Истерия и пограничные состояния: хиазм. Новые перспективы



Скачать 384.71 Kb.
страница5/5
Дата21.05.2016
Размер384.71 Kb.
1   2   3   4   5

и) Объект



Можно было бы полностью рассматривать проблему дифференциации истерии и пограничных случаев исходя из объектных отношений. Мы должны опять-таки ограничиться, за неимением времени, короткими замечаниями. Снова противостоят друг другу самые доброкачественные формы истерии и те, организация которых относится к очень ограниченным фаллическим фиксациям, занимающим место в глубине комплекса кастрации, где задействованы бисексуальность и отношения между эротическими и агрессивными влечениями внутри путаницы, поддающейся разрушению и восстановлению. Действительно, эта концепция истерии, в конечном счете, стала рассматриваться как немного идеальное видение недуга. Благодаря времени исключительный характер фаллической и генитальной фиксации был оспорен, приглашая к переинтерпретациям. Что бы там ни было, восприимчивость к депрессии явилась поводом к переоценке роли объекта. Тогда как в формах классической истерии символизация изобилует, то в формах догенитальной истерии ее проявления менее очевидны или более недифференцированы. Точнее, ее (символизацию) нужно выводить посредством мысли, так как совершенно невозможно опереться на ее опознаваемые формы. В пограничных случаях можно подвергнуть изучению настоящую дедифференциацию (опрощение, утрату специфических черт) процесса символизации. Вопросом здесь является функция субституции. В формах классической истерии она относится к объекту (фантазматическому) влечения, характеристикой которого является случайность выбора элемента сборки влечения, то есть, его подвижность, а, следовательно, пригодность к замещению. Эта концепция, рассматривающая невроз как негатив перверсии, свидетельствует о символических трансформациях фантазматического объекта как о наиболее простых перверсиях, и полиморфная извращенность ребенка тоже позволяет все это наблюдать. Однако, чем больше мы приближаемся к пограничным случаям, тем больше объект, встречающийся нам в этом направлении, является, наоборот, объектом, не способным к замещению, обязательным, незаменимым, необходимым для выживания индивида (Грин, 1995а). Поэтому в этих структурах место и занято страхами сепарации и интрузии (внедрения). Мы видим смещение конфликта от отношений между влечениями и Сверх-Я (Супер-эго, le Surmoi) к отношениям между Я (le Moi) и объектом. Все это прямо отражается на переносе и на том, какими будут интерпретации. Это позволяет догадаться о по-настоящему травматической роли обычных сепараций с аналитиком (выходные, короткий или длинный отпуск). Мне кажется очень важным давать анализируемому возможность оставаться в контакте с аналитиком или же подумать о возможных заместителях на время разлуки. Винникотт иногда провожал своих пациентов в больницу, место, где они могли бы дожидаться его возвращения. То, что я хочу подчеркнуть, связано не столько с грубым фактом сепарации, сколько с невозможностью (перед которой оказывается пациент) иметь представление, каким бы оно ни было, об аналитике во время его отсутствия. Не рекомендуется, конечно, закрывать глаза на возможные манипуляции пациента , наносящие вред контрпереносу, но мне кажется необходимым предоставлять возможность сообщения с объектом ( оставить, например, номер телефона, по которому можно связаться с аналитиком). В моей практике благодаря такому средству мне всегда удавалось избегать серьезных регрессий у пациентов в период достаточно долгой разлуки, например, на протяжении лета.

и) Сверх-Я (le Surmoi) (Супер-эго)

Нам известна полемика, которая сталкивает в этом пункте фрейдистов и клейнианцев: а именно, речь идет о неприкосновенности Фрейда, в смысле постэдипального происхождения Сверх-Я, тогда как М. Кляйн и ее сторонники отодвинули возникновение этой инстанции, возводя ее к более раннему возрасту. Средоточие вопроса располагается вокруг чувства вины, прежде всего бессознательного. В истерическом неврозе вина связана с более или менее смутной боязнью запрещенных желаний, эротических и агрессивных, с необходимостью бороться против них и поддерживать их вытесненными насколько возможно. Мы все прекрасно знаем о решающем развороте, постигшем концепции Фрейда, когда он был вынужден обнаружить силу, состоящую в господстве бессознательного чувства вины, которую он предпочел, впрочем, назвать потребностью в самонаказании. Здесь мы можем вспомнить всю проблему мазохизма. Совершенно точно, что Фрейд склоняется в работе «Анализ конечный и бесконечный» (1937а) к мнению о существовании плавающей деструктивности, которая не связывается Сверх-Я и, следовательно, не зависит от чувства вины. Этот вопрос не может быть разрешен в рамках этой работы. Что совершенно достоверно, так это то, что в этом случае мы сталкиваемся с самыми страшными исходами негативной терапевтической реакции, часто отмечаемой у пограничных случаев и связанной со смертоносным навязчивым повторением. Что бы мы ни думали об этой свободной деструктивности, кажется правдоподобным, что рассматриваемое Сверх-Я не может быть достаточно прояснено, через борьбу, ведущуюся против запрещенных желаний. Как минимум, существует же эротизация страдания, связанная с мазохизмом, но сверх того можно, как показал Винникотт, выявить роль вовлечения в испытание объекта, который должен обязательно выдерживать возобновляемые разрушительные атаки, которые, если не достигают цели, то дают выход в порочный круг. Аналитик в качестве объекта должен выдерживать эти возобновляющиеся попытки обращения в небытие (Винникотт, 1976). Как раз тогда, когда доказано, наконец, что аналитик-объект не поддался этим неоднократным атакам, то есть, остался самим собой, и оказывается возможным начало восстановления, и может быть установлено менее зависимое объектное отношение. Но и другие формы могут проявляться в этом случае. Действительно, отмечают существование объектных отношений, очень трудных для переделки, основанных на базе преследования, исходящего частично от других, и подкармливающихся самоагрессией, приводящей к отчаянию, саботирующей любое осуществление удовольствия или любую нарциссическую выгоду. В переносе, когда предлагается анализ переноса, анализируемый всегда на это реагирует либо через обвинение способа, которым повел себя аналитик, либо через отсылку к внешним обстоятельствам, жертвой которых субъект якобы был.

Полюсу преследования симметрично соответствует полюс идеализации. Последний, обращаясь на аналитика, попеременно сочетается с преследующим отношением в его адрес, или же это происходит по отношению к любому другому объекту побочного переноса. Но самое опасное происходит, когда эта идеализация становится идеализацией самой себя, ведущей к запуску самых мощных отрицаний и имеющей тенденцию к отказу от части себя, части, связанной с желанием, в частности, сексуальным, и с влечениями. Самым трудным является осознание удовольствия страдать, запущенного благодаря мазохизму.

Наконец, другая возможность – угроза суицида – является причиной постоянной заботы со стороны аналитика. Если мы знаем поверхностный, а точнее, робкий, характер суицидальных попыток у истерика, то понятно, что его желание умереть, на самом деле, гораздо менее сильное, чем желание чудесным образом выйти из болезненной ситуации, непереносимой эмоционально. Суицид же пограничных случаев, наоборот, гораздо более опасен. В этих случаях, если приемы остаются похожими на те, к которым прибегает истерик (медикаментозный суицид), то результат зачастую драматичен, а попытки могут закончиться продолжительной комой. Также трудно провести различие между попыткой выхода из ситуации, кажущейся неразрешимой со всех сторон, с доминирующим желанием поспать, и ситуации с непреодолимым влечением умереть. По-любому, страх в этом случае чрезмерен, а Я (le Moi) встает вровень с травматизмом и неспособно даже на наименьшую психическую переработку. Еще раз мир должен быть измерен сквозь призму деструктивности, направленной на объект или на Я (le Moi). Во всяком случае, когда такие попытки возникают в период анализа, очень важно, чтобы объект был присутствующим. Здесь противостоят друг другу жесткая нейтральность, приемлемая перед лицом чистой истерической проблематики, и глубинная (сущностная) нейтральность, которая не исключает присутствия и свидетельства надежности объекта, который не отвечает крючкотворством или безразличием. Аналитики, занимающиеся пограничными случаями, знают, что им постоянно нужно оценивать свою контрпереносную позицию, чтобы, как говорится, знать, как далеко можно заходить.

ГЛАВНАЯ ДИСКУССИЯ


Можно ли приступить к обобщению различных тем, общий обзор которых мы только что представили? Если такая точка зрения возможна, то, конечно же , на основании данных переноса и контрпереноса. Такое усилие обязывает прежде всего упорядочить впечатления, которые особенно не поддаются перегруппировке, учитывая вдвойне изменчивый характер клиники истерии и клиники пограничных состояний. Поэтому предположительно было бы говорить о переносе, в частности. Тем не менее, мы вынуждены делать обобщения, чтобы позволить оформиться концепции. В целом и общем, мы сделали акцент на эротической природе истерических фиксаций – полюсе, который мы противопоставили деструктивному превалированию того, что наблюдают в пограничных случаях. Таким же образом мы в общих чертах противопоставили относительно организованное истерическое Я (le Moi) его отягощенной форме в пограничных случаях. Кроме того, мы подчеркнули значение бисексуальности у истерика, тогда как ее роль более расщеплена в пограничных случаях, а нарциссическая проблематика здесь давит более явным образом, к тому же, мы увидели, что можно отстаивать идею континуума в связи с проблематикой траура и его следствия – депрессии- между истериком на одном конце и пограничным случаем на другом. Тем не менее, можно было бы посмотреть на вещи сквозь призму, направленную не только от поверхностного к глубинному или от более легкого к более тяжелому. Применив понятие хиазма, мы склоняемся к колебательному движению. Все происходит, в действительности, так, как если бы истерик имел тенденцию, регрессирующую к повторению, чаще всего лабильную, тенденцию, которая прослеживается в траектории, идущей от фаллической и генитальной истерии до так называемой оральной истерии, тогда как, напротив, пограничные случаи, располагающиеся на границе различных сущностей (единиц, понятий), гораздо более регрессивных, будь то психозы, депрессии или нарциссические и перверсные структуры, имеют, наоборот, тенденцию тяготеть к объектному полюсу после отмеченных нами регрессивных попыток, где истерия является одним из выходов среди прочих.

Если рассматривать отношение между фаллогенитальной формой истерии и той, которая квалифицируется как оральная, вполне возможно, что разница между ними зависит от существования значимых анальных фиксаций, которые позволили переход к более поздней форме, или же они формируют буфер против соскальзывания в оральность.Эти анальные фиксации ответственны за аспекты характера, сходные с невыносимыми чертами поведения истерика. Это чаще всего провокации, подвергающие испытанию безусловную любовь объекта, играющие на возможности отвержения, неожиданное появление которого подтвердило бы страхи, приведшие к переходу к действию, предназначенному усилить, через повторение, убеждение в злом, неудовлетворяющем и несостоятельном характере объекта, чтобы как бы проверить реальность проекций на родителей. В пограничных случаях поведение, которое мы только что описали у истерика, является менее ясным в переносе и приобретает особо хаотичные и зачастую невразумительные формы. Аналитик часто пребывает в растерянности, страдая от чувства вины по поводу своей несостоятельности и во власти внутренних упреков от того, что он плохой аналитик, настолько, что доходит до повторения травм, нанесенных плохой матерью. Это и есть цель манипуляций, которой добивается пациент. Эта ситуация, вызывающая серьезные контрпереносные трудности, стала гораздо более переносимой с тех пор, как Винникотт заявил о существовании ненависти в контрпереносе и уточнил, что в таких случаях аналитик используется в качестве собственной несостоятельности. Аналитическая рамка вместо того, чтобы быть облегчающим фактором, становится, наоборот, особенно неадекватной, неадаптированной к нуждам пациента, благоприятствующей возникновению образа аналитика-матери, некомпетентного, грубого, если не сказать, перверсного. Бывает, устанавливаются ситуации, когда контрперенос зеркально отвечает на перенос. Для каждого из партнеров вопрос сводится к тому, кому же первым удастся оставить другого в дураках. Отсюда проистекает важность сдержанного поведения или же предвосхищения опасностей, и прибегание к маневрам с целью сохранения контроля над объектом. В истерии запускается прежде всего эротизация, в пограничных случаях она менее очевидна. К тому же, пограничные случаи отыгрывают регрессивные ситуации, иногда проявляющиеся на сеансе и стремящиеся символизировать отношения младенца с идеальной грудью (использование подушек как репрезентация груди матери, одежда, свернутая в комок для того же употребления, свертывание калачиком на диване). Напротив, иногда доминирует преследование (швыряние подушек через комнату, кризы, выражающиеся в дугообразных движениях). Эти манифестации имеют значение отыгрывания (actings) и через разрядку, которая их сопровождает, представляют собой «реализацию» по отношению к внутреннему миру пациента. Все эти перипетии заставляют думать о невозможности достижения контакта с хорошим объектом. Последний переживается как недоступный, не могущий быть использованным или занятый для использования-наслаждения кем-то другим. Идентификация с другим объектом как более удовлетворяющая позиция, то есть, истерическая идентификация, не действенна в пограничных случаях. Здесь, скорее, мы имеем дело с отношениями взаимного надзора, где заключенный и тюремщик – неразделимы, и каждый обладает властью удерживать другого, делая его неподвижным. Главное в том, что ситуация мало эволюционирует или же остается неизменной.

Что касается проблемы фиксации, самый заманчивый выход для разрешения противоречий – отодвинуть фиксацию назад, располагая ее как можно ближе к началу жизни. Именно так происходит с оральной истерией, которая соотносится с ранним треугольником, с игрой туда-сюда между последней и эдиповым треугольником. А еще, - когда маниакально-депрессивный полюс выходит на первый план, можно предположить, что невротические механизмы расстроены и что сцена перемещается теперь в театр отношений между Я (le Moi) и объектом, запуская драмы, содержащие фантазмы взаимного пожирания. Мы уже рассматривали слитную роль страхов кастрации-сепарации и пенетрации-интрузии. Расстройство нарциссической сферы ведет к интенсификации защит, вина присовокупляется к стыду, а вытеснение представлений дополняется отрицанием восприятия.

Прежде, чем перейти к заключению нам необходимо разобраться с ролью отца. Последний, как известно, принимает контрастные обличья: соблазнителя – инцестуозного, всемогущего, или же, напротив, обесцененного, несостоятельного и всецело подавленного матерью. Тем не менее, фиксация на пенисе отца может интерпретироваться двояко. С одной стороны, это то, что имеет объект, чтобы владеть матерью и привязывать ее к себе, но, с другой стороны, амбивалентность материнского объекта, спроецированная или прямая на отца, превращает эту либидинальную фиксацию в желание кастрации отцовского имаго, часто носящую защитный характер. Эта цель рационализируется, чтобы занять место объекта, который был выбран матерью; ребенок желает играть эту роль сам, он сможет изгнать отца и заменить его, чтобы освободить покоренную, подавленную, замученную мать, сведенную к роли рабыни в первосцене. У мальчика такая позиция менее конфликтна, хотя она и входит в противоречие с его гомосексуальными желаниями и с идентификацией с отцом. У девочки она ведет к тупику настолько, что никакая эдипальная идентификация не может из этого возникнуть. Во всех случаях, в фантазме, мать не смогла бы наслаждаться сексуальностью с отцом; самое большее, она поддерживает с ним садомазохистские отношения.

С тех пор, как существует истерия, постоянно поднимался вопрос о ее отношении к правде (к истине); всем известна дурная репутация, которой пользовались истерики, так как их подозревали в сознательном желании обманывать врачей. Когда истерика конфронтируют с его противоречиями, с его непостоянством, с утаиванием и сокрытием его мыслей и чувств, он сознательно защищается, ссылаясь на существование «последовательных истин», уничтожающих одна другую, каждая из которых имеет значение только в момент ее провозглашения. Такая изменчивость свидетельствует о поверхностности отношения к объекту или о том, что инвестициям влечений присваивается эфемерное место и что они могут быть заменены на другие, другой природы, и таким способом, который мог бы показаться постороннему несоответствующим. Хотя Фрейд и дал нам возможность осмысливать вещи по-другому, отсылая всю эту «ложь» к бессознательному, сегодня снова там, где настороженность по поводу психоанализа усиливается, возвращаются к гипотезе об обмане, который истерики якобы запускали по отношению к слишком легковерным психоаналитикам и даже к тем, кто как бы упрочивал ложь, становясь сам разносчиком их фальсификаций. Что касается пограничных случаев, здесь также истина (правда) испытывает значительную деформацию. Но в этом случае ложь не совершается с целью извлечь первичную или вторичную выгоду. Ложь – это непрямое следствие нарушенных отношений, которые уже более прямо искажены в реальности и в проекциях субъекта, не позволяющих больше иметь восприятие в связке с развитием фантазмов.



Идет ли речь об одной или другой из этих двух возможностей, вопрос сводится к тому, чтобы установить, может ли истина использоваться в качестве психоаналитического концепта. У Фрейда существует оппозиция: психическая реальность – материальная реальность; и более поздняя оппозиция, изложенная в работе «Моисей и единобожие», - историческая истина и материальная истина. Это наводит на мысль о том, что, по-видимому, есть связь между концептами психической реальности и исторической истины. Историческая истина испытала превратности в ходе развития. Это относится к восприятию и фантазмам, принимавшимся за истинные в начале, вытесненным в дальнейшем (dans un second temps) и возникшим позже вновь. Именно анализ того, что составляет эту историческую истину, и является целью лечения. Развивая концепцию Фрейда, Бион (1970) предложил новую версию концепта истины. Считая, что истина так же необходима для души (психики) , как воздух для живого организма, концепция Биона основывается на фундаментальной дилемме: проработать фрустрацию или ее удалить. Это удаление за пределы психики можно сравнить, в некоторых отношениях, с радикальными формами работы негатива. Если вытеснение и может быть исправлено благодаря возвращению вытесненного, то может ничего не выйти с некоторыми глубинными расщеплениями, и, тем более, это касается отвержения. Мы встаем перед еще большими трудностями, когда имеем дело с ранним опытом, который не вписан в психику в форме воспоминаний, потому что происходил в период, предшествующий обретению речи. Часто именно благодаря навязчивому повторению, с помощью отыгрывания, и даже соматических разрядок, мы будем конструировать отсутствующую истину. Самым трудным будет, чтобы пациент ее принял и не остался при этом с чувством, что – это наставление и идеологическая обработка; только тогда он сможет достичь подлинной личной свободы. Здесь самое худшее не всегда самое стойкое; мы вправе думать, что некоторым пограничным случаям удается более легко придти к тем же результатам, что и многим истерикам. Может быть, именно эти бреши, которые были обнаружены в их Я (le Moi), и лишили их помощи самых изумительных рационализаций. Как бы там ни было, чтобы придти к хорошему результату, аналитику необходимо большое терпение. Именно благодаря ему (долготерпению) и может передаваться друг другу знание тех, кто вместе будут претерпевать испытания анализа.

1 Я предложил, вдостаточно давней работе (Грин,1964) представить модель структуры истерии, Потом в 1975г. – модель относительно пограничных случаев. Отсылаю читателя к этим работам.

Каталог: science -> images
science -> Партнерство учреждений социального обслуживания населения с общественными организациями по работе с детьми-инвалидами
science -> Адаптация студентов к обучению в вузе в условиях оптимизации образовательной среды
science -> Программа воспитательной работы со студентами I курса Ургпу
science -> Пояснительная записка в последнее десятилетие изучению причин и особенностей течения многих заболеваний в зависимости от влияния факторов и медико экологогеографических условий уделяется пристальное внимание,
science -> Профессионально важные качества как фактор профессиональной адаптации сотрудников реабилитационного центра
science -> Клинико-социальные аспекты состояния психического здоровья комиссованных военнослужащих срочной службы (на модели Тверского региона) 14. 00. 18 психиатрия
science -> Формирование готовности старшеклассников к выбору профессии 13. 00. 01 Общая педагогика, история педагогики и образования
images -> M. D. PhD & Джозеф Шахтер, M. D., PhD. Ключевые слова: лицом к лицу, кушетка, защиты, свободные ассоциации, идентификация, регрессия, сопротивление Краткое
images -> Феномен агрессивности в психологии, психиатрии и в социуме


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2017
обратиться к администрации

    Главная страница