Модель сознательно - бессознательной жизни личности



страница6/19
Дата14.05.2016
Размер3.5 Mb.
ТипМонография
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

3. Модель сознательно - бессознательной жизни личности: психоанализ, аналитическая психология, глубинно – психологические мотивы литературы.

В становлении персонологии, философское определение личности как стоящей «над жизнью» приобрело оппозицию в виде научно-психологической установки на раскрытие жизненной производности личности и ограниченности ее влияний на жизненный процесс. Индивидуальная психическая жизнь предстала, как текущая скрыто, самопроизвольно, с фрагментарным высвечиванием и контролем со стороны сознания. Бессознательная активность составила главную тему психоанализа - направления, которое правомерно назвать «событием гениальности» в познании человека.

У Шопенгауэра, Гартмана и Бахофена, пробудивших интерес европейских мыслителей к глубинному слою человеческого бытия, «бессознательное» служило символом всеобщего, жизненного потока, несущего в себе неизмеримый мифологический, мистический, религиозный и т. д. опыт поколений, или, иначе, символом мировой души, содержащей все, что когда-либо было узнано человечеством и априори дано отдельному человеку.

З. Фрейд и К. Юнг в своих учениях о бессознательном сместили познавательные акценты с «человека вообще» на индивидуальность. Гигантской системе универсалий (Бытие, Жизнь, Мировая душа.), которые метафизически конституировали и объясняли человека, была противопоставлена отдельная личность - «единственная реальность» среди «абстракций». Для ученого - персонолога была прагматически очерчена реальная предметная область: индивидуальная личность. В ней акцентировались: динамика психической жизни; раздвоение психики на сознательную и бессознательную; личные и коллективные содержания бессознательного; их трансформации; структурная организация личности (я, оно, сверх - я); типы личностной структуры.

С точки зрения психоанализа, индивид, постоянно оказывающийся на глубинном уровне проживания, подверженный воздействиям «комплексов», защит, замещения и вытеснения, тем не менее, обладает способностью усиливать и распространять сознательный контроль над своей текущей жизнью. Он может продуктивно сублимировать энергию бессознательного, ассимилировать элементы «оно» в «я», превращать свое бессознательное в объект самопознания. Но не следует преувеличивать возможности сознания в отношениях с областью скрытых травм, конфликтов, фантазий и потенций. Чтобы улучшить охранительную способность сознания и высвободить его для конструктивной, творческой работы с бессознательным, нужна помощь психоаналитика или значительные рефлексивные усилия субъекта.

Согласно юнгианской трактовке, в сплошном и одновременно дифференцированном процессе психической активности ведущая роль принадлежит первичным жизненным влечениям и связанным с ними «архетипам» и личным символам бессознательного. К влечениям, имеющим наибольший динамизирующий эффект, относятся влечение к любви, стремление к власти, желание достижений, стремление к автономии, стремление к зависимости и подчинению, разрушительные побуждения. Для адекватной реализации они должны в той или иной степени осознаваться, приобрести предметность, быть отмечены личными переживаниями и оценками, выразиться в идеях, образах и способах действий. Достижение ожидаемого результата и удовлетворения происходит по определенному психологическому типу, заданному, во-первых, ведущей функциональной установкой психики (мыслительной, эмоциональной, интуитивной, сенсорно – образной), во-вторых, преобладающей направленностью влечений и всей психической жизни на объекты или субъекта, в-третьих, интенсивностью регуляции бессознательной жизни со стороны сознания или активностью бессознательного, в-четвертых, конфликтностью влечений, психических функций, уровней сознания и субъект - объектных направленностей психики.

В саморазвертывании влечений, личность как «психологический тип» не обладает высшей властью. Она здесь не сущность, не дух, не момент абсолютного «я», не «закон души». Это скорее интегральная функция индивидуальной жизни. Она служит поддержанию единства жизни на основе согласования влечений с условиями реальности; образованию «я» в качестве единого источника сознательной деятельности; достижению «индивидуации» путем превращения потенциала коллективного бессознательного в систему индивидуальных способностей. Личностная функция влияет на динамику психической жизни, устанавливая равновесие сознания и бессознательного или становясь проекцией их конфликтов

Важнейшей образующей функционально - динамической структуры личности выступает «я» или «эго», охраняющее индивида от внутренней диссоциации, психических деформаций, аномалий и болезней. По отношению к бессознательной жизни оно часто действует репрессивно, не всегда имея возможность сублимировать тайные порывы. Эго оберегает индивида от изоляции, вбирая позитивный опыт прижизненных отношений индивида с другими людьми, но когда цензура внутренней социальности перестает защищать от нежелательных влечений, «я» или ослабляет контроль, или изменяет индивидуальный канон общения.

Эго рационализирует жизнь, делает ее направленной, соответствующей нормативной логике общества, но часто бывает бессильно перед иррациональным слоем души, отказывается от интуитивного проникновения в него. То, что в мире не доступно осознанию и рационализации, часто становится для эго источником тревоги и неуверенности, и оно предпочитает отрицать «непознаваемое», отказываясь от сверхсознательного, то есть религиозного, метафизического или трансцендентного поиска.

Эго относительно устойчиво, структурировано как действующий и проявляющийся «характер» индивида, в котором закрепляются способы достижения превосходства, успеха и удовлетворенности, следы осознания нереализованных влечений, эффекты самосознания и надличные интенции. Неизбежная конфликтность характерологических аспектов, накопление осадков неудовлетворенности, нарушают адаптацию индивида в обществе, делают его личностную структуру проницаемой для негативных социальных компенсаций. К наиболее радикальным из них относятся растворение личной жизни в идеологической деятельности, поглощенность политической властью, систематическое насилие над близкими, изобретение социальных доктрин и утопий, совершение громких преступлений.

В общем контексте психоанализа эго служит, прежде всего, «аппаратом» защиты, сдерживания, агрессии и не столь часто – средством саморазвития и перевода потенций бессознательного на уровень активного индивидуального приобщения к надличному и ценностям культуры. Развивающее назначение эго - сознания подчеркивается, в основном, юнгианской школой, в частности, идеями об образах - символах как формах проявления архетипов и «бытия культуры», как инструментах я - освоения культуры, стимулирования индивидуального воображения и культурного самовыражения личности. Основываясь на юнгианской традиции, покажем, какие развивающие образные операции ведут к созданию художественных символов мифа и искусства, а также к индивидуальному пониманию и порождению символов.

Образы-символы в их влиянии на различные культуры, разнообразные искусства, бессознательную и сознательную жизнь народов и конкретных людей могут быть сравнимы только с научными и философскими идеями - абстракциями. Эти два типа культурно - психологических феноменов имеют глубокое родство, выступая сложными обобщениями опыта человеческого познания и проживания, творческого духовного синтеза разнородных индивидуальных впечатлений в словах - понятиях, изображениях, вещах и действиях.

Образы - символы осваиваются индивидами через сказки, мифы, поэзию, живопись, религиозные и магические ритуалы, детские игры. Символы служат здесь основными действующими элементами, замещающими реальность, не похожими на нее, и, тем не менее, загадочно подобными ей. Так, воображаемое или игровое странствие неведомо куда, поиск мудрости или подвигов, завоевание в сражениях или умственных состязаниях любви принцессы, вознаграждение короной и королевской властью составляют для детей и подростков разных народов сокровенный опыт раннего овладения жизнью. В культуре он осознается как «путь Героя».

Индивидуальный опыт символизации приобретается, как правило, нерефлексивным, частью внесознательным путем. Роль и сущность символических образов почти не осмысливается современным человеком вне профессиональных сфер: философии, культурологии, искусствоведения или психологии. Большинство людей не нуждается в объяснения природы столь естественных явлений душевного мира, часто считая их признаками примитивного, непросвещенного ума. Тем не менее, изучение процессов рождения и оперирования образными символами раскрывают такие перспективы углубления и расширения символической деятельности, что она могла бы стать необходимой для любой личности, заинтересованной в познании и самопознании. Несмотря на распространенные упрощения, наивные толкования и откровенное осмеяние, образы-символы, при условии реализации всех своих теоретически эксплицированных потенций, вскоре могут занять ключевое место в ментальной структуре европейской личности.

В чем состоят развивающие возможности образной символизации?

Содержанием символического образа является то, что может быть хорошо известно в повседневной жизни. Вместе с тем в нем есть и неявное, смутное, специфическое смысловое добавление, трудно объяснимое с помощью обычных понятий. У символов есть богатый бессознательный аспект, который с интуитивной быстротой проступает в сознание, когда мы пытаемся исследовать наши символические представления. «Когда мы исследуем символ, он ведет нас в области, лежащие за пределами здравого рассудка. Колесо может привести нас к концепции «божественного солнца», но здесь рассудок должен допустить свою некомпетентность: человек не способен определить «божественное» бытие. Когда со всей нашей интеллектуальной ограниченностью мы называем что-либо «божественным», мы всегда лишь даем ему имя, которое основывается на вере, а не на фактическом свидетельстве». (86;, с. 26)

Образы - символы явственны, детальны, чувственны, так что при своих буквальных предметных или поведенческих воплощениях они могут вполне заместить собой обычную реальность. Это будет реальность наших переживаний, спонтанных ассоциативных впечатлений, интуитивных открытий и фантазий. Талантливая театральная или кинематографическая драматизация символических тем и сюжетов дает человеку возможность пережить катарктические состояния, соединяющие его с жизнью так, как никакие обыденные события.

Образная символизация, согласно Юнгу, имеет архетипические корни, и поэтому у символа, родившегося в конкретной культуре можно усмотреть сходство с символами других культур, и все они восходят к единому праобразу. Это можно сказать и о «личностях - символах». Например, архетип разумного и духовного женского начала представлен рядом символических образов, появившихся в определенное время у разных народов. В этом ряду находим Изиду - Афину - Софию - волшебницу - ведунью - мудрую женщину - ученую женщину. Авторы одной из энциклопедий символов включают сюда Елену Блаватскую. (10)

Образы - символы служат носителями единства многих несравнимых и несоединимых для современного интеллекта вещей. Они по аналогии, в наглядно - чувственной форме сводят явления, относящиеся к разным «мировым порядкам», включая духовный, космический, природный, человеческий, сексуальный, психический. Считается, что любой символический образ, отнесенный к одному порядку, имеет функциональное или генетическое соответствие символам других порядков. Так, образ «дерева» входит в структуры символов божественного бессмертия - космической оси - центра мира - мира феноменов - жизни - роста - расцвета - бисексуальности - сознания и бессознательного - знания – мудрости - духовного восхождения.

Символические образы, в зависимости от того, какие образные операции их порождают, и какие скрытые связи они репрезентируют, имеют различные типы.



1. Это может быть образ, сводящий контрасты, синтезирующий противоположности, указывающий на двойственность какого-то явления. Двуликий Янус, Дионис, кентавр, сфинкс указывают на дуальность человеческой природы, соединяющей возвышенное и низменное, умирающее и возрождающееся, рациональное и иррациональное и т. д. «Вода» символизирует одновременное существование вещей в качестве подвижных, изменчивых и в качестве спокойных, постоянных.

2. Символический образ может выражать стадиальность развития какого-то явления. Это характерно, например, для мифологического символа «Младенец», включающего ипостаси божественного ребенка - страдающего юноши - богатыря.



3. Символический образ, в силу обладания его референтом особой композицией чувственных свойств (цвет, блеск, твердость, прозрачность, форма.), может обобщить и связать различные уровни реальности. Так известный символ магии «сапфир» означает сродство и тождество небесного вознаграждения, чистоты неба и вод, мужского духа, созерцательности, радости, обнаруживая при этом, как трансцендентное, природное, человеческое и душевное пребывают друг в друге.

4. Есть символические образы в форме выстроенных рядов явлений, которые обладают неявным сходством и таинственной связью. Ряд конституирует то общее, что объединяет разнородные явления. Например, континуум бог Марс - меч - железо - огонь – красный выражает «духовную определенность» в сочетании со «способностью к уничтожению».

5. Символические ряды могут строиться и по принципу функционального соответствия. Так «Зевс - бык - либидо» указывают на соединение производящих, создающих опасность, обладающих сверхъестественной мощью действий.

6. Символическая последовательность образов может демонстрировать принцип каузальности, когда каждый элемент ряда выступает причиной последующего. Например, в юнгианской символике такой порядок составляют Мать - Дева – Младенец.

7. Символы могут иметь форму образных сюжетных картин, на ярком, живом языке целостно сообщающих о какой – то тайной коллизии человеческой души. Интерпретация символов такого рода бывает неоценима в самопознании. «Потайная комната Синей Бороды, куда он запрещает ходить своей жене, есть его душа. Мертвые жены, на которых она натыкается, нарушив его приказания, суть женщины, которых он любил когда-то и умершие теперь для его любви». (25, с. 56)

8. Чарующие образы – символы создаются и применяются человеком для полноты прояснения своих текучих душевных состояний. Качества красивого символа переносятся на характеристику переживаемого. «Возьмем символ, связанный с огнем. Мы зачарованно смотрим на горящий очаг, и на нас производят впечатление определенные качества огня. Прежде всего, это его подвижность. Он все время меняется, все время находится в движении, и, тем не менее, в нем есть постоянство. Он остается неизменным, все время меняясь. Он производит впечатление силы, энергичности, изящества и легкости. Он как бы танцует, и источник его энергии неисчерпаем. Когда мы используем огонь в качестве символа, мы описываем внутреннее состояние, характеризующееся теми же элементами, которые составляют чувства, испытываемые при виде огня: состояние энергичности, легкости, движения, изящества, радости». ( 73, с. 187) Символические аналоги используются и для выражения сложной сущности деструктивных душевных состояний. Одним из таких символов стала «тошнота», открытая Сартром как чувственное концентрированное выражение всех симптомов невротического отчуждения человека.

9. Символом становится образная последовательность исключительных событий, проживаемых мифологическими литературными, историческими героями, то есть, образ жизненного пути героя. Жизнь Христа, связь жизненных событий и испытаний Эдипа, событийный ряд трагедии Гамлета, стремительная смена жизненных положений и состояний князя Мышкина - коренные символы современной европейской культуры.

10. К образованию образного символа ведет максимальная концентрация смыслов в одном объекте, составляющем значимый фрагмент человеческого тела или человеческого поведения. В мифологии и литературе такими символами становились «Голова», «Газа», «Нос», «Волосы», «Взгляд», «Смех», «Поцелуй» и т. д. Достаточно, в этой связи, вспомнить странных «героев» Гофмана, Гоголя, Пушкина, Булгакова.

11. Символом может быть образный синтез «места», связанного с критическими, как высшими, так и низшими, проявлениями человеческого духа, отмеченного выдающимися достижениями творцов, деяниями монархов и вождей. Для множества людей такое «место» скрывает некое мистическое назначение, осуществляет непостижимый трансцендентный смысл. В Европе такими символами являются, например, Париж и Санкт - Петербург.

Рассмотренные типы символических образов указывают на явления, не поддающиеся только рациональным определениям. Символы настойчиво напоминают об их загадочном существовании, вовлекая людей в символическую деятельность, заставляя их поклоняться приоткрытой тайне бессознательного и усиливая ее действие на сознательные чувства, воображение, мышление личности.

Сильной культурной стороной психоанализа являются его связи с литературой, выдающимися текстами поэзии и прозы. Он имеет литературные истоки и обладает сильными литературными влияниями. Так, у «я – инстанции», всегда напряженной из-за близости бессознательного, но именно поэтому способной к большим творческим и самосозидательным прорывам, есть прототипы и воплощения в произведениях великих европейских писателей – персоналистов. Трудно, например, не уловить переплетения голосов эго-героев Достоевского и Пруста с голосами мастеров глубинной психологии, выразивших свое «я» в форме великих теорий.

Герои Ф. М. Достоевского рефлексируют на грани возможного. В немыслимых усилиях сознания пытаются догнать или предвосхитить свои жизненные положения и ситуации, схватить мимолетные мысли, переживания, интуиции и желания. Отчаиваются от присутствия необъяснимого в своих побуждениях и поступках. Невольно выдают своего бессознательного «другого», скрывающегося за поверхностью сознательного мышления и поведения. Субъективно создают здесь – и - сейчас текущую жизнь, в которой надеются определить все, касающееся «я» и значимых других.

Эго – герой М. Пруста занят не прояснением актуальной и наступающей жизни, всегда неизбежно ускользающей от сознания. Он собирает себя - в - прошлом, ретроспективно воссоздает собственное бытие, предпринимает феноменологический синтез личности, сопротивляясь забвению себя. «Текст есть нечто такое, внутри которого рождается личность того, кто этот текст создает». (36; с. 149)

В интерпретации М. Мамардашвили, герой «Поисков утраченного времени» стремится к высвобождению «подлинного бытия», то есть душевных движений, очищенных от присутствия «мертвых отходов повседневной жизни». Осуществляется погружение в историю своих интимных желаний, только и позволяющих узнать себя представляющим, мыслящим и чувствующим. Свободно воссоздаются и осмысливаются ощущения и образы дорогих лиц, предметов и мест жизни, в которых, как тайное содержимое древних ваз, заключены неосуществленные, дремлющие влечения, пронизавшие все жизненное пространство и время героя. По вновь проживаемым и запечатленным в тексте феноменам чувств, воображения и фантазии, «нанизанным» на продвигавшиеся по жизни скрытые стремления, автор узнает самое ценное в собственной личности – «тело желаний». Оживление желаний, о которых он знал или догадывался всегда, и тех, которые открылись ему при создании своей внутренней истории, и тех, что остались вне сознания, но были «проявлены» его текстом для тонкого читателя, составило уникальный опыт «психологической алхимии» Пруста. «То, что является материалом в романе Пруста, есть новая психология. В ней мы обладаем не тем телом, которым якобы обладаем. Живет в мире не это тело, а какое – то другое, которое можно видеть, соединив его с пирожным «мадлен», с колокольнями города детства и т. д. Пруст все время говорил: чтобы понять что-то, к видимому миру нужно присоединить невидимый мир желаний. Слово «желание» не обозначает рассудочное, ментальное состояние… Оно указывает на желающие тела, на тела желаний, а они есть продукт нашей истории…». (36; с. 254)

Эго – герой В. Набокова, наслаждаясь детальной литературной актуализацией своего прошлого, постоянно ощущает иррациональное вмешательство в жизнь метафизической тайны, испытывает влечение к ней и признается в бессилии понять «я» в соотношении с трнсцендентным миром. «Сколько раз я чуть не вывихивал разума, стараясь высмотреть малейший луч личного среди безличной тьмы по оба предела жизни! Я готов был стать единоверцем последнего шамана, только бы не отказываться от внутреннего убеждения, что себя я не вижу в вечности лишь из-за земного времени, глухой стеной окружающего жизнь. Я забирался мыслью в серую от звезд даль, но ладонь скользила все по той же совершенно непроницаемой глади. Кажется, кроме самоубийства, я перепробовал все выходы». (44; с.20) Не находя ответа на загадку надличного, герой обращается к личной интуиции тайны сохраненного или утраченного времени. С ее бессознательным внутренним действием он связывает поразительные впечатления «оттисков», «пустот» и «избытков» в воссоздаваемых памятью событиях жизни. Он думает, что проживание времени детства, остающееся почти неизвестным, отпечатывается волшебным следом во всей жизни, и его суть постигается средствами искусства. Но при попытках уловить этот след, он чувствует «исчезновение времени жизни», когда память теряет силу, и Мнемозина начинает плутать и растерянно останавливается в тумане личного прошлого, где там и сям виднеются таинственные пробелы: терра инкогнита. Тогда он пытается выйти за пространственно - временные границы индивидуальной истории, восторженно переживая, например, «вечную сущность» Кембриджа как символа «приволья времени» и «простора веков».

«Я» экзистенциально насыщенной литературы, в отношении к свободному движению жизни и бессознательной динамике души, демонстрирует позицию, усиливающую откровения глубинной психологии. Ему присуща жажда самораскрытия, переживаемая в интенсивных актах сознания, интуиция скрыто происходящих душевных перемен при рискованных экспериментах сознания над жизнью, бесстрашие перед противоречиями, наплывающими из «жизненной бездны» и примирение противоречий на пределе сил.

Возвращаясь к Достоевскому, вслушаемся в тексты Подростка, героя одноименного романа, «я» которого с великолепной энергией юности творит жизнь в коллизиях явных и неявных желаний. (23)


  • Коллизия тайного желания превосходства и выражаемого стремления к самоуничижению.

На вопрос, не князь ли он, Подросток отвечает: «Нет, просто Долгорукий, незаконный сын своего бывшего барина, господина Версилова». И оценивает самоунижение: «Эту глупость я таскаю на себе без вины»; «Это стало сводить меня с ум».

  • Коллизия желания следовать выдуманной «идее» и влечения к реальной жизни.

Подростка захватывает мысль, что «деньги – высочайшее равенство, в этом их главная сила», а значит, нужно «стать Ротшильдом», шаг за шагом создавая богатство. И при этом он осознает, что никакая «идея» не может захватить настолько, «чтобы не остановиться вдруг перед каким-нибудь подавляющим фактом и не пожертвовать ему разом всем тем, что уже годами труда сделано для идеи».

  • Коллизия романтической любви к отцу и желания оставить мечты об отцовском покровительстве.

Многолетние тайные надежды на близость с отцом тают в обесценивающем суждении Подростка: «Он остался в мечтах моих в каком-то сиянии, а потому я не мог вообразить, как можно было так постареть и истереться».

  • Коллизия скрытого влечения к женщине, любимой отцом, и желания избегать «женского» как опасного, недоступного.

Восхищение Екатериной Ахмаковой утаивается Подростком под покровом отрицания «идеи женщины» и женского образа своего «безобразного» сна: «О женщинах я ничего не знаю, да и знать не хочу, потому что всю жизнь буду плевать и дал слово»; «Женщина – порок и соблазн, а мужчина – благородство и великодушие»; «О, неужели эта бесстыжая женщина во сне - та самая, от одного взгляда которой кипело добродетелью мое сердце».
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2017
обратиться к администрации

    Главная страница