Культурное наследие: сущность, функции и парадигмы отношения



Скачать 206.5 Kb.
страница1/3
Дата22.05.2016
Размер206.5 Kb.
  1   2   3

Культурное наследие: сущность, функции и парадигмы отношения


В настоящее время проблема сохранения и использования культурного наследия является общемировой. Особенно остро этот вопрос стоит в России, где политические и экономические изменения, происходящие с 1990-х гг., привели к резкому снижению внимания к охране культурных ценностей, природного наследия со стороны государства и общества. В настоящее время трансформируются подходы к формам сохранения и использования наследия при хроническом дефиците бюджетного финансирования.

Помимо этого сегодня признано как факт, что ни наличие, ни размер бюджетного финансирования объектов историко-культурного наследия не решают более глубокой проблемы, состоящей в отсутствии программ актуализации объектов прошлого в современной социально-культурной среде. «Существующая практика показала, что ни само выявление памятника, ни постановка его на учет и государственную охрану, ни ведение восстановительных работ еще не могут обеспечить его сохранение как национального богатства. Во многих случаях у нас отсутствует концепция использования объектов наследия… Без использования, без жизни памятник быстро приходит в запустение»1. С другой стороны, формирование так называемой «индустрии наследия» приводит к развитию сугубо инструменталистского понимания памятников прошлого, деградации их до уровня рыночных продуктов социально-культурного потребления.

Обозначенные противоречия вынуждают к решению проблем, связанных с сущностным и функциональным определением культурного наследия, выявлением моделей его восприятия и парадигм отношения, изучением специфики включения памятников в пространство современной культуры.

Определить феномен «культурное наследие» почти так же сложно, как и дать определение самой культуре. Как считает Е.Н. Селезнева, «главная проблема изучения культурного наследия заключается в том, что при широком использовании в теоретическом и практическом контексте это понятие до сих пор не имеет четкого определения. Оно не оформлено как научная категория, не операционализовано… Несмотря на то, что содержание понятия «культурное наследие» остается неопределенным оно широко используется в рамках специализированных научных дисциплин (музееведения, памятниковедения, истории и теории культуры, краеведения, культурологии и др.), а его значение варьируется от выделения объектов, признанных в качестве культурных ценностей высшего порядка в мировом масштабе, до включения всех артефактов прошлого»2.

Несмотря на разность в подходах и определениях, в современном наследиеведении надо признать наличие общей мировоззренческой позиции, связанной с пониманием культурного наследия как важнейшего механизма функционирования культуры. Более того, многие авторы рассматривают культурное наследие как ключевой признак в определении сущности культуры.

Ю.М. Лотман, давший культурологическое обоснование понятия «культурно-историческое наследие» как социально-культурного феномена, описывает пространство культуры как пространство общей памяти, где «тексты» могут сохраняться и актуализироваться3. В «Беседах о русской культуре» он подчеркивает, что: «Культура есть память. Поэтому она всегда связа­на с историей, всегда подразумевает непрерывность нравствен­ной, интеллектуальной, духовной жизни человека, общества и че­ловечества. И поэтому, когда мы говорим о культуре нашей, со­временной, мы, может быть, сами того не подозревая, говорим и об огромном пути, который эта культура прошла. Путь этот насчи­тывает тысячелетия, перешагивает границы исторических эпох, национальных культур и погружает нас в одну культуру — культуру человечества»4.

Эту позицию развивает М.С. Каган утверждает, что культурное наследие – это важнейший отличительный признак культурного пространства от бытия природы, поскольку через него реализуется такая фундаментальная черта культуры, как ее способность быть «внегенетическим способом хранения и передачи вырабатываемой человечеством информации», быть «ненаследственной памятью человечества»5, разрушая границы пространственно-временной локализованности человеческого опыта6. Подобного подхода придерживаются такие авторы как А.Я. Флиер, М.Е. Кулешова, К.М. Хоруженко и др7.

М.С. Каган вводит такие важнейшие для существования и развития культуры понятия как инфогенез, обозначающий процесс аккумуляции социального опыта, и инфофонд (что можно воспринимать синонимом культурного наследия), создающийся в результате «опредмечивания» знаний, ценностей и умений8. Именно благодаря наследию культура может выступать в своей основной функции механизма социального наследования, отвечая за опредмечивание, хранение, накапливание и трансляцию опыта во всех сферах человеческой жизнедеятельности, обеспечивая надбиологический способ саморазвития социальной системы9. Подобный подход позволил Национальному центру опеки наследия России провозгласить, что «стремление к охране своего наследия — это, в сущности, проявление инстинкта самосохранения человека как вида»10.

Таким образом, наследственный характер культуры обуславливает то, что куль­турные формы, нарушая законы природы, независимо от происхождения никогда не «умирают» (в смысле полного исчезновения). Как правило, даже вышедшие из практического употребления (режима воспроизводства) они, так или иначе, сохраняются в виде музейных экспонатов или каких-либо еще раритетов. Это одно из очень важных свойств культуры по искусственной «реактуализации» устаревших культурных форм и сохранения их, по меньшей мере, в качестве памятников11. Подобное отношение к прошлому формирует особый феномен, который заключается в том, что «человек» - это, прежде всего, «человек помнящий» («homo memor»).

Исходя из этой позиции культурное наследие может быть определено как «одна из форм закрепления и передачи совокупного духовного опыта человечества»12, или, например, как «совокупность связей, отношений и результатов духовного производства прошлых исторических эпох»13.

Культурное наследие оказывается в центре внимания культурологов и философов не только в связи со своей значимостью как механизма памяти, обеспечивающего сохранение и трансляцию культуры. В исследованиях представителей герменевтики, диалогической философии, семиотической школы была актуализирована также функция культурного наследия как важнейшего ресурса творчества культуры.

Интересная теоретическая модель отношений между памятью и культурой сформирована в трудах Ю.М. Лотмана и Б.А. Успенского14. Всякая культура, по их мнению, может рассматриваться как совокупность «текстов». В зависимости от типа сохраненной информации тексты распадаются на две категории. Первые, согласно терминологии Ю.М. Лотмана, являются текстами «информативной памяти». Они сохраняют фактическую, научную и технологическую информацию. Вторая категория включает тексты «креативной (творческой) памяти», которую Лотман называет «памятью искусства». Для творческой памяти «вся толща текстов» оказывается «потенциально активной». Это приводит к тому, что «тексты, образующие «общую память» культурного коллектива, не только служат средством дешифровки текстов, циркулирующих в современно-синхронном срезе культуры, но и генерируют новые в процессе и результате акта их освоения»15. Таким образом, анализ культурного наследия в свете ретроактивного характера самой культуры позволяет нам выделять его генерирующую, культуротворческую функцию.

Исходя из этой позиции культурное наследие может быть определено как «совокупность доставшихся человечеству от прошлых эпох культурных ценностей, критически осваиваемых, развиваемых и используемых в контексте конкретно-исторических задач современности в соответствии с объективными критериями общественного прогресса»16.

Совмещая оба изложенных выше подхода, мы можем рассматривать культурное наследие одновременно как факт прошлого и настоящего («духовный «запасник»), и как потенциал нашего будущего (источник развития).

Анализ культурного наследия в этом ключе задает максимально общее, онтологическое видение этого объекта, работающее на уровне анализа культуры и социума как суперсистем. Однако если спуститься на уровень конкретных локально-временных социально-культурных групп (от этноса до профессиональных коллективов) и отдельных индивидов, то, очевидно, возникает целый ряд новых функций.

Так мы можем выделить социо-созидательные функции. К ним, можно отнести, во-первых, роль культурного наследия как механизма идентификации. Как отмечают многие авторы, оно выступает в качестве основного идентификационного элемента, обеспечивающего формирование, легитимацию разного уровня социальных групп, а также социальную преемственность поколений17. Очевидно, что именно культурное наследие дает нам возможность помнить и почитать людей прошлого и таким образом связывать себя с нашей историей, а в итоге идентифицировать себя. Помнить в этом смысле (включая и материализованную память) — означает быть, быть самим собой. Сегодня эта роль наследия как хранилища коллективной памяти рассматривается в качестве его основной социальной функции большинством исследователей (П.Нора, А.Я. Флиер, Ю.Л. Мазуров, Ю.А. Веденин, Э. А. Шулепова, А.В.Лисицкий, А.А. Тлюняева, С.И. Дудник, А.В.Лисицкий, и др.).

Во-вторых, социальная значимость культурного наследия обусловлена также тем, что в нем представлена накопленная человечеством информация о вариантных способах жизнеобеспечения, построения социальных институтов, формах социального взаимодействия и других значимых аспектах, которая может быть использована как для саморефлексии, так и для трансформации современных социально-культурных систем.

В-третьих, мы можем отметить, что культурное наследие непосредственно участвует в формировании пространственно-временных координат картины мира, обеспечивающих устойчивость социального развития и выстраивающих мировоззренческие особенности региональных социумов18.

Отдельный блок составляют антропо-созидательные функции культурного наследия. Для этого уровня можно говорить о его таких новых ролях как рождение и развитие человека, его культурно-стилевая самоидентификация, стимулирование его творчества, обеспечение контекста для его жизнедеятельности, а также о его экзистенциальной функции. Наличие памяти и «отношений» со своим прошлым дает возможность личностного саморазвития. Такую связь с культурным наследием Ж.Томпсон называет самоукрепляющей, поскольку «она обеспечивает контекст для наших жизней, придает значение нашим деяниям и судьбе. Она задает смысл нашим отношениям, идеалам и устремлениям в структуре, которая выходит за пределы наших собственных жизней»19.

И.К. Кучмаевой для этого уровня обосновывается также компенсаторно-релаксационная функция, которая реализуется в ситуации «погружения» человека в мир иной культуры (культура прошлого как другая культура) в результате чего происходит релаксация индивида – то есть снятие излишнего напряжения. Это достигается, как правило, благодаря «общению» с излюбленными фрагментами наследия (прослушивание любимой музыки, любование картинами и т.д.). Позитивный смысл этой функции, по И.К. Кучмаевой, состоит в том, что наследие в силу исходящей от него «жизненной силы» позволяет успешно преодолевать разнообразные жизненные кризисы человека20.

Таким образом, культурное наследие оказывается центральным звеном существования и развития культуры, социума и отдельной человеческой личности, что определяет его высокую потенциальную значимость в любой социально-культурной ситуации. Богатство заложенных в нем возможностей и функций можно рассматривать как отправную точку в разработке любых программ его включения в пространство современности.

Однако анализа сущности и функционального потенциала культурного наследия при решении проблемы его актуализации оказывается недостаточно. Это подтверждает практика многих современных российских учреждений культуры, которые, признавая и провозглашая все обозначенные функции, не реализуют в своей деятельности проектов, связанных с обоснованием ценности наследия в современном социально-культурном пространстве, его актуализацией в нем. В отдельных же случаях может наблюдаться и негативное отношение к таким проектам, классифицируемым, например, как оскорбительное «приспособление» наследия под современного зрителя.

Данная ситуация отражает значимую для нас идею о том, что возможны разные представления о самом культурном наследии, его значимости, роли и отдельных функциях. Это обуславливает необходимость анализа также возможных моделей восприятия культурного наследия и выявления основных парадигм отношения к нему. Эффективным методом для решения этой задачи является историко-логический подход. Он позволяет сделать вывод о том, что и представления об отдельных функциях наследия, и разные способы отношения к артефактам прошлого, и сами категории «прошлое», «наследие», «история», «память» имеют исторический характер и сформировались в определенных социально-культурных условиях.

В рамках данного исследования целесообразно выделить две линии анализа. Во-первых, это изучение развития восприятия исторических вещей и предметов. Во-вторых, это исследование представлений о прошлом культуры и характере взаимоотношений с ним настоящего, формирующих основные парадигмы отношения к культурному наследию.

Первая линия развития актуальна для нашего анализа в связи с тем, что археологическое наследие дано нам исключительно в материальных формах. Также археологические артефакты по природе своей в большинстве случаев воспринимается как выпавшие из живой традиции, из естественной спонтанной памяти. В связи с этим значимым представляется выявить различные, в том числе не связанные с концепцией памяти типы отношения к культурному наследию, данному нам в виде материальных останков.

Культурно-исторический анализ позволяет понять, что артефакты древности (в том числе археологические) в течение большей части истории не воспринимались как объекты исторического плана – как «следы», «источники», «свидетельства», «памятники». В их восприятии доминировали совершенно другие мотивы, как-то прагматический, эстетический и предметно-экзотический.

Среди них, безусловное первенство, в истории имел прагматический подход к древностям. В архаичных социумах он может быть объяснен тем, что отсутствовала сама идея истории и ее памятников. В этих обществах воспринимались только те вещи и объекты, которые были встроены в живую традицию. Широкая распространенность в мировой археологической науке такого термина, как многослойный памятник, хорошо известные случаи разграбления могильных сооружений в древности и другие факты свидетельствуют в пользу внеисторичности человека архаики. Этот человек не стремился сохранить следы жизнедеятельности всех прошлых поколений, это даже не приходило ему в голову.

В Европе в эпоху средневековья прослеживается аналогичный тип отношения к артефактам древности – их воспринимают не как объекты исторического наследия, но как ресурсы утилитарной практической деятельности. Так известно, что в средние века античные руины называли «marmaria», ибо они служили местом, где веками без каких-либо угрызений совести добывали мрамор21.

Собираемые в сокровищницах средневековой знати артефакты прошлых эпох также в значительной мере выполняли, прежде всего, прагматическую функцию, сохраняясь в качестве материальных ценностей (учитывая, что многие из них были выполнены из драгоценных металлов). С течением времени эта прагматическая функция, которую выполняли сокровищницы средневековой знати, дополнилась также функцией социального престижа, символа богатства, знатности их обладателей.

Прагматическое восприятие предметов древности хорошо иллюстрируют и русские источники XVII - XIX вв. Как пример, можно привести интерес к раскопкам археологических памятников в крестьянской среде. Размах этого промысла в Сибири даже привел к появлению особого названия этой профессии - «бугровщик». Это увлечение касалось и официальной власти. Известно, что в ХVII в. поиски кладов (как материальных ценностей, способных пополнить казну государя) представляли для провинциальных воевод случай выдвинуться и хорошо зарекомендовать себя. Раскопки памятников с целью извлечения золотых предметов были характерны в XIX веке даже для представителей музеев Керчи, Феодосии, членов Склада местных древностей в Херсонесе22.

Еще более острым представляется примеры раскопок могильников с целью поиска любых металлов для утилитарных нужд. Так, можно сослаться на историю одного из могильников пьяноборской археологической культуры, где во второй половине ХIX в. на протяжении нескольких лет «трудились» местные крестьяне, выкапывая погребальный инвентарь для мензелинских медников23. Проблема массовой переплавки древностей из драгоценных металлов нашла отражение и в указе Петра I от 1721 г., запрещавшем переливать «куриозные» драгоценные вещи, предписывая отсылать их в Петербург.

Отметим, что современные представители черной археологии, по сути, продолжают руководствоваться аналогичными «материальными» мотивами в отношении к предметам древности.

Не менее значим также предметно-экзотический мотив в отношении к историческим артефактам. Фактически вещи, выпавшие из актуальной культуры, забытые ею, отрезанные от нее значительным хронологическим интервалом, либо вообще принадлежащие другой культурной традиции, обречены были стать объектами любопытства, воспринимаясь через призму их необычности, экзотичности.

В средневековье этот мотив, по мнению британского археолога Т.Дарвилла, был вместе с прагматическим восприятием основным по отношению к артефактам древности, обеспечивающим интерес ко всему необычному, загадочному и вызывающему опасения («объект суеверного внимания»)24.

До максимума развила этот познавательный эмпиризм культура маньеризма. Выделяя ее как вторую музеефикаторскую культуру, Т.П. Калугина рассматривает ее проявление, прежде всего, в таком распространившемся в XVI-XVII вв. специфическом типе заведения как «cabinet of curiosities» (англ.), то есть «кабинет редкостей»25. В немецком языке в качества синонима к слову кабинет использовалось слово “камера” - kammer. Самостоятельно оба термина употреблялись довольно редко и обычно входили в состав сложных слов, первая часть которых говорила о характере собрания: например, Munzkabinett - кабинет монет и медалей, Naturalienkabinett - естественно-научный кабинет, посвященный животному и растительному миру, Antiquitatekammer - кабинет древностей и др. Что важно для нас, грань между содержимым таких кабинетов носила весьма условный и неопределенный характер.

«Классический» кабинет XVI в. – это собрание всех категорий предметов, которые в своей совокупности как бы воспроизводили мир в миниатюре. Но при этом упор делался на уникальные и необычные вещи, поскольку считалось, что именно они лучше остальных передают многогранность и разнообразие мира26. Акцент на курьезность, необычность вещей прослеживается и в изданном в 1718 г. указе Петра I о пополнении коллекций Кунсткамеры, согласно которому предписывалось собирать «…все, что зело старо и необыкновенно».

Фактически в данном способе отношения к вещам, и в том числе древним, мы можем наблюдать формирование элементов антикварного мышления, с тех пор не уходившего с исторической сцены европейской культуры и ставшего частью образа интеллектуала. Так, настоящий ученый джентльмен, утверждал Фрэнсис Бэкон, должен иметь «красивый, большой кабинет, где было бы собрано все, что сделано человеческой рукой или машиной изысканным способом из редкого материала, в редкой форме или с удивительным движением; что исполнено с некой особенностью, удачей и ловкостью; все, что Природа создала в вещах, которые хотят жить и могут быть сохранены»27.

Определенный отпечаток наложила на культуру разного рода кабинетов и камер философия маньеризма, тесно связанная с ориентацией на иррациональные формы познания, чистый эмпиризм (вещность, предметную единичность мира) и с ощущением вселенной как труднопостижимого чуда28. В целом мы можем говорить о формировании традиции любования вещами (в том числе археологическими), необычными предметами-редкостями, наделении их эстетической и мир-системной функцией.

Аналогичные установки по отношению к вещи сохраняла и развивала культура барокко, для которой было характерно внимание к экзотике, к необычным, «куриозным» предметам, отражающим многообразие мира.

Очевидно, что в культуре маньеризма, как и барокко, познавательное отношение к необычной вещи слилось с ее эстетическим восприятием. Тем не менее, это не мешает выделить последнее в отдельную линию осмысления древностей.

Этот тип отношения к древностям проявляет себя в самом первом для европейской истории музеефикаторском типе культуры, который Т.П. Калугина соотносит с эпохой античности. В этот период формируются первые коллекции вещей, в том числе и прошлых эпох. Однако, как отмечает Т.П. Калугина, эти собрания вещей в античности имели ярко выраженную специфику – в них попадали практически исключительно произведения искусства. Значимо также то, что художественные образцы в первых мусейонах не образовывали ни цельных коллекций, ни экспозиций, они лишь декорировали и содержательно акцентировали пространство29.

Эпоха античности интересна также тем, что эстетическое (или, возможно, эстетико-познавательное) отношение к предметам древности в какой-то мере вытесняет их чисто прагматическое восприятие. Так, Страбон сообщает, что в его время происходило разграбление древних могил в Коринфе с целью добывания вещей на продажу коллекционерам. Раньше эти вещи просто пошли бы на переплавку.

Прозвучавший в античности акцент на эстетических характеристиках артефактов прошлого, их осмысление с позиций искусствоведения, фактически, стал одной из магистральных линий восприятия памятников прошлого в последующие эпохи, конкурируя не только с прагматическим, предметно-экзотическим, но и историческим отношением к артефактам древности.

Так, даже в эпоху Просвещения, отличавшуюся высоким уровнем развития исторического сознания30, интерес к артефактам древности в кругах интеллектуальной элиты не выходит за рамки искусствоведческого анализа и внимания исключительно к древностям, имеющим художественное значение. Такое положение дел подтверждается историей европейской и российской археологической науки, являвшейся в XVIII веке технической экспертизой антиковедческого искусствознания. Вслед за европейскими антиквариями российская профессура и в первой трети XIX в. придерживалась взглядов, согласно которым объектом изучения археологии признавались только художественные памятники высокоразвитых цивилизации Древнего Египта, Греции и Италии31, а их эстетическо-созерцательное восприятие возводилось в абсолют. Древности «варваров» первоначально вообще не принимались во внимание. В силу специфики источниковой базы классическая археология рассматривалась, с одной стороны, как раздел искусствознания, с другой - как одна из частных дисциплин антиковедения32.

Художественный подход к артефактам древности может быть проиллюстрирован и особенностями практики их реставрации в этот период. «Заботясь о восстановлении па­мятника античной пластики в XVII и XVIII столетиях, во что бы то ни стало в целом виде, — отмечал А. Сомов, — ...отважива­лись приставлять к торсам найденные в других местах археоло­гических раскопок головы, новые руки, с произвольно придуман­ными движениями и атрибутами, новые ноги и т.д.»33. Причину этого явления Н.П. Кондаков видел в том, что «произведения древности, оторванные от родной почвы, разбросанные по дво­рам, дают только наслаждение…»34. Прежде всего эстетическую функцию выполняли и устанавливаемые в XVIII – XIX вв. в усадебных парках русской аристократии каменные изваяния с курганов кочевников, специально привезенные из степных районов35.

Эстетический аспект играет важнейшую роль в восприятии артефактов древности и сегодня. Так, по мнению М. Карвера, из всех мотивов, которые заставляют людей посещать археологические музеи, эстетическая ценность артефактов часто стоит на первом месте, заменяя их значимость как источников информации36.

Эту позицию поддерживает и современный исследователь В. Нобль. Ссылаясь на социологический опрос М. Рамос и Д. Дуган (США, 2000 г.)37, она говорит о том, что главная современная ценность археологии – эстетическая: из опрошенных в США процент тех, кто знал, по крайней мере, несколько монументальных археологических памятников в разных точках мира оказался значительно выше, чем процент тех людей, которые высказали интерес к тому, как люди жили в прошлом. Таким образом, по мнению В. Нобль, люди в археологическом наследии интересуются в первую очередь не историей. Они наслаждаются захватывающими видами, живописной красотой руин и монументальной архитектуры38.

Первой эпохой, обратившей внимание на памятники древности как на исторические свидетельства, была, по мнению А.Л. Монгайта, античная Греция. Так в «Археологии» Фукидида (первые 23 главы книги I) уже сделана попытка путем анализа унаследованных от прошлого обычаев, обрядов, а также использования данных вещественных памятников (архитектуры, погребений и т. п.) с целью реконструировать древнейшую историю Греции. В этом Фукидид на много веков предвосхитил развитие исторической науки39.

Также можно сослаться на факт развития культурно-познавательного туризма в эпоху античности, объектом которого выступали, в том числе, и исторические памятники (места жизнедеятельности известных людей прошлого, места производственной истории (каменоломни в Сиракузах), места исторических сражений (Марафон, Херонея) и др.)40.

В целостном же виде представление об артефактах культуры прошлых времен как совокупности наиболее уникальных исторических ценностей («памятниках», «образцах», «наследии»), было сформулировано, по мнению Т.Г. Мироновой, в эпоху Возрождения41.

Коллекции гуманистов XV века во многом состояли из предметов античного искусства. Так, по сведениям Чирако де Пицциколлини, у Марсупини была коллекция монет и камней, у Медичи – ваз и посуды, у Поджо – собрание статуй и мраморных голов. У Никколи кроме библиотеки, которая была в то время третьей в Италии по количеству книг, была небольшая коллекция античных статуй, скульптур, картин, ваз, мозаик, медалей и монет42. Виллы итальянских богачей украшали уцелевшие античные статуи, фрагменты мозаик и мраморных рельефов, снятых с фасадов древних строений. Представители среднего и мелкого купечества, ограниченные в средствах, формировали коллекции раковин, монет, медалей, натуральных и этнографических материалов из экзотических стран.

Безусловно, интерес к историческим древностям необходимо рассматривать на фоне общего увлечения собирательством и коллекционированием в ту эпоху, инициированным вне связи с историческими мотивами. Здесь можно отметить, что далеко не все разбирались в тех вещах, которые пополняли их собрания, всего лишь отдавая дань моде. Однако, очевидным является то, что отношение к этим вещам сменилось – они, безусловно, воспринимались уже не только как материальные ценности, предметы престижа, любопытства или красоты, но и во многом как исторические образцы и значимые культурные шедевры прошлого, которые рассматривались в качестве ориентира социо-культурного развития.

В тоже время, очевидно, что речь шла о выборочном отношении к прошлому, ограниченному преимущественно культурой античности, тогда как исторические древности других народов как историко-культурная ценность не рассматривались.

Окончательное утверждение представлений о, прежде всего, исторической значимости культурных древностей связано с формированием исторической науки в XIX веке. Здесь можно отметить, что в третьей четверти XIX века в общих чертах сложилась и теоретическая основа русской археологической науки. К этому времени она прошла путь от понимания объекта археологического изучения как раритета, художественной ценности к пониманию его как информационного носителя, исторического источника, от науки отыскания, описания, коллекционирования и исследования «древностей» подошла к науке об исторических источниках43. В результате эта эпоха позволила разделить понятие исторической (источники) и художественной (шедевры) ценности артефактов прошлого, заложив основания для их понимания как исторических следов – памятников.

Эта историчность артефактов прошлого, их символичность как хранилищ памяти стала одним из основных способов их восприятия в XX веке. Более того, эта концепция оказалась способна произвести в конце XX века еще один акцент в восприятия артефактов древности. В наше время благодаря инновационной экономике происходит смещение ценностных акцентов на вещи-новинки. Устарелость, «прошедшесть» начинает восприниматься как негативные характеристики вещей44.

В то же время для современной экономики налицо расцвет антикварных рынков, что помимо отражения социальных процессов (еще один рынок престижных, символических предметов потребления), свидетельствует и о формирования нового способа осмысления вещи в современности, когда само качество историчности, старинности, «прошлости», начинает рассматриваться как особое смысловое содержание вещей. Это замеченное в вещах качество оказывается ценно для общества в связи с тем, что оно позволяет нейтрализовать чувство неуверенности и бесплодности, противодействовать распаду всех структур и преодолеть кризис собственной культурной идентичности. В итоге это приводит к формированию незначимой ранее оппозиции: «старая», «историческая» – «новая» (вещь).

Таким образом, представленный анализ позволяет показать, что существует несколько основных типов восприятия материального культурного наследия. Если говорить о проявлении этих форм отношения к культурному наследию в современной культурной ситуации, то можно сделать вывод о том, что их значимость будет меняться в зависимости как от типа самих объектов наследия, так и от особенностей социальной группы, внимание которой будет обращено на культурный мир прошлого45. В любом случае их осознанное комплексное или раздельное использование может рассматриваться как средство повышения эффективности программ актуализации культурного наследия.

Теперь необходимо перейти ко второй части нашего историко-логического исследования и остановиться на развитии представлений о прошлом культуры и характере взаимоотношений с ним настоящего, выявив основные исторические парадигмы отношения к нему. Всего выделяется три парадигмы, которые условно можно обозначить как:



  • «отсутствие «прошлого»»,

  • «память-преемственность»,

  • «культурный диалог».

Первый тип отношений с культурным наследием характерен для так называемых архаичных обществ, существующих в условиях устной традиции, поддерживаемой живой памятью. Прошлое в этом случае постоянно повторяется в настоящем, в связи с чем грань между этими состояниями практически не чувствуется. В архаических обществах имели место такие специфические черты как неосознанность процесса наследования (избирательность использования культурных образцов закладывалась традицией), а также отсутствие самой идеи истории.

Стабильность в экономике, социально-культурной среде и господствовавшая мировоззренческая парадигма не позволили в традиционной культуре сформироваться самой концепции «памятник прошлого». Так, например, по убеждению людей из племени маори, «все, что происходило некогда, при сотворении мира, воспроизводится постоянно, и прошлое ничем не отличается от настоящего и потому способно его объяснять, настоящее же впитывает это прошлое в себя»46. Время творения и время культурных героев, соотносимое в мифологиях архаики с прошлой эпохой, по сути, в свою очередь располагается не «сзади», а в другом измерении, существующем параллельно настоящему и доступному к актуализации в рамках ритуала.

Как писал П.Х. Хаттон: «Память в устной традиции, прежде всего, связывается с обычаем; ее власть берет свое начало из чувства необходимости повторения мудрости, унаследованной от прошлого. Прошлое же существует постольку, поскольку оно продолжает удерживаться в живой памяти, а помнят о нем до тех пор, пока оно служит потребностям настоящего»47.

Аналогичное представление о прошлом характерно также для ряда ранних цивилизаций. Культурам подобного типа, как показывает Я. Ассман, свойственно совершенно иное, отличное от нынешнего, понимание времени. Так, современных исследователей древне-египетской культуры поражают два обстоятельства: ритм культурных изменений в Египте кажется нулевым; египетское искусство абстрактно по отношению ко времени (т.е. передает только «вечные», неизменяемые черты людей и явлений) и технически строится на принципе повторяемости (т.е., как правило, воспроизводит одни и те же модели, изобразит, и словесные «формулы»). К этому исследователи добавляют тот факт, что в семитохамитских языках (к которым относится и египетский) вообще нет категорий «настоящего», «прошедшего» и «будущего»48.

Таким образом, идея культурного наследия не могла возникнуть в ту эпоху, поскольку для ее формирования необходимо, чтобы настоящее и будущее начали осознаваться несходным с прошлым, а время стало разомкнутым.

Формирование этих представлений легло в основу второй парадигмы культурного наследия. Осознание истории как процесса развития и изменения, проявившись в рамках европейской культуры в эпоху античности49, получает свое развитие в более поздние периоды, достигая своего расцвета в Новое время. При этом в ходе становления исторического мировоззрения, как отмечает П.Х. Хаттон, потребность подтвердить тождество между прошлым и настоящим долгое время перевешивает потребность заметить различие между ними50.

Наибольшее влияние на формирование этой парадигмы оказал XIX век, в котором торжествовали идеи исторического развития и общественного прогресса. В первой половине XIX века «общество, вступившее на путь индустриализации, впервые осознало, что старый мир исчез окончательно и больше не вернется. История была тогда чрезвычайно популярным чтением — зачитывались историческими пьесами, романами и «хрониками»51. В отдельных странах этот «кризис прошлого» связался с определенными событиями. Так во Франции осознание необходимости сохранения памяти нации (была создана система Национальных архивов, система публичных музеев), появление самой концепции «национального культурного достояния» проявилось в результате разрушительной к прошлому (по ощущению современников) революции 1792 г.

Формирование исторического сознания ярко проявилось в мироощущении представителей Романтизма. Им было свойственно обостренное чувство времени, осознание смены эпох и себя как субъекта истории. В тоже время интерес к прошлому, «движение к истокам» в Романтизме были сопряжены с целью поиска цельности бытия, единства, которые, по мнению романтиков, были утрачены современной им культурой. Романтики глубоко интересовались неповторимым в нации (своеобразными, первоосновными чертами национального характера), а также своеобразием и самоценностью различных исторических эпох52. Во многом именно это мировоззрение становится основой целого ряда неостилей (помпейский, неоготический, неогреческий, русский стиль, неороккоко стиль и др.


Каталог: PUBL
PUBL -> Balachova T. N., Isurina G. L., Regentova A. U., Tsvetkova L. A bonner B. L., Изучение влияния информационных материалов на отношение женщин к употреблению алкоголя во время беременности
PUBL -> Наукометрия «психологии туризма» naukometriya of "tourism psychology"
PUBL -> Министерства здравоохранения
PUBL -> Отчет подготовлен рабочей группой в следующем составе: Годунко В. С., заместитель директора по учебно-воспитательной работе
PUBL -> Агрессивное поведение детей и подростков
PUBL -> Уровень агрессивности и особенности ее проявлений при высоких показателях тревожности у современных школьников санкт-петербурга
PUBL -> Психология социальной работы с детьми-инвалидами и их семьями в россии
PUBL -> Адаптация иностранных студентов подготовительных факультетов
PUBL -> Особенности введения вновь нанятого работника в организацию и в должность
PUBL -> На уроках изобразительного искусства с помощью интеграции педагогических технологий


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2017
обратиться к администрации

    Главная страница