что у древних греков отсутствовали термин и понятие «совесть», это не значит, что он считает их бес­совестными в современном этическом смысле. Автор меж­дисциплинарного исследования должен ясно представлять себе, где одни и те же вопросы обсуждаются с использова­нием различной терминологии, а где, наоборот, одинаковые термины несут разную смысловую нагрузку.

Наконец, проблема адресата книги и ее стиля. В специ­альной монографии автор адресуется прежде всего к кол­легам по профессии, прочие читатели, если таковые нахо­дятся, должны сами подтягиваться до их уровня. Междис­циплинарная книга по самой сути своей выполняет в зна­чительной мере посреднические функции, знакомя специа­листов одной отрасли знания с тем, как ставятся волную­щие их вопросы в рамках других дисциплин и какой новый общенаучный смысл можно извлечь на пересечении наук. Поскольку и критерии новизны, и термины, и стиль мышле­ния в разных науках различны, при изложении материала необходима, конечно, популяризация, но без вульгариза­ции. К тому же среди читателей моих книг наряду со спе­циалистами всегда были просто любознательные люди, в том числе молодые—студенты и старшеклассники. Но юноша, обдумывающий житье, ищет под рубрикой «В по­исках себя» совсем не то, что философ или психолог, про­фессионально изучающий проблему личности и ее самосо­знания. Можно ли совместить их интересы? Честно ска­жу—каждый раз испытываю по этому поводу смущение и неудовлетворенность: один и тот же текст кажется то слишком специальным, то чересчур упрощенным.

Как бы то ни было, соображения эти побудили отказать­ся от обсуждения в данной книге узкоспециальных техниче­ских вопросов, а научный аппарат ограничить важнейшими публикациями обзорного характера, в которых заинтере­сованный читатель найдет более подробную библиографии-

ческую информацию. Тем не менее не все разделы книги -воспринимаются одинаково легко. Историко-философский экскурс и терминологические проблемы «Введения» могут показаться некоторым читателям скучными. Если так, про­пустите эти страницы, начните непосредственно с содержа­тельной истории человеческого «Я», значение терминологи­ческих нюансов прояснится в ходе дальнейшего чтения.

Вопросы, обсуждаемые в книге, в той или иной степени касаются каждого. Является ли личность изначальной дан­ностью или возникает на определенной стадии развития об­щества и индивида? Как человек осознает свои отличия от других людей и оценивает свое «Я»? Какова диалектика его постоянства и изменчивости? Возможно ли объективно познать самого себя и в чем заключаются жизненные функ­ции самоосознания? Каковы предпосылки и границы инди­видуальной самостоятельности и механизмы взаимодейст­вия «Я» и «Мы»?

Научная постановка этих вопросов отличается от той, в которой они возникают в обыденном сознании, причем ана­литический подход имеет не только плюсы, но и минусы. Науки о человеке и обществе привыкли иметь дело прежде всего с объективной реальностью, которая описывается и объясняется объективными методами. Между тем человече­ское «Я», при всей его объективной «данности», изменить которую подчас сложнее, чем любой материальный объект, представляет собой и особую субъективную реальность. Сущность этого «Я» определяется не только тем, что его обусловливает и в него «входит» (психофизиологические свойства, социальные условия, воспитание и т.д.), но и тем, что из него «выходит», что создается его собственной твор­ческой активностью.

В философском, общетеоретическом плане это общеиз­вестно. Не случайно в марксистской философии личность рассматривается не как объект, а как субъект, активно-творческое начало деятельности. Но в конкретных социоло­гических и психологических исследованиях эта установка долгое время оставалась в известной мере декларативной. Объективные условия, воздействующие на характер и пове­дение людей, и психические процессы, посредством которых человек усваивает и перерабатывает получаемую извне ин­формацию, освещались здесь предметнее и глубже, чем саморегуляция и собственная активность личности.

Сегодня картина меняется. Социологи и психологи не просто повторяют, вслед за философами, тезис о «деятельностной сущности» человека, но пытаются исследовать ее

изнутри, видя в личности не столько данность, сколько поиск. На первый план выходят такие проблемы и категории, как выбор, ответственность, риск, преодоление и переживание критических ситуаций, самоосуществление, жизненный мир, личностный смысл и т. д.

Расширение проблемных и методологичных горизонтов науки, сближающее психологию с философией, этикой и искусством, не всегда протекает гладко. Описать жизненный мир личности очень трудно. Яркая метафора, в которую облечено новое знание, часто выглядит чужеродной в упорядоченной системе научных формул, а иногда обманывает непосвященных иллюзорной простотой. Тем не менее переориентация наук о человеке в сторону большего внимания к субъективной стороне жизни представляется плодотворной. В таком ключе написана и данная книга.

Она не претендует на исчерпывающее объяснение, интегративную теорию личности или самосознания. Автор ставил перед собой задачу лишь сопоставить важнейшие результаты и направления исследования этой проблемы в разных науках о человеке и обществе. Первая часть книги посвящена эволюции нормативного образа человека в истории культуры, вторая — психологии индивидуального самосознания, начиная с элементарных процессов самоузнавания и кончая диалектикой свободы и ответственности. Но это не просто параллельное описание двух рядов данных, двух линий становления человеческой «самости». Их сопоставление, мне кажется, проясняет некоторые общие закономерности развития внутренних механизмов само­ контроля и саморегуляции и условий восхождения личнос­ти от индивидуально-случайного к всеобщему, помогая понять психологические истоки и мотивы нравственного пове­дения. А это существенно для решения практических задач воспитания, психологической помощи и особенно для само­воспитания личности.

Насколько удалось автору осуществить свой замысел, судить читателю.



ВВЕДЕНИЕ
ЗАГАДКА

ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО «Я»
От ответов —

к вопросам

Мы выучили все возможные ответы,

Но мы не ведаем, в чем состоит вопрос.
А. Маклиш
Это случилось, когда психология еще не выделилась в самостоятельную специализацию и существовала на правах отделения философского факуль­тета. В деканат робко заглянул студент-первокурсник и сказал, обращаясь к выходившему профессору: «Вы знае­те, профессор, меня мучает одна проблема».—«Какая?»— спросил тот (это был известный логик). «Понимаете, иног­да мне кажется, что я не существую».—«Кому кажется, что вы не существуете?»—уточнил профессор. «Мне», — растерянно ответил студент и, не сказав больше ни слова, поспешно ушел. Собственный вопрос показался ему на­столько абсурдным, что он смутился и не посмел продол­жать разговор. Но нелепое с точки зрения логики не всегда будет таковым с точки зрения философии, психологии и просто здравого смысла.

Стоило только вместо «кому кажется?» спросить «что кажется?», как вопрос перестал бы выглядеть бессмыслен­ным. Может быть, юноша утратил ощущение реальности своего тела? Или не испытывает никаких эмоциональных переживаний, чувствует себя погруженным в вату индиффе­рентности и равнодушия? Или чувствует себя не субъектом, а объектом чьей-то чужой деятельности? Или Дело не в эмоциях, а в сознании неподлинности, бесполезности бес­смысленности своего существования?

Любое суждение подразумевает какой-то более или ме­нее определенный вопрос. Но когда речь заходит об очень общих вещах, содержание вопроса сплошь и рядом не уточ­няется. Люди спорят, какое определение является правиль-

ным, не замечая, что говорят о разных вещах, пытаются ответить на разные вопросы.

Даже такой простой материальный объект, как стакан, можно определить по-разному, в зависимости от практиче­ского или теоретического контекста3. Тем более это верно в отношении таких понятий, как «личность», «сознание» или «самосознание». Дело не столько в терминологической нестрогости гуманитарных наук, сколько в том, что разные исследователи озабочены разными аспектами проблемы личности и человеческого «Я». Но в чем, собственно, его загадка? Ф. Т. Михайлова волнует вопрос, каков источник творческих способностей человека, диалектика творящего и сотворенного4. А. Г. Спиркина «Я» интересует как носи­тель и одновременно элемент самосознания5. Д. И. Дубров­ский подходит к «Я» как к центральному интегрирующему и активирующему фактору субъективной реальности6. Психологи (Б. Г. Ананьев, А. Н. Леонтьев, В. С. Мерлин, В. В. Столин, И. И. Чеснокова, Е. В. Шорохова и другие) рассматривают «Я» то как внутреннее ядро личности, то как ее сознательное начало, то как сгусток индивидуального самосознания, систему представлений человека о самом себе. Исследовательский интерес нейрофизиологов направ­лен на выявление того, где, в каких разделах мозга лока­лизованы регулятивные механизмы психики, позволяющие живому существу отличать себя от других и обеспечивать преемственность своей жизнедеятельности. У психиатров проблема «Я» фокусируется на соотношении сознательно­го и бессознательного, механизмах самоконтроля («сила «Я») и т. д. и т.п.

В зависимости от исходной проблемы и способов ее расчленения меняется и значение таких понятий, как «ин­дивид», «индивидуальность», «идентичность», «самость», «личность», «лицо», «Я», «эго», и их бесчисленных произ­водных.

При всей специализации язык науки (во всяком слу­чае гуманитарной) не отделен полностью от языка обыден­ной речи. В основе наиболее общих наших терминов лежат образы, метафоры. Всякая метафора — перенос термина из одной системы или уровня значений в другую. Истолкован­ная буквально, всякая метафора абсурдна; она всегда рас­считана на понимание, способность субъекта самостоятель-

но извлекать и анализировать подразумеваемые ею ассо­циации. Метафора никогда не бывает однозначной, она сознательно строится по принципу «как если бы».

Это относится и к важнейшим абстракциям теории лич­ности. Даже оставив в стороне такие откровенно образные конструкции, как гегелевское «вожделеющее самосозна­ние», марксово сравнение человека с товаром или «зеркаль­ное Я» Кули, стоит поскрести парадигмы любой теории лич­ности, как за ними обнаруживаются метафоры, где человек («индивид», «личность», «самость», «Я») определяется то как душа или микрокосм, то как машина, то как организм, то как зеркало, то как отношение, то как роль или маска. В зависимости от исходной метафоры он предстает то субъ­ектом, который «владеет» собой и своими свойствами, то объектом, находящимся во власти внешних сил и собствен­ных вожделений, то единым, то множественным, то посто­янным, то изменчивым.

Метафора, превратившаяся в научную парадигму, сти­мулирует определенное направление исследований, резуль­таты которых позволяют сравнивать эвристическую плодо­творность, объяснительную силу и практическую ценность разных теорий. Но такое сравнение возможно лишь с учетом взаимодополнительности этих парадигм-метафор. Определение личности как общественного отношения не лиша­ет смысла и образ человека-машины (например, в кибер­нетике).

Поэтому начнем рассмотрение проблемы не с норматив­ного определения «самости», «Я» и т. д., а с уточнения ис­ходных вопросов, с которыми это явление ассоциируется в обыденной речи. Что значит выражение «я сам»?

Слово «я»—личное местоимение первого лица единст­венного числа. Местоимениями же лингвисты называют сло­ва, используемые в качестве заменителей имен (латинское pronomen буквально означает «вместо имен»). В отличие от указательных местоимений («тот», «этот» и т. п.), упот­ребляющихся в разном контексте, личные местоимения всегда подразумевают грамматических лиц: «я» обознача­ет говорящего, «ты»—собеседника, «он», «она», «оно», «они»—то, о чем или о ком говорится. Хотя способы образования личных местоимений неодинаковы в разных язы­ках, местоимения первого и второго лица принципиально отличаются от местоимений третьего лица тем, что относят­ся только к людям. Собственно лицами, то есть субъектами речи, являются только «я» и «ты», которые, в отличие от безличных «он» или «оно», уникальны и взаимообратимы:


«Тот, кого я определяю как «ты», сам мыслит себя в тер­минах «я», превращает мое «я» в «ты»7.

Но ведь кроме индивидуального «Я» существует коллективное, групповое «Мы». Желая подчеркнуть вторичность, производность индивидуального сознания от коллективно­го, иногда говорят, что «Я» исторически производно и воз­никает на основе «Мы». О том, как формировалось содер­жательное понятие «Я», речь пойдет дальше. Но примени­тельно к местоимению «я» данное суждение ошибочно. И в развитии детской речи, и в историческом развитии языка «я» появляется раньше, чем «мы». При всей спорности про­блемы происхождения личных местоимений оппозиция «Я»-«не-Я» логически и исторически предшествует фор­мированию местоимения «мы». Кроме того, слово «мы» не­однозначно; оно обозначает не множественность «я», а либо «я» + «вы» (инклюзивная форма), либо «я»+«они» (экс­клюзивная форма).

Что же касается случаев замены единственного числа множественным (монаршее или авторское «мы»), то это явление сравнительно позднее. Монаршее «мы» впервые появилось в Европе III в. н.э. в документах Римской импе­рии, управлявшейся в то время двумя или тремя соправителями, которые, естественно, писали декреты от лица «мы». С установлением единовластия необходимость в та­ком обращении отпала, но оно уже вошло в привычку: в ев­ропейских языках монарх стал торжественно именовать себя «Мы», а подданные в свою очередь обращаться к нему, а затем и другим высокопоставленным лицам во втором лице множественного числа, то есть не на «ты», а на «Вы». Позже это стало общей формой уважительного обращения8.

Авторское «мы» научной литературы, распространив­шееся в новое время, имеет, по-видимому, двоякие истоки. С одной стороны, оно как бы подчеркивает безличность, объективность излагаемых фактов. С другой стороны, бу­дучи продолжением традиций проповеднической речи, оно служит средством установления психологического контакта с аудиторией, привлечения ее на свою сторону. К примеру, выражение «итак, мы убедились» означает либо, что это не только личное мнение автора, а так считают многие ученые («мы» = «я» + «они»), либо, что это общее мнение автора и читателей («мы» = «я»+«вы»).

На первый взгляд грамматика личных местоимений не имеет прямого отношения к философской проблеме «Я». Но философские и любые другие тексты неизбежно отражают логику языка, на котором они написаны. История по­нятий тесно связана с историей слов и грамматических кон­струкций. Когда, например, Уильяму Джеймсу понадоби­лось разграничить «Я» как субъект деятельности и «Я» как объект самовосприятия, он использовал для этого го­товую лингвистическую конструкцию 1 («Я») и mе («ме­ня»)9.

Кроме того, личные местоимения выражают не только наше собственное положение и отношение к другим участ­никам беседы, но являются еще как бы крохотным зерка­лом, в котором отражается система общественных отноше­ний10. Их семантика и история всегда поучительны.

Так, русское возвратное местоимение «сам» указывает на лицо, которое представляет производителя действия. Местоимения типа «сам» называются возвратно-определи­тельными или возвратно-усилительными, так как они не просто отсылают к определенному лицу или предмету, но как бы уточняют его, подчеркивают его тождественность. Хотя сами по себе они не содержат какой-либо конкретной, содержательной информации, большинство слов, послужив­ших в разных языках основой для их образования,— это существительные со значениями типа «душа», «голова», «тело», «человек», «грудь», «лицо», «сердце». Русское «сам» (и родственные ему местоимения в других славянских язы­ках) имеет славянский корень со значением «отдельный», «одинокий», близкий к древнеиндийскому samas («ровный», «одинаковый») и латинскому similis («подобный»). Все эти слова восходят к индоевропейскому корню sem («один»)11.

Возвратно-определительные местоимения, возникнув на основе существительных, входят затем в виде приставок или суффиксов в состав множества новых слов, а в некото­рых языках образуют самостоятельное существительное. Таково, например, английское the self—«самость», полу­чившее распространение и в научной речи. В русском языке существительное «самость», которое В. Даль определял как

«одноличность», «подлинность», широкого распространения не получило, и английское the self большей частью перево­дится словом «Я», что, как справедливо замечает В. М. Лейбин, не совсем точно12. Так же обстоит дело и в немецком языке. Существительное das Selbst сформировалось здесь по английскому образцу в XVII в., но общеупотребительным не стало. В немецкой литературе чаще употребляется слово das Ich — «я» или его производное Ichheit — «яйность», встречающееся у Фихте, Гегеля и Хайдеггера. Во французском языке однозначного эквивалента «самости» нет во­все; это значение передается местоимениями moi — «я, мне, меня»—или soi—«сам, себя, себе», в зависимости от грамматической конструкции предложения.

Даже поверхностное изучение личных и возвратных ме­стоимений показывает, что, несмотря на их широкую вариа­бельность, в разных языках существует целый ряд психо­лингвистических универсалий. «Я» всегда подразумевает лицо, то есть субъект; нечто уникальное, первичное; связан­ное с душой или каким-то субстанциальным носителем ак­тивности, которое, однако, обретает реальность бытия толь­ко в общении с каким-то другим лицом, с «ты».

Выражение «я сам» кажется просто утверждением тож­дественности: «Я = Я». Но когда оно впервые звучит в ус­тах ребенка, оно выражает самоутверждение, претензию на самостоятельность. «Я» всегда подразумевает выделение, противопоставление себя чему-то или кому-то другому («Я=не-Я», «Я—Другой», «Я—Ты», «Я—Мы», «Я— Мое», «Я—Я») и приобретает определенный смысл лишь в контексте этого отношения. Чем абстрактнее полюс, ко­торому противопоставляется «Я», тем меньше конкретно­сти в нем самом. Оппозиция «Я — не-Я» не содержит ничего, кроме утверждения своего отличия, выделения из окружа­ющего мира. Рассмотрение «Я» в контексте отношений с другими лицами содержит уже целый комплекс значений. «Я—Другой» предполагает не только различение, но и по­тенциальное взаимодействие. «Я—Мы» выражает принад­лежность, соучастие в какой-то общности; «Я—Мое»—от­ношение целого к части или субъекта к объекту; «Я—Ты»— обращение, коммуникацию с другим «Я»; «Я—Я»—автокоммуникацию, внутренний диалог с самим собой. Вне содержательного контекста слово «Я» просто не имеет смысла.


Каталог: data -> 2010
2010 -> Программа дисциплины «Методы исследований в психологии и образовании»
2010 -> Рефлексивно-развивающие технологии инновационно-педагогической подготовки учащихся к межпоколенческому переходу
2010 -> Медиа и социальная активность молодежи
2010 -> Личко А. Е. Психопатии и акцентуации характера у подростков
2010 -> Программа дисциплины «Психология» для направления 080700. 62 «Бизнес-информатика»
2010 -> Программа дисциплины Психология для направления 080506. 65 «Логистика и управление цепями поставок» подготовки специалиста
2010 -> Программа дисциплины Психология Для направления 080500. 62 «Бизнес-информатика» подготовки бакалавра
2010 -> Первый теория и методология марксистской социологии глава первая
2010 -> Программа дисциплины «Социологическая теория»


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2017
обратиться к администрации

    Главная страница