Ольга Ивановна Маховская Соблазн эмиграции, или Женщинам, отлетающим в Париж



страница2/15
Дата21.05.2016
Размер2.08 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

Часть 1

Предчувствие эмиграции




Миф о русской красавице в Париже

Интервью с Александром Васильевым, историком моды, проживающим в Париже



«Какая там правда… Главное – красота!»

Реплика из фильма «Раба любви»
«Нужно или детей растить, или исследования проводить».

Из телефонного разговора с Александром Васильевым
В 1998 году вышла замечательная книга «Красота в изгнании» историка моды Александра Васильева, посвященная русским домам моды за рубежом, русским манекенщицам, истории русского костюма11. Это истории любви, успеха у публики, восторженных откликов и признания и, в конце концов, удачных замужеств. Материалы для этой книги автор разыскивал десять лет, проделав уникальную работу – собрав не только фотографии, афиши, газетные публикации по разным библиотекам мира, но и успев записать на магнитофон десятки женских историй – свидетельств манекенщиц, работавших в известных домах моды в Париже, Харбине, Константинополе, Нью Йорке. В шикарном издании приведено 838 иллюстраций, изображающих русских манекенщиц или просто эмигранток, одетых в платья своего времени.

Для меня эта книга является самой впечатляющей экспликацией мифа о русской красавице за рубежом. Миф о русской красавице в Париже, ее успехе, очаровании и красивой судьбе стал особо быстро кристаллизоваться в начале 1900 х годов, с приходом Русских сезонов Дягилева, выставок княгини Тенишевой. В то время в Европе стал зарождаться стиль модерн, одним из направлений которого был национальный романтизм, в российском варианте – неорусский стиль. Он наиболее оформился в послереволюционное время, в период первой волны эмиграции.

Стоит ли удивляться, что книга, о которой идет речь, сотканная из многих необычных, невероятных женских историй, к которым с такой чуткостью и вниманием отнесся автор, имеет такую же невероятную судьбу. Она красива в классическом, платоновском смысле – как идеально найденная форма для материала.

Я была на презентации этой книги в Москве, была ошеломлена ее красотой, изысканностью издания. Тогда же через записку я попросила автора о встрече в Париже, куда собиралась ехать проводить исследование, которое меньше всего касалось эмиграции. Подойти я так и не решилась. Александр Васильев перезвонил мне еще до моего отъезда из Москвы, который все откладывался и откладывался из за семейных обстоятельств, не дающих мне сделать и шагу, не то что уехать в Париж. «Нужно или детей растить, или исследования проводить! Чем то нужно жертвовать», – назидательно заметил Александр. В тот момент погас свет во всем доме, и на протяжении всего разговора, который длился не менее двадцати минут, я сидела на полу, с аппаратом в руках, боясь шелохнуться, чтобы не дай бог не прервать беседу, которую не буду знать, как потом возобновить. «Началось», – подумала я, восприняв это как предостережение.

Уже в Париже я никак не могла получить обещанное рандеву: он все время куда то улетал или был занят с журналистами. Я поняла смысл игры, игры в неприступность звезды. И стала уговаривать, уговаривать, уговаривать – как, собственно, и следует просить о сокровенном. И в какой то момент, когда срок моей командировки уже перевалил за вторую половину, в день, когда меня нагло обокрали в парижском метро, едва успев разыскать хозяйку, тревожную алжирку, решившуюся на переезд в Париж с детьми – разыскать затем, чтобы взять ключ, переодеться, захватить диктофон – так вот, в тот день он позвонил и интервью все таки состоялось.

Вместо всех этих рюшек, малиновых сюртуков, странных очков в толстой пластмассовой оправе и с розовыми стеклами, щедрого жабо – живые, лукавые глаза исключительно умного и тонкого человека, коричневый свитер грубой вязки, который всякий назвал бы хемингуэевским, прекрасная пластика, умеренная галантность и природная приветливость. «Это вы?!» – я была встречена вопросом комплиментом. «А то!», – подумала я, уже и сама не веря в факт этой встречи. Мысленно я представила восторженные глаза прелестницы, к которой испытывал особую нежность мой сын и которая была уверена в том, что Александр Васильев живет в шикарном дворце на берегу Сены, а по вечерам, когда высокие освещенные окна отражаются в спокойных водах, прогуливается в трагических раздумьях среди многочисленных манекенов, одетых… в бог знает что. (Когда он звонил, пожаловался: «Никто меня не узнает! Для того, чтобы тебя узнавали, нужно носиться по городу в длинном золотом шарфе и менять кабриолеты на каждом перекрестке»).

Несмотря на мою природную недоверчивость и скептицизм, я и сейчас скажу: я никогда не встречала человека, который бы с таким искренним воодушевлением, эстетической бережностью, неподдельной любовью, снисходительностью и терпением относился к русским дамам в Париже (красоте в изгнании). Мне и сейчас трудно представить себе другого человека, столь виртуозного и пластичного, который бы смог такой материал собрать и так его подать. Этим я была обескуражена гораздо больше, чем предметами старины, заполнившими доверху квартиру моего собеседника.

Интервью я привожу так, как оно оказалось записано на пленке. Мне кажется, в нем сохранена интонация, слог автора. Я прослушивала его не один раз на разных этапах проведения исследования, оно было точкой отсчета и началом трассирующей дуги, проходящей через всю эту тему – женщины на перепутье судьбы, эмиграция во Францию как дальний предел женских чаяний.



Интервью с известным историком моды Александром Васильевым о специфике работы в русской эмиграции. Париж, 17 ноября 1998 года



А.В.: В России есть один исследователь, не важно, кто. Он приезжает в Париж для того, чтобы написать историю артистической жизни в эмиграции. Для этого он взял, видимо, в библиотеках все газеты, которые были написаны на русском языке. Он по французски не читает. Это уже минус. Как только у человека есть только один или два языка, все остальные отпадают.

И он прочитал их все от корки до корки и выписал или отксерокопировал все статьи, связанные с работой русских певцов, балерин, артистов и т. д. И он сделал очень важную работу и составил алфавитные списки персоналий. Но только он никогда не видел их вблизи, этих артистов.



О.М.: Почему, они ведь живы?

А.В.: Да, но они не лежат на полках. Их нужно разыскивать, идти на личный контакт. А это всегда очень трудно. Не все люди готовы идти на личный контакт. Потому что они думают, что они будут: «а» – плохо выглядеть, не уверены в своем внешнем виде. Например, вы выглядите хорошо, я хочу сделать вам комплимент, вы можете быть уверены в своем внешнем виде. А есть люди, которые боятся показаться на публике. По телефону или письмо написать они могут.

О.М.: Да, такая проблема есть…

А.В.: Очень важная! Далее, «б», они не всегда коммуникабельны и не всегда обязательны. Они могут не прийти, не позвонить. Это проблема организационная. Потом многие очень боятся русскую эмиграцию как факт. Потому что они говорят по другому. У них другие обычаи, у них другие приемы, и это тоже ограничивает доступ. Короче, он написал этот список, видимо, очень полный, но полный с субъективной точки зрения. Он опирался на заметки тех журналистов в русской эмиграции, которые в двадцатые – тридцатые или пятидесятые годы упомянули о таком то актере или такой то балерине. Они упомянули о них, потому что «а» – они были с ними знакомы, то есть имели дружеские отношения, или потому что они произвели впечатление, или потому что их концерт или спектакль был настолько недорог, что у них хватило денег купить билет. Может быть, более знаменитые… Эти самые журналисты не всегда попадали на лучшие концерты. Потому что тогда не было формы пресс карточек, как теперь, и не пускали везде. И если другие русские актеры играли, например, во французском спектакле, не русскоязычном, или во французском балете, где был, скажем, дорогой билет, они о них могли вообще не упомянуть. Понимаете?

В результате в список попало огромное количество хористов и кордебалетных актеров на третьих ролях, которых даже старожилы могли запомнить не как приму балерину, а как балерину самой дальней пыльной кулисы, которая выходила как любитель на сцену два три раза, но попала в газету. И таким образом она попадает в хронику!

Короче говоря, мне поручено как самому главному «следопыту», поскольку у меня есть сеть моих «шпионов» в области старой эмиграции, провести уточнения. Я звоню старожилам и по телефону читаю весь список, и они мне говорят, кого они помнят, а кого они никогда не помнят. Сегодня я прояснил многое, но мне нужно обзвонить еще трех четырех людей, а потом, уточнив список, напечатать и послать.

Это работа добровольная, я ничего из этого не буду иметь, я даже думаю: может, он напишет мне «спасибо», а может и не напишет. Мне это интересно самому, потому что я знаю, что это для будущего важно. Потому что если я сегодня не спрошу, они все уйдут в другой мир, и никто это не сможет спросить. А если я даже дам им адреса этих людей, они будут бояться к ним обратиться. «А как я им напишу? А что они мне скажут? А если они мне не ответят?» Знаете, русские очень не уверены в себе.

Например, когда я работал над своей книгой, я работал достаточно планомерно. Потому что я вообще не представляю, что за архивы эмиграции есть. В Париже их нет. Такого архива эмиграции нет как такового. Нет такого места, я имею в виду, место, где есть личные бумаги, письма, такого централизованного архива нет. Есть в Америке два очень важных архива: один, который называется Архив Бахметьева. Другой, я боюсь соврать, но кажется, он называется Грубберовский архив. Я не был ни в одном, ни в другом. Они принадлежали к американским университетам, которые собирали вещи, связанные с русской эмиграцией. Они очень важные, эти архивы, один, кажется в Вашингтоне, другой, кажется, в Калифорнии. Я не был ни в одном, ни в другом, я не списывался ни с одним, ни с другим. Во первых, моя книга была сделана на коленях, между контрактами. У меня не было возможности прервать всю работу, поехать в Америку на три недели не из за денег, а из за времени. И я не знал, что я там найду, потому что у меня было такое изобилие информации здесь. В России есть очень важный архив, который передали из Праги в Музей революции, если я не ошибаюсь. Но, как мне сказали тоже через третьих лиц, во главе – мегера, мегера не пускает. Не знаю этого человека, не встречался, не знаю, что есть там. То есть, если покопаться в этих архивах, возможно, будут добавления к моей теме.

Мои источники были французские библиотеки, японские библиотеки, китайские библиотеки, турецкие, английские библиотеки общественного доступа, где было много документов по прессе двадцатых – тридцатых годов. Не русскоязычные. Например, в Латинской Америке это была испаноязычная пресса, которая мне дала огромное количество вещей, связанных с резонансом того или иного явления русской эмиграции в глазах другой страны.

Это очень важно. Далее, около тридцати процентов моего исследования – это устные воспоминания, мифы и предания, которые я получил из первых источников. Часто они точные, а часто они субъективные, как воспоминания всякого человека: что то хотелось вспомнить, а что то нет. Я их включил. И большая часть связана с фактологическим иллюстративным материалом.

Визуальный материал мне очень много дал материала научного. Вот эти три главных источника – библиотечные фонды, устные материалы и иллюстративные материалы были очень важными для меня. Но многие из документов имеют коммерческую ценность. Многие из фотографий я купил за деньги на блошиных рынках, в частных коллекциях или даже в архиве французской фотографии. Есть специальный такой архив, где много фотографий одного эмигрантского фотографа Лепницкого. Они стоят очень много, одна фотография стоит от ста долларов и выше. У меня немного фотографий из этого фонда, только те, которые мне были очень нужны. Моя работа была связана со значительными финансовыми затратами. Например, фотографирование в музее музейным фотографом стоит около пятисот долларов. Я выступал как собственный спонсор, потому что никакого другого у меня не было. Это очень важно. Если бы у меня не было этих копеек, я не смог бы создать такую симпатичную книгу. Финансовая сторона была очень важна.

Далее, очень много материала было собрано не во Франции, а за границей. Как я уже сказал, в Гонконге, в Харбине, в Токио, в Сантьяго, в Буэнос Айресе, в Аргентине, в США, в Англии, в Испании, в Италии, в Испании, в Бельгии. Перемещения я сам оплачивал. Или это было связано с моей театральной деятельностью, в таком случае театр платил, и я использовал мое пребывание за границей для исследования. Или я платил сам в случае, когда мне надо было поехать, например, в Харбин. Я понял, что, если я там не побываю, я не смогу ничего сделать. Или там, в Константинополе.

Для меня было очень важным не только общение с живым свидетелем, но и с другим носителем информации, например, потомками, свидетеля, которые были носителями преданий. Или с людьми, которые не имели прямого семейного отношения, но были близки, например соседи. Они были мне необходимы, потому что никого другого я бы не смог найти.



О.М.: Ну чтобы перепроверить данные.

А.В.: Да! Задавайте ваши вопросы, а то я запутаюсь.

О.М.: Вы замечательно говорите. Возникает образ исследователя, который готов был пойти на огромные внутренние и внешние затраты. Внешние – это деньги…

А.В.: И время…

О.М.: Да, и время. А каких еще особых способностей потребовало это многолетнее и кропотливое исследование?

А.В.: Терпения, огромного терпения! Например, некоторые героини книги не хотели меня принять в течение шести лет. И если б не мое упорство под их дверью… Одна из них, я просто назову, манекенщица Монна Аверьино, шесть лет не открывала мне дверь. Говорила, что с тридцать второго года она сильно изменилась. Вы можете себе представить? И когда она мне открыла, я понял, почему она не хотела показать этого. Но если бы я бросил эту затею, то я никогда бы ее не увидел. Многие дамы сначала сказали, что они хотят меня увидеть, а потом по какой то причине отказывали. А некоторые говорили, что не хотят, а потом хотели очень бурно!

О.М.: Но это все так по женски…

А.В.: Да, по женски. Потом это было связано с болезнями очень многих, с их перемещением, с болезнью родственников. А также с тем фактом, что я родился в Советской России. Что мне очень помогало, потому что я смотрел со стороны, и очень мешало при встречах. Потому что дама, например, которой я посвятил книгу12, думала, что я советский шпион. И, разведывая это, я хочу дать повод для новой главы в деле КГБ. Объяснить, что это будет для книги, было невозможно.

Вы прочли ее, вы мне сказали. Она написана, на мой взгляд, очень грамотным, красивым языком. Несмотря на это, некоторые участницы этой книги из первой волны эмиграции жалуются на язык этой книги, говорят: «Она была написана, видимо так, как говорят «советчики»; мы на таком языке не разговариваем». Я сказал: «А какие же основные ошибки?» Они говорят: «Вы называете манекенов манекенщицами, это большая ошибка». Но в России манекен это – деревянное, недвижимое, или гипсовое. А манекенщица – это та, кто ходит по подиуму. Но форма «манекен» у нас сейчас никому ничего не говорит, несмотря на то, что я привожу здесь стихотворение «Манекен Наташа» для того, чтобы объяснить, как это слово употреблялось.

Потом, конечно, огромная работа была связана с поиском настоящих платьев. Эта работа была длительной, и, как бы я сказал, не приносившая больших плодов. Я написал во все музеи мира, в которых были коллекции платьев. И я нашел только в трех музеях мира платья с грифами русских домов. В музеях их почти не сохранилось. Но больше всего мне помогали парижские музеи, потому что они давно меня знают и относятся ко мне с большой симпатией. И самое большое, как ни странно, сопротивление, я получил в американских музеях, которые, казалось бы, всем помогают. Они мне очень сильно помогали с диапозитивами, а с платьями просто вредили. Например, музей «Метрополитен» в течение полугода не хотел мне сказать, какие платья дома Феликса Юсупова у них есть, хотя бы какой у них номер хранения и есть ли у них фотографии, чтобы увидеть. И когда я сказал, что я хочу купить у них новую фотографию, они так и не ответили, могут ли они мне это сделать, за сколько и так далее.

О.М.: У меня был небольшой опыт общения с эмигрантами, мне посчастливилось побывать в семье Ельчаниновых.

А.В.: Александра Ельчанинова, того, который на пюсе13 торгует?

О.М.: Нет, у его отца Кирилла Александровича Ельчанинова, сына известного священника и мыслителя в эмиграции отца Александра. Разговаривать было трудно, хотя встретили нас чрезвычайно радушно. Я привезла из Москвы словарь русской философии со статьей про отца Александра. Я чувствовала, что не могу задавать все вопросы, не все из них могут быть приятными…

А.В.: Это всегда неприятно. У всех жизнь здесь была связана с тяжелой работой. Люди из Советской России хотели бы услышать миф: и вот они жили, и вот они продали брильянты, купили дом в Париже, она музицировала в кабаре, а он был таксистом, они прожили счастливую жизнь, и они потом уехали в Уругвай. Это – и да, и нет, потому что это было связано с тяжелыми буднями в очень враждебной стране. Потому что Франция – это враждебная страна для иностранца, несмотря на то, что все иностранцы здесь живут. Видите, они даже не хотят признать, что дети, рожденные во Франции, могут быть квалифицированы как французы. Сейчас это как раз дискутируется…

Ах, ну у вас красивые ботинки, очень идут к вашему платью…



О.М.: Спасибо. Вот вы упоминали о том, что не всякий человек из нынешней России сможет установить контакт на этом начальном этапе. Чего не должно делать?

А.В.: Чего нельзя делать? Опаздывать. Это сразу начинается скандал. Спрашивать личные вещи, задавать слишком много вопросов, не давать возможности сказать человеку. Многие люди, как ни странно, боятся фотоаппаратов и магнитофонов. Многие боятся, что это будет использовано против них или что они как то не так будут выглядеть.

О.М.: Насколько успех ваших встреч зависел от личной контактности?

А.В.: От личной контактности, от того, от какого лица я пришел, от протекции. Но некоторые связи появились совершенно случайно, через совершенно случайных третьих лиц. Например, когда я разыскивал живых манекенщиц, одна русская актриса кино, которая здесь играет или жертв или убийц на телевидении, сказала мне, что снималась как то в эпизоде с французским актером. Он курил мундштук и сказал: «Я это делаю так, как моя бабушка, русская манекенщица». Она дала мне его телефон, у него был всегда автоответчик, я много раз оставлял ему записки, пока он не перезвонил мне и на мой автоответчик сказал: «Телефон бабушки такой то». Я позвонил бабушке, и она сказала: «Вы мне звоните, очевидно, по просьбе моего внука». И она мне назначила встречу. Это совершенно случайная встреча. А другие встречи были скорее закономерными. Например, я часто бывал в русских старческих домах, и писал в русские старческие дома, спрашивал у директоров, есть ли там манекены. И некоторые говорили, что есть, но они не в своем уме. «Она уже не узнает собственного сына». Иногда это было правдой, а иногда и совсем неправдой.

О.М.: Ну а если неправда, то чем это было мотивировано?

А.В.: Мотивировано это было тем, что у детей были очень плохие отношения с родителями. Они считали, что родители не в своем уме, а я считаю, что родители в своем уме, если с ними разговаривать, как следует. Часто говорили: «Она ничего не вспомнит, вы зря теряете время». Самый пожилой человек, которого мне пришлось интервьюировать, это Надежда Дмитриевна Нилос, до сих пор жива. Ей около ста шести лет. Это очень серьезный возраст. Но она слишком даже в своем уме.

О.М.: Ваша сеть агентов, она какая, сколько в ней «боевых единиц»?

А.В.: Их ряды поредели. Но я знал более десяти кордебалетных балерин. Потому что я работаю в театре как декоратор, и балерины легче со мной сходились. И из за того, что у балерин замечательная физическая подготовка, они почти все долгожительницы. Чего нельзя сказать о драматических актрисах. Их тело абсолютно не подготовлено к долгой жизни. Или певицы. Потом драматические актрисы просто не дожили, и я вам скажу, почему. Драматические актрисы – те, кто работал в театре еще в России. Все остальные не стали русскими драматическими актрисами, они стали французскими актрисами. Это проблема языка. А вот педагоги, которые уехали из Мари инки, такие как Преображенская, Егорова, они здесь воспитали другое поколение танцовщиц. Эти балерины воспитаны на Западе, но в русской традиции. Чего нельзя сказать о певицах, потому что школы русского пения не существовало. Соответственно, русские балерины держались этого круга. Драматических актрис я практически не знал ни одной. И вот я их обзванивал. Нет, я не задавал им вопросов, которые касались истории костюма, я и сам бы мог им рассказать немало. Меня интересовали персоналии.

О.М.: А остальные?

А.В.: Остальные – это потомки, которые были тронуты тем, что я обратился именно к ним. Потомки с большей радостью относились к исследованию, потому что это было связано с родителями, и с одной стороны, свято, а с другой стороны, неожиданно, что кто то этим может интересоваться. Потому что они этим не интересовались и не знали, как сохранить наследие. То есть десять балерин, пять певиц, десять, скажем, прима балерин, которые гораздо заносчивей парижских. Они стали знаменитыми и даже не хотели отвечать. Были такие дивы, которые были слишком великими, как скажем, Тамара Туманова. Для русского человека сейчас это ни о чем не говорит, они не знают, кто такие Тамара Туманова или Тамара Григорьева. Они такие огромные дивы, к которым бы побоялись даже и подойти. Как если сказать бывшему советскому человеку: «Екатерина Максимова», он скажет: «Ого!», а здесь скажут: «Это, наверное, какая та советская балерина». И это не произведет большого впечатления. То есть все в мире относительно географии.

О.М.: Я могу сказать, что с вашими личными агентами у вас установились глубокие личностные контакты?

А.В.: Огромные! Я могу позвонить им в любое время. И они мне могут сказать, что меня интересует, и я использую тот момент, что они еще живы. У меня была очень близкая «агентша», балерина Ольга Старке, она мне очень помогала. Нина Тихонова, внебрачная дочка Горького, помогала, но не всегда охотно. Потому что она полагала, что я перебегу дорогу ее воспоминаниям. Она написала «Девушку в синем», на некоторые вопросы она не отвечала. «Я не хочу отвечать, это будет в моей будущей книге». Хотя ничего в будущей книге и не было. И я ее понимаю.

Что помогает? Очень помогают цветы. Я никогда не являлся ни к одной даме без цветов.



О.М.: А какие это были букеты – три, пять, семь цветов?

А.В.: Нет, это были значительные букеты, как минимум двадцать роз! Все дамы говорили мне: «Ах зачем, зачем, не надо!» Потом хорошо помогают пироги и тортики, если к чаю зовут.

О.М.: А обычно предупреждают, когда на чай зовут?

А.В.: Да, обычно говорят слова: «Приходите на чай». Все знают, что это в пять часов. Вот если говорят: в пять часов, все знают, что это чай пить. А если к часу говорят, то это, скорее всего, к обеду, а если в восемь, то это, скорее всего, к ужину. Очень важно, конечно, благодарные звонки после чая или после ужина людям, чтобы сказать «спасибо» за встречу. Очень важны поздравительные открытки на день рождения, Новый год. Очень важны письма. Очень важно поддерживать связь, не исчезать с горизонта. Многие люди сохранили со мной очень нежные, «любовные» отношения, хотя это никогда не было сопряжено с наследством. Я никогда не получил никакой суммы денег ни от кого. Никогда не получил чего то большего, чем стопки старых фотографий от них, которые имеют ценность, но не сравнимы с фамильными драгоценностями или иконами, скажем. И все мои наследства были только покупками. Скажем, когда поэтесса Ирина Одоевцева уехала в Россию, я купил почти всю ее мебель – комод, витрины. Хотя я не считаю, что эта мебель представляет какую то ценность, но она несет дух человека. Она была моей подругой. И она все время грозилась научить меня писать стихи. Это было очень смешно. Она сказала так: «Я вас научу за три часа. Вот, например, «любовь – кровь», вот видите, уже стихи. Или «привет – буфет». Потом она говорила: «Вот книга моих воспоминаний «На берегах Невы», я сейчас вам ее надпишу. «Дорогому Александру Васильеву на добрую память, с дружеским расположением – Ирина Одоевцева». Она брала артрозной рукой ручку, ставила точку и понимала, что писать ей было трудно. «Это очень долго, – говорила она. – Напишем покороче: дорогому Александру Васильеву на память от Ирины Одоевцевой». Потом: «Александру от Ирины Одоевцевой». Кончилось это так: «Саше от Иры».

Моя специальность театрального декоратора считалась в эмиграции, видимо, достаточно денежной. Хотя я вовсе не богатый человек, но по сравнению с другими эмигрантами я понимаю, что я гораздо состоятельнее их. У меня очень много картин, предметов старины, и все приходят и говорят, что у меня музей. А я живу и не думаю, что это музей. Я все время покупаю картины, какие то вещи. Мне нравится. А подарки это были вещи, предназначенные для помойки. Они говорили: «Вот пакет книжек, мы их или выкинем, или возьмите себе».

Но сам выход книги очень мне помог в смысле моего престижа. Потому что, несмотря на хорошее ко мне отношение, меня считали человеком или странным, или, может быть, человеком, который не доведет свое дело до конца. Многие меня удручали или докучали мне письмами, в которых язвительно спрашивали: «Ну, когда же ваша книга выйдет?» А она лежала в издательстве два года. Два года ее не могли выпустить, потому что она стоила больших денег. Только типография этой книги стоила семьдесят тысяч долларов. Для России это очень большие деньги. Ее печатали в Болонье, в Италии, ее оттуда нужно было перевозить, этот макет. И даже моя научный редактор Елена Беспалова она очень разумный человек, но допустила много ошибок при редактировании. А что делать?

О.М.: У вас не было возможности вычитать книгу?

А.В.: Было! Но я же живу во Франции, каждый раз я вычитывал гранки, но потом делали корректуру и получались новые ошибки. А когда нужно было пересылать гранки, они экономили на почте. Хотя я из за этой книги приезжал в Россию, не скрою, раз шесть. И это все на чистом энтузиазме. Потому что тот гонорар, который я получил, вовсе не покрыл моих расходов. Я это сделал, потому что я хочу, чтобы осталась память о тех людях, жизнь которых я описываю. Потому что я прекрасно понимаю, что если бы я этого не сделал, этого бы не сделал никто никогда.

О.М.: Когда вы слушали эти рассказы, вы их записывали?

А.В.: Все магнитофонные пленки сохранены. Всегда прослушивал потом, переписывал от руки, а потом перепечатывал. Все это было напечатано на машинке. У меня даже не было компьютера. Это все сделано руками на машинке «Ундервуд» из вранглеровской армии.

Но я это делал с удовольствием, я не жалею ни секунды, что столько труда было вложено. Если бы надо было это сделать заново, я бы сделал это заново. Хотя сейчас у меня проясняются факты, которые я не мог включить в книгу, но не такие значительные, я не могу сказать, что они революционные. И я ожидал, что их будет гораздо больше. В России их купили многие знающие люди, но ничего никто не добавил. Но я уверен, что в том архиве, который был взят советской армией в Праге, наверняка есть что то новое. Я уверен также, что много информации скрыто в архиве КГБ. Потому что минимум два персонажа моей книги были двойными или тройными агентами. Эти биографии можно найти именно там. Но я туда не пойду. Это не по моей части.

Мой секретарь составил алфавитный указатель. И его задача была в том, чтобы выписать каждую фамилию по алфавиту, но он их внутри не расставил по алфавиту, но он не расставил внутри групп с буквенными подзаголовками, а также забыл номера страниц. Всю работу потом делала моя мама, на кухне. Потому что компьютер в издательстве «Слово» не справлялся.

О.М.: Когда мы начали интервью, вы заняли очень близкую позицию. Вы всегда находитесь в такой позиции по отношению к интервьюируемому?

А.В.: Ну нет, я так привык. Мне так удобней. Я стараюсь учитывать свет, я думаю о том, как будет выглядеть мой профиль. Потом приходится так сидеть, потому что микрофон не берет.

Вы очень обаятельный человек. У вас есть такая симпатичная аура. Располагаете к себе видом вашим. Вы одновременно имеете ученый вид из за формы ваших очков, из за вашего магнитофона, из за вашего ключа на запястье. И одновременно вы очень женственны. У вас очень красивые ноги, вы хорошо двигаетесь. Это я рассказываю не в смысле пустого комплимента, а как человек, который связан со сценой. И научное и женственное одновременно, и это располагает к вам.



О.М.: Для меня важно, что вы отслеживаете физическое пространство интервью.

А.В.: О, что вы, я очень отслеживаю! И если бы у вас не было этих качеств, то разговор бы закончился через десять минут. Это все зависело от вас. У нас было много поводов прервать разговор: приходили Влади (солист «Мулен Руж» – О.М. ), Стасик (один из секретарей А.В. – О.М. ), звонил телефон. Я мог бы сказать: «Извините, но я очень занят». Так случилось с двумя тремя журналистками. Одна из них сломала мой стул. Она стала качаться на задних ножках, как это делают дети, и сломала стул. И я ее выставил. Послушайте, что за манеры! Нет, не этот стул, не бойтесь! Она была очень расстроена.

О.М.: Вы очень рассердились?

А.В.: Очень! Но виду я не показал. Потом мне понравилось в вас, знаете что? Вы не сказали, как многие: «Можно я пока погуляю и посмотрю, что у вас есть?» Многие русские говорят: «А можно я к вам в ту комнатку схожу, а можно я посмотрю, какая у вас кухня?» Так делают, например, наши знаменитые примы балерины. Они говорят: «До того, как я сяду есть, я хочу все разглядеть!» А вы пришли, взяли стул, скромно на краешек стола разместили диктофон: вы пришли сюда работать. И я был не пленен, но приятно удивлен. А не так, как некоторые русские стучат ногтем по холсту портрета и говорят: «Так это настоящая живопись?!»

О.М.: Так, ну я уже сейчас неловко начинаю себя чувствовать, хотя понимаю, что к этому нужно относиться, как к анекдоту. Я думаю, здесь много народу побывало… Поехали дальше?

А.В.: Нет! Это правда. Некоторые чуть ли ни чайные чашки переворачивают, чтобы разглядеть марку фарфора… Нет, тут не так уж много народу бывает, я все таки стараюсь проводить селекцию…

О.М.: Так, поехали дальше…

А.В.: Я могу вам сделать замечание? Вы часто говорите: «Поехали дальше!» И это выглядит повторением. Я думаю, вам будет легче в других интервью, если вы скажете: «А сейчас перейдем к другому вопросу». Или: «Меня также интересует…». А так может возникнуть вопрос, а почему она, интеллигентный человек, обладает таким маленьким запасом слов.

О.М.: Может показаться, что так разговаривают извозчики? Хотя это скорее от гагаринского «Поехали!» и выдает мою понятную неуверенность. Я постараюсь расширить арсенал фраз, поддерживающих беседу. Надо подумать…

А.В.: Но вы не расстраивайтесь, я хочу только вам помочь. Например, я встречал одну даму в издательстве, которая все время говорила «как бы», это вообще очень популярно в России. «Я как бы работаю, как бы в журнале, как бы главным редактором». И я запомнил ее как мадам Как Бы. И я потом больше не хотел с ней встречаться. Следующий вопрос…

О.М.: Следующий вопрос, который меня заинтересовал, как долго вы проводите интервью?

А.В.: О, это все зависит от человека, от его расположения, от его здоровья. Иногда эти интервью были пятнадцать минут, иногда они длились три часа. Иногда они длились пять часов! Например, я почти довел до полусмерти леди Абди в старческом доме. Я сидел с ней три часа, и она потом сказала своей сиделке: «Он меня убил!» И действительно, она скончалась потом три месяца спустя. Я уверен, что был здесь ни при чем, потому что она была в возрасте 97 лет. Я просто понимал критическое состояние этого возраста, если бы я не взял этого интервью, поскольку я не всегда бывал в Каннах, где она жила, то я бы уже не смог включить эту беседу в книгу. И я отдавал себе отчет.

Но что нравилось всем людям, когда я брал у них интервью? Моя подготовленность вопросов, не общих, а конкретных. Я приходил с фамилиями тех персонажей, судьбу которых мне надо было выяснить. С определенными датами, с определенной схемой. И я не методически задавал свои вопросы, но пользовался ими как шпаргалкой. Потому что некоторые вопросы могли быть отвечены непроизвольно интервьюируемым человеком, он сам о них заговорил, а некоторые отпадали как ненужные, потому что многое вытекало из текста интервью. Но всегда приходил подготовленным. И это их больше всего прельщало. Они всегда говорили: «Как вы хорошо это знаете!» И никогда не говорили: «Что же вы ничего об этом не знаете?» То есть даже минимум знаний по такой теме необходим при таких встречах. И если человек приходит и говорит: «Я ничего об этом не знаю, но хочу все об этом узнать!», это никого не интересует и не приводит к нужному результату.



О.М.: Как потом развивались отношения с вашими корреспондентами? Всегда ли вы просили о возможности дальнейших встреч?

А.В.: Да, конечно! Другое дело, что это не всегда потом происходило. Иногда это было невозможно потому, что я не мог вернуться в страну, иногда их просто не было в живых. Самое длинное интервью я взял у дягилевской балериной Валентины Ивановны Кашубы, которое длилось семь дней кряду! Я приехал в Испанию, снял гостиницу и ходил к ней каждый день, потому что она сказала, что не сможет принять меня раньше четырнадцати часов, потому что она спит. И вот каждый день с четырнадцати до девяти вечера мы с ней имели беседу. Такое же огромное интервью я взял у любимой балерины Сталина, живущей в Лондоне Соломеи Михайловны Мессерер. В Японии в 1979 году она попросила политическое убежище, будучи уже в пожилом возрасте. Она хотела издать воспоминания, которые, я думаю, она никогда не издаст, потому что она менее интересна, чем я думал. И потом она человек, который не хотел сказать всей правды. Это неинтересные воспоминания, потому что если это книга, то мы хотим узнать все. А такие поверхностные – это неинтересно. И вот я брал у нее интервью с десяти утра до одиннадцати вечера, я думаю. Иногда я жил в доме у интервьюируемого.

О.М.: Это вам помогало?

А.В.: И да, и нет. Потому что я люблю выйти, пройтись. Не потому что я люблю смотреть на дома, а затем, чтобы сменить обстановку. Потом я почти всегда имею книги при проведении интервью для того, чтобы проверить факты, которые мне нужно. Или по журналу, или по какой то газетной публикации. Я использую их тоже как шпаргалку.

О.М: С кем было легче проводить интервью – с женщинами или с мужчинами?

А.В.: Абсолютно одинаково! Женщины, конечно, более кокетливы и больше склонны к сплетням. И они любили рассказывать их. Мужчин, может быть, это меньше интересовало. Не могу сказать, что была какая то разница фактологическая. И вообще, чем больше я живу на этом свете, хотя мне всего тридцать девять лет, я все меньше вижу разницу между этими двумя полами. Считается, что пол может сказываться на характере человека, на поступках, но я считаю, что это все таки не так. Но это все таки мое личное мнение.

О.М.: Для меня это так странно…

А.В.: Может быть, потому что вы – женщина. И потому, что у вас более предвзятое отношение к женщинам. Потому что женщины, я заметил, не любят женщин. Я не понимаю, с чем это связано. Для меня вопрос так никогда не стоял. Я всех мирю, всех стараюсь объединить. Чтобы все были в мире, в согласии, в любви.

Вы знаете, однажды ко мне обратились за данными по истории русской оперы, и я им сказал, что вот, жива хористка, нужно обратиться к ней пока она жива. Но они не стали даже звонить! Я их спросил, почему вы не сделали этого? Они мне сказали: «Но мы так не умеем! Мы привыкли работать с печатными источниками».



О.М.: Но это очень ограниченный подход. Историк, как и этнограф, должен воссоздавать реальность как можно более точно. В психологии есть такой принцип валидности – методы должны вычерпывать реальность.

А.В.: А вы знаете, что я ведь не научный человек! Мой отец – театральный художник, моя мать – актриса. Они ведь совсем не научные люди. С детства собирал спичечные коробки и раскладывал их в стопочки по странам и по годам. Я очень люблю систему. Вот видите, несмотря на то что здесь есть некоторый артистический беспорядок, я люблю все упорядочивать. Если вы придете в мое ателье, там нельзя пройти, такое количество книг!

Вы знаете, как мы делали макет? В моей жизни есть мало печатных изданий, которые я люблю. Но есть одно, которое я перечитываю постоянно. Оно называется «Столица и усадьба». Это моя настольная книга. У меня очень много номеров, и я их покупаю без конца. Это журнал красивой жизни. Это самый интересный для меня журнал о старой России. И этот журнал мне дал идею расположения картинок в моей книге. Я ему невольно подражал. Глаз приучен, знаете к чему? К балансу. Потом мой прием был в том, чтобы использовать круглые и овальные фотографии. Их не было, они почти все были квадратные. И это дает такой замечательный аромат прошлого. Как альбом, который хочется смотреть.

(Снова пришли гости. Разговор перешел в жанр салона. Любезный хозяин, потратив на меня четыре часа времени, успел сказать удивительную новость. Он говорил о том, что собирается издавать книгу «Сто пятьдесят лет русской моды». «Почему такое название? Потому что фотография была изобретена в 50 е годы прошлого столетия. Прошло сто пятьдесят лет. Я в такой ретроспективе совсем по другому смотрю на русскую моду».)

Подтексты женского успеха в эмиграции

На презентацию книги «Красота в изгнании» в Париже были приглашены и героини, семидесяти – девяностолетние дамы. Гости поднимались по главной лестнице Русского Культурного Центра в Париже, украшенной свечами. При встрече автор книги каждой посетительнице галантно вручал белую розу с эмблемой книги. Так воздавалось неувядающей русской красоте.

На сцене сидели божественные дамы – все тот же перманент, изящные кисти рук, красивые, давно облюбованные позы, удачные ракурсы лиц, чеканные профили, выверенная посадка головы, выписанные, плавные, как будто немного замедленные жесты и – великолепные, не знающие времени ноги, обрамленные ниспадающими шикарными меховыми манто, ноги, обутые в классические, на высоком каблуке, туфли. Не память о стиле, а сам стиль. Не бывшие русские красавицы, а истинная красота, не знающая времени.

Вдруг мимо сцены стали сновать молодые русские танцовщицы, работающие, как кто то мне шепнул, в кордебалете «Мулен Руж». В коротких юбках, нарочито ярких макияжах – так, что видно с последнего ряда. Угловатые, суетливые, что называется, не в контексте. Эти два плана, оказавшись волею случая совмещенными, обозначили дистанцию в развитии образа русской красавицы.

Прошло довольно времени с тех пор, как в Париже появились первые русские красавицы. Русские актрисы уже не говорят более на европейских языках; их манеры несут в себе печать другого культурного наследия – не аристократических салонов, а маленьких провинциальных городов постперестроечной России. Кто знал, что мне придется осознавать это неоднократно, столкнувшись с современной историей русской по происхождению актрисы Натальи Захаровой.

Вариация на тему книги «Цена красоты в изгнании» не обладает эстетической притягательностью, а переводит разговор в плоскость реальных отношений между людьми.

Один из планов мифа русских красавиц в эмиграции обязывал меня взглянуть на события биографий русских эмигранток во вполне определенном ракурсе: как сложилась судьба их детей? Как вообще могла сложиться личная жизнь художественной богемы в зарубежье? В своей уникальной коллекции женских жизнеописаний Александр Васильев не касался этой темы, но трудно было представить, чтобы сами женщины не упоминали некоторые факты, не коснулись тех сюжетов, в которые вовлекается всякая женщина.

Перечитывая книгу, я наткнулась на биографию великой княгини Марии Павловны, внучки императора Александра II. В 1906 году, восемнадцати лет от роду, она вышла замуж за кронпринца Швеции Вильгельма. В 1914 году брак распался, и сына пришлось оставить при шведском дворе. Вскоре она связала свою судьбу с князем Путятиным, с которым ей пришлось странствовать по Европе, пока она не остановилась в Париже, где и открыла свой вышивальный бизнес в тесном сотрудничестве со знаменитой Шанель. Мария Дмитриевна проявила невероятную настойчивость, силу духа, освоив вышивальную машину, как простая мотористка.

Но все эти успехи меркнут, если знать еще об одной жертве. В Румынии при дворе она оставила своего второго сына, который вскоре после этого скончался. С точки зрения современной женщины, такая жертва кажется слишком большой и неоправданной. И трагичной: у четы не было выбора, она боролась за выживание.

За внешней независимостью и успехом была разлука с детьми, как можно предположить, вполне принимаемая обществом14. Матери из высшего света не были привязаны к своим детям так сильно, как, возможно, женщины из более низких сословий15. Они смогли стать первыми, пусть насильственно, под гнетом эмиграции и нежеланной революции, эмансипированными женщинами, которым их воспитание и образование позволили реализоваться профессионально 16.

В книге приводились и факты, указывающие на то, что миф о русской красавице эксплуатировался женщинами в откровенно корыстных целях уже в эпоху первой волны эмиграции . Свидетельства указывали, например, что в эвакуировавшейся армии барона Врангеля в Константинополе оказалось много девушек из домов терпимости Петрограда, Москвы, Киева, Одессы и Ростова, которые часто выдавали себя за жен офицеров, то есть дам из благородного сословия. Это позволяло им назначать более высокую цену за свои услуги. Но вместе с тем подобная практика порочила всех остальных русских женщин, многие из которых пытались зарабатывать не такими способами.

Была написана даже «Петиция стамбульских дам» «против этих сеятелей греха и супружеских измен, которые гораздо страшнее, чем сифилис и алкоголь». Они призывали «выгнать их (русских проституток) прочь с нашей земли». Турецкие одалиски настаивали на том, что русские женщины «обобрали турецкого мужчину и отняли у него последнее имущество, они разрушили наши семьи, развратили наших сыновей и стали дурным примером для наших дочерей – короче говоря, за один два года им удалось и сейчас удается принести больше вреда, чем всем русским армиям вместе взятым»17.

Вместе с тем за границей, в той же Франции, со временем возникла мода не только на русский стиль, но и на русских жен.

К «русским музам европейской культуры» можно причислить Елену Дмитриевну Дьяконову, знаменитую Галу, сыгравшую далеко не последнюю роль в творческой судьбе Поля Элюара и особенно Сальвадора Дали; Лелю Саломе (Лу Андреас Саломе), родившуюся и прожившую 20 лет в Петербурге, а впоследствии на долгие годы обосновавшуюся за границей. Она была близким другом Ницше, Рильке, Фрейда. Русские жены были у Пабло Пикассо, у Ромена Роллана, де Кирико, Луи Арагона, Анри Матисса, Герберта Уэллса.


Женская предприимчивость в эмиграции с самого начала оценивалась с точки зрения удачного замужества. Личная жизнь вынужденно выступала для многих эмигранток своего рода предприятием, бизнесом, когда за элегантными манерами и томными взглядами могли прятаться «оловянные» сердца18.

Но нельзя было не отметить: нет каких либо указаний на то, что эти золотые союзы, союзы мастеров и маргарит, гениев и муз, являются идеальной моделью для современной эмигрантки, которая видит свое счастье в рамках традиционной, или если точнее, нормальной модели поведения, где есть место и детям, и взрослым, и старикам. Поменялись технологии успеха. Женщины музы, женщины чаровницы, женщины наслаждения, красавицы, разрушительницы и вдохновительницы, роковые, демонические женщины. Это женщины, чья жизнь всецело посвящена мужчине, или требующие такой же отдачи, но по сути своей эти женщины бездетны. В таких отношениях нет места больше никому.

Как сказала одна гениальная русская актриса в своем откровенном интервью, дети вытесняются или публикой или мужчиной, для которого хочется играть. У этого типажа должно быть свое место в многообразии типов русских женщин.

Семейная сторона жизни русских манекенщиц, русской богемы, не описана как несущественная. Богема на то и богема, чтобы окутывать себя мифами, не прояснять, а затуманивать, завораживать внимание публики красотой жеста и изяществом позы. Замечание маэстро «Нужно или детей воспитывать, или карьеру делать!» – не кажется мне теперь простым назиданием, сделанным мимоходом.

Социальный портрет русских в Париже: до и после

В литературе выделялось четыре волны русской эмиграции во Франции, по историческим периодам и мотивам выезда из страны. Первая, политическая, послереволюционная волна эмиграции была связана с выдворением или бегством из России, охваченной революционной лихорадкой, представителей высших сословий и интеллигенции19. Это была вынужденная эмиграция, свершившаяся по политическим мотивам, то есть под давлением внешних обстоятельств. По сведениям Лиги наций, которые приводит Е. Ковалевский, только в сентябре 1926 года из России выехало 1 160 000 человек, около ста тысяч из них в конце концов осело в Париже20. Их жизнь, пожалуй, наиболее подробно описана. Русские в эмиграции жили надеждой на скорое возвращение, не верили в долговечность советского режима. Считалось особой доблестью сохранить идеалы прошлого, высокие культурные и духовные традиции, прежде всего язык. «В деле сохранения национального облика и качеств русского человека на чужбине сыграли очень большую, если не решающую роль русская культура, которая высоко ценилась и ценится во всем мире, и русский язык, за чистоту которого боролись лучшие сыны рассеяния. Со стороны самого русского зарубежья шла неустанная и упорная борьба за сохранение русской культуры как в русских школах, так и организациях молодежи»21.

Для самой российской эмиграции первой волны, насколько можно судить по многочисленным мемуарам, книгам самих эмигрантов, Россия была и остается «основной точкой отсчета» в оценке их собственной биографии, биографии своего поколения, как бы ни рассматривался разрыв с родиной – как трагедия, или как долгожданное освобождение22.

В значительной мере это мешало их органичному включению во французское общество.

Вторая политическая волна была не столь многочисленной, насчитывала несколько сотен человек, которые остались во Франции, не желая или опасаясь вернуться в Советскую Россию после Второй мировой войны .

Еще один прилив эмиграции совершился в семидесятые восьми десятые годы. Их было уже совсем мало – писатели диссиденты, молодые люди крайних левых взглядов, сбежавшие во время командировок или гастролей артисты и ученые.

Наконец, четвертая волна хлынула после падения железного занавеса в конце восьмидесятых – начале девяностых и получила позорное название «колбасной». Считалось, что эти люди остались на постоянное проживание или попросили политического убежища исключительно по меркантильным мотивам, в погоне за западным комфортом и уровнем жизни. От этой волны поспешили отгородиться диссиденты, акцентируя особое внимание на том, что они представляют интеллектуальный цвет нации, ее самую свободолюбивую часть. Вопрос о самоопределении эмигрантов, их принадлежности к той или иной волне – это вечный повод для внутриэмигрантских дискуссий и скрытого противостояния.

Культурное лицо русской эмиграции во Франции определяла первая, самая многочисленная волна эмигрантов .

У российской эмиграции во Франции хорошая репутация – она считается высокообразованной, одаренной и беспроблемной. Такую репутацию поддерживали сами эмигранты, настаивая на высокой культурной миссии, которую несут русские в изгнании, даже если это связано с определенными психологическими издержками.

На фоне алжирской эмиграции, представляющей настоящую головную боль для Франции и выступающей предметом постоянных общественных обсуждений, исследований, разработки специальных программ помощи и протекции на государственном уровне, русская эмиграция не заметна. Она малочисленна23, как правило, хорошо образована. Русские рассредоточены в престижных районах города Парижа, подростки не группируются в банды, не хулиганят на улицах. Напротив, русские по происхождению дети, как правило, хорошо учатся и нацелены на высокие социальные позиции.

Текущая эмиграция еще не получила своей устоявшейся оценки. Здесь я привожу данные из одного из первых интервью в Париже, взятое мною у известного журналиста, эмигранта четвертой волны. Он вводит понятие пятой, челночной, лояльной эмиграции, понимая под этим термином мигрантов, которые используют исключительно легальные способы проживания на территории Франции , в пределах сроков, установленных визовым режимом.



Интервью с Сарниковым Никитой, корреспондентом Русской студии Радио Франции. Париж, 1999 год



Н.С.: Когда эмигрант прибывает, он начинает сближаться с французом. Причем интерес взаимный, французов интересует, какая волна идет? И первый год я себя чувствовал человеком, которого приглашали в разные круги, вплоть до масонской ложи, чтобы я рассказал о том, как проходил путч 91 го года, потому что я был непосредственным его участником. Все нормальные люди тогда собрались возле Белого дома. Их интересовал этот мой опыт, потом их занимали мотивы моей эмиграции.

О.М.: Был какой то ожидаемый ответ?

Н.С.: Как раз у них было больше старого предубеждения. Историю сделала диссидентско колбасная волна. Как говорит Наташа Горбаневская, их было всего пять человек на Красной площади, когда танки вошли. Как ни странно, они остались диссидентами и здесь. Может, потому что они ожидали чего то другого, их и здесь мало что устраивало. Может, это такая психология, может, люди рождаются диссидентами. Есть такое выражение: «Люди не меняются, а усугубляются». Получилось, что для них собственно строй не имеет особого значения. Когда я наблюдаю людей, которые приехали по колбасным мотивам, они требуют колбасы точно так, как они требовали ее там.

Когда человек только приезжает сюда, он получает ненастоящий опыт французского общения. Это опыт общения француза с эмигрантом. Его держат за такое любопытное создание, на которое смотрят с интересом, чтобы понять, где оно и как оно собирается двигаться дальше. Очень быстро начинает это понимать. У него складывается ложное впечатление о том, как общаются французы. И он думает про себя: «Нет, я в такие игры играть не хочу, я лучше буду с русскими». В русских клубах в Париже, я уверен, принято ругать французов. Эмигрантов очень неохотно допускают в свою среду сами французы. Может создаться впечатление, что французы холодные. На самом деле все это не так. Они так же дружат, как русские, так же любят, как русские, и так же привязаны друг к другу, как мы.

А в русской среде все считается буквально по годам. Один из первых вопросов, которые тебе зададут: «А когда ты попал?». И тут же начинается особый отсчет, выстраивается своя иерархия. Вот эта актриса, которую мы видели в театре (интервью взято после спектакля в рамках русского театрального фестиваля в Париже), первое, что она спросила: сколько лет вы уже здесь? Я сказал, что восемь. Это огромный срок для нее, потому что я знаю, что она всего два три года. И потом мне было очень интересно наблюдать, как она поведет себя по отношению ко мне. Она вела себя как младшая по званию.

Я бы сказал, что сейчас пошла другая эмиграция. Сейчас появляются люди, у которых срок визы на три месяца. Они появляются на три месяца, и как только виза заканчивается, они уезжают, а потом добывают себе новую визу, и снова сюда. Это – лояльная эмиграция.



О.М.: В смысле законопослушная?

Н.С.: Да, законопослушная. Челночная эмиграция . Хороший термин, между прочим.

О.М.: Да, хороший термин. Она мне кажется более органичной, потому что движение фрикциями кажется мне более органичным, чем только вперед и дальше.

Н.С.: В психологии этой эмиграции есть то, чего не было у диссидентско колбасной. Это чувство лояльности. Те шли ва банк, до конца. Они приезжали и оставались. У них и не было другого выбора, возврат был чреват всякими последствиями. Они приезжали по трех шестимесячной визе и тут начинали вести политику: вот я сидел, мои родители сидели. Объявляли себя диссидентами или хоть и гомосексуалистами. Челночная эмиграция одержима идеей найти легальные пути, чтобы здесь остаться. Теперь, после перестройки, себя не объявишь голубым или диссидентом. Теперь один из способов получить визу – это получить разрешение на учебу. Они приезжают сюда в тайной надежде встретить человека, который мог бы по любви или по расчету сделать ему визу. Через брак.

О.М.: То есть на сегодняшний день брак оказывается самым надежным и принимаемым законом способом эмиграции во Франции?

Н.С.: Все эти брачные агентства переполнены всякими заявлениями, какими угодно предложениями. Но у этих браков есть уже определенная репутация. В эти браки вступают вполне определенные французы. Чего хочет традиционный француз? Он хочет традиционную французскую жену. Но ее он получить не может. Потому что француженка стала независимой, свободной. И тогда он думает, а вот если я возьму жену из России, Таиланда или Венгрии, то она будет от меня зависеть и слушаться. Но среди французов есть уже и другие. Не случайно, здесь обсуждается закон о принятии пакта гражданской солидарности. Люди заключают между собой контракт, по которому после смерти одного из партнеров он получает право наследования. Так например, если у тебя есть миллион, ты говоришь мне: «Я хочу, чтобы ты был спокоен за свое будущее, и хочу заключить с тобой пакт». Ты, между прочим, можешь быть мужчиной, а можешь быть женщиной.
«В конце концов большинство из них сваливается в поиски партнеров по браку», – таково было заключение моего собеседника. Никита передал мне часть своего архива – статьи, книги об эмиграции, а также любезно отвечал на те вопросы, которые касались психологической жизни в эмиграции, что помогло обрисовать проблему будущего проекта, за что я ему чрезвычайно благодарна.

Парадокс русской эмиграции первой волны



«Эмигрант уносит с собой свою родину, и велик соблазн остановиться на обособленном и раз и навсегда затвердевшем представлении о ней».

«Эмиграция, чей смысл в верности высшим ценностям, высшим ценностям, затоптанным на родине, не может позволить своим детям пойти по пути непосредственной ассимиляции, утери языка и связи с отчизной».

Никита Струве
Был один парадокс, на который невозможно было не обратить внимание, когда погружаешься в чтение русскоязычных мемуаров эмигрантов. С одной стороны, огромная работа по воспитанию русских детей в эмиграции, с другой стороны, проблема второго, «потерянного» поколения русских, которые выросли в изгнании, но не нашли себя.

Действительно, ни одна волна русских эмигрантов во Франции не отличалась таким стремлением воспитать своих детей в религиозно патриотическом духе, и ни одна волна не заплатила за свое патриотическое рвение именно детьми.

По сути своей эмиграция всегда вторична, в культурном и психологическом отношении зависима от страны исхода. Результатами поисков путей разрешения этого напряженного и неестественного отрыва от истоков являются попытки мысленного и физического возврата на родину24.

В среде русской послереволюционной эмиграции было немало сподвижников сохранения и умножения русских образовательных традиций. Чтобы поддержать в детях интерес к русской культуре, в эмигрантских учебных заведениях предпочтение отдавалось изучению гуманитарных дисциплин и религиозному воспитанию.

Ориентированные на русскую культуру семьи искали дополнительные способы обучения: организовывали индивидуальные занятия с преподавателем, посещение лекций и клубов при штабе Русского Христианского студенческого движения и при Народном университете. При французских школах было организовано обучение на русском языке. В большинстве православных приходов во всей Франции, а их было около ста, были организованы церковно приходские школы.

В эмиграции довольно широкое распространение получили религиозно патриотические клубы, прежде всего Русское христианское студенческое движение («Action chrétienne des étudiants russes – ACER»), «Русские скауты во Франции» («Scouts russes de France»), «Витязи» («Vitiaz»), «Русские соколы» («Sokol russe»), а также движение скаутов и чешское спортивное движение «соколов» – гимнастическое движение, в котором преобладали панславянские настроения.

YMCA (ИМКА), Всемирный альянс ассоциаций молодых христиан, помогал организовывать работу Русского студенческого христианского движения. Возникли такие организации как «Витязи РСХД», «Соколы», после войны, НОРР (Национальная организация русских разведчиков). В 1941–42 годах в Париже шла подготовка к созданию Национального объединения молодежи в среде русской эмиграции с целью религиозного воспитания25. Среди принципов скаутского движения были: долг перед Богом (приверженность духовным принципам, верность религии, которая их выражает, принятие вытекающих из этого обязанностей), долг перед другими (верность своей стране в гармонии с развитием мира, взаимопонимание и сотрудничество на местном, национальном и международном уровнях; участие в развитии общества с признанием и уважением достоинства соотечественников и целостности природного мира), долг по отношению к себе (ответственность за свое собственное развитие).

Интеллектуальные и церковные лидеры имели возможность для более тесного общения с молодым поколением эмигрантов и влияния на их умственное и духовное развитие26.

Издавались книги и журналы для детей. Меценаты не жалели денег на издание детских книг, в числе которых были «Избранные рассказы для детей» А. И. Куприна, «Азбука» Л. Н. Толстого, журнал «Зеленая палочка». В журнале существовал постоянный отдел – «Крепко помни о России», проводились конкурсы – географические, исторические, литературные. Здесь печатались воспоминания и рисунки, посвященные исчезавшему быту старой России, произведения классиков и современников (И. Бунина, А. Толстого, А. Куприна). Русские гимназии курировались известными общественными деятелями и учеными – Лосским, Ельчаниновым, Зеньковским27.

Особое внимание уделялось всегда сохранению русских праздников – Пасхи, Рождества, Нового года, и, конечно, языка . Старики сетовали, что часть молодежи, говорящая по русски, грассирует, «уснащая русскую речь французскими словечками и фразами»28.

Реакция на настойчивое желание родителей передать язык детям появилась во втором поколении эмигрантов. В. Варшавский писал, что они говорили «как то даже более по французски, чем настоящие французы»29.

Менялась политика государств проживания, особенно в годы обострения международной обстановки, прежде всего в военный и послевоенный периоды. В некоторых странах скаутское движение было запрещено или взято под контроль. Каждый инструктор НОРС во Франции должен был дать подписку следующего содержания: «Зная национальное направление и внепартийность организации, пропагандировать свои политические убеждения среди членов НОРС. Даю честное слово в том, что не состою советским гражданином, осуждаю советский «патриотизм» и отрицаю коммунистическое учение, как несовместимое с состоянием в рядах русского скаутизма»30.

Эта цитата указывала на то, что клубы не только выполняли определенную роль в воспитании, но и на то, что само воспитание очень долго было направлено на поддержку антисоветских настроений.

Но при всей монолитности и согласованности первой волны эмиграции ей не удалось решить вопрос социализации, то есть грамотного включения своих детей во французское общество. Решившись на консервацию национальных традиций, русские в изгнании заплатили за них поколением изгоев . «У этого старшего поколения была своя «биография», а мы жили без всякой ответственности, как бы сбоку мира и истории. Нам уже веял ветерок несуществования. Даже для наших отцов мы были чужие. Поколение выкидышей»31. Они прошли в изгнании «страшную школу одиночества, нищеты и отверженности, и все таки в условиях необычайно трудных пытались быть русскими интеллигентами».

Считалось, что эта плата за «русскую идею», национальную и религиозную традицию была оправданна. Это тот самый случай, когда русские либералы за рубежом выражали фактически националистическую позицию, согласно которой боль и интересы отдельного человека, частная жизнь всегда покрывалась более сильной картой национальной идеи32. Во всяком случае, к этой проблеме потерянного поколения эмигранты возвращаться не любят. Другая идея, идея возврата на родину культурного наследия, сохраненного в годы изгнания, стала сквозной и конституирующей для идеологии русской эмиграции во Франции.

Этот мотив, мотив потерянного поколения, или проблема «Generation 2» зазвучал в тех немногочисленных исследованиях социально психологических феноменов адаптации современных русских эмигрантов «экономической» волны в других странах – США, Германии, Израиле. Данные исследований и свидетельства наблюдателей, изучающих психологический аспект проблемы эмиграции, указывают на то, что русскоговорящие переселенцы из бывшего Советского Союза очень привязаны к отечественной культуре, гордятся достижениями бывшего СССР. Они менее удовлетворены культурой принимающей страны и отношениями между людьми33. Нежелание родителей отказываться от прошлого, их настойчивое стремление передать детям любовь к своей культуре и родному языку вызывает неприятие у младшего поколения, приводит к разрыву в аккультурации между детьми и родителями34. Данные показывают, что в течение первых лет проживания в эмиграции происходит разрыв в аккультурации, то есть в уровнях адаптации к стране прибытия детей и родителей35. При том, что проблема «отцов и детей» всегда была важной для русской культуры как проблема старого и нового, в эмиграции они оказываются еще и в разных культурных и языковых полях36.

Знаменитая топ модель, выросшая в США, Мила Йовович говорила в интервью «Женскому журналу» об этой проблеме: «После переезда я быстро приспособилась к западной жизни, а она все оставалась украинской мамой, обожающей свое дитя, но считающей, что я ее собственность и поэтому она вправе говорить мне, что хочет, и принимать за меня решения. Порой очень неприятно было слышать от нее фразы «Ты ничего в этой жизни не понимаешь», «Я тебя родила и лучше знаю, как нужно жить.» Я очень люблю маму, но раньше мы с ней часто ругались»37.

Наконец, по приезде во Францию, я услышала несколько историй убийств и самоубийств, которые потрясли и своей неожиданностью, и своей жестокостью не только русскую эмиграцию, но и всю Францию. Это наводило на мысль, что психологические проблемы русских скорее не внешнего, а внутреннего характера. Они прорываются вовне громкими суицидами или затяжными депрессиями, которые, как мы можем предположить, являются отстроченными последствиями непростроенных, дефицитных отношений между ребенком и взрослыми, которые не отвечают на насущные вопросы становящейся личности ребенка.

Согласно единственной к началу исследования концепции адаптации русских38, можно говорить о следующих фазах адаптации: «медовый месяц» (характеризуется оптимизмом, идеализированием страны пребывания); стадия враждебности к новой культуре по причине невозможности решать проблемы привычным образом; «выздоровление» и, наконец, стадия завершенной адаптации. Она вполне согласовывалась с особенностями динамики процессов адаптации у иммигрантов в других странах39. Анализ процессов ассимиляции во Франции показывал, что ассимиляция русских во Франции уже завершена40.

Речь шла прежде всего о первой волне русской эмиграции. И, таким образом, единственная работа, сделанная на письменных русскоязычных источниках, закрывала тему психологической и культурной адаптации русских, едва ее обозначив.



Русские глазами французов

Несмотря на большое количество русскоязычных мемуаров и свидетельств тяжелой, порой трагической жизни вдали от родины41, не удалось найти свидетельств или попыток психологического анализа феноменов российской эмиграции ни французскими, ни российскими исследователями. Российская диаспора никогда не заявляла о своих проблемах вовне, являясь самой терпеливой, молчаливой и достойной за всю историю Франции.

Складывалось впечатление, что и для самих французов русская эмиграция была непонятной. Мне не удалось найти ни одного источника на французском языке, где бы русская эмиграция упоминалась как современный социальный феномен наряду, например, с польской.

Вот фрагменты из устных выступлений французских коллег в рамках одного из многочисленных семинаров, проходящих в Доме наук о человеке. Я специально спровоцировала обсуждение, чтобы актуализировать хотя бы интуитивный образ русских в Париже.

«На фоне других массовых эмиграций (китайской, алжирской, турецкой) русская эмиграция, к которой на Западе причисляют всех выходцев из бывшего СССР, относится к наименее интегрируемым эмиграциям, живет своим замкнутым кругом. Можно предположить, что они стараются воспроизводить быт, обычаи, нравы, тип отношений, знакомые им по родным местам, как это делают многие эмигранты».

«Русские разговаривают на своем языке, иронично, критически и с недоверием относятся к местному населению. Общественная и культурная жизнь русских вращается вокруг церкви. На самом деле все, что мы знаем про русских, это то, что они ходят в православную церковь». Среди внешних признаков русской эмиграции помимо ее религиозности называли и высокую образованность, очевидные успехи русских в области интеллектуальных и творческих профессий – ученые, журналисты, писатели, музыканты. «Русские или танцуют, или играют на музыкальных инструментах, или рисуют».

В одном из французских телевизионных шоу, посвященном проблемам иммигрантов этой страны, было высказано предположение, что проблема адаптации русских является скорее проблемой применения их талантов.

Таким образом, во французском научном и публичном дискурсе проблема адаптации русских не была представлена. Единственным источником данных в такой ситуации были устные высказывания и рассказы.



Из первых интервью с русскими эмигрантками:

«Мы уехали из страны, где нас все любили, а приехали в общество, где мы оказались никому не нужны».

«Я не пожелаю врагу того, что с нами происходило».

«Припертая обстоятельствами к стенке, вытесненная на задворки жизни в постперестроечной России, нерусская, но с русским сыном, я вынуждена была искать радикальный выход. Я была всего лишь одной из тысяч женщин, которые чувствовали себя неприкрытыми со своими детьми – войны, нищета, бесправие, безработица, дикие отношения в семье не давали передохнуть. Мы постоянно проваливались, ситуации требовали неженской воли, агрессивности, изобретательности и расчетливости».

«Трясясь в продуваемой всеми ветрами и вьюгами электричке, мотаясь между плохо обустроенной семьей и работой, я с отчаянием понимала, как уходят силы, и завтра их не хватит уже и на это».

«При моем комплексе везения и уверенности, что жизнь бывает по отношению ко мне несказанно щедра, веря в это, как Золушка в счастливую перемену, я ужасалась: а как же другие, с печатью многолетней усталости и неизбывной тоски, те, у которых ничего не происходит особенного, кроме Нового года и Пасхи, да дежурного дня рождения. Угасшие лица матерей, прозрачные лица детей. Потом я встретила их и в эмиграции, которая сама по себе ничего не решает. Только на фоне феерического города, с опытом разочарований за плечами они казались еще более потерянными».

«Я всегда старалась их обойти стороной. Не хочу быть с ними. Мне неприятно думать, что я такая же несчастная, как они».

«Самое страшное это то, что мы не могли дать своим детям даже половины тех социальных благ, которые с таким трудом дали нам наши родители, прорвавшись из необразованных рабоче крестьянских слоев в интеллигентскую прослойку».

«Я уехала из России, чтобы иметь возможность что то сделать. Пить чай в конторе – вот и весь удел в совке».

«Я так нуждалась в опеке. Мне надоела нищета, придирки, измены мужа. После его ухода мы с сыном остались одни. Нам уже не хватало денег даже на лекарство. Когда я встретила Жиля, я подумала, что это избавление от всех наших несчастий. Я ему бесконечно верила, потому что верить было некому. В Красноярске у меня остались больные родители и брат. Когда я хочу вернуться, они меня уговаривают терпеть. Я думаю, они боятся потерять те деньги, которые я передаю им со знакомыми».

«Я не понимаю, о какой проблеме выживания здесь говорят. Мне кажется, многим женщинам, просто не хватает последовательности. Я родила своих девочек уже после того, как выучила язык. Потом нашла работу. Пришлось забыть о работе редактора. Здесь я менеджер, и очень довольна».

«Даже если война в Чечне закончится, я не верю в счастливую перемену, в то, что воцарится мир. Мой брат погиб в Афгане. Сын моей хорошей знакомой пришел инвалидом из Чечни, контуженный мальчик, который раньше выступал на эстраде. Нам то это за что?»

Я ехала в Париж, чтобы поговорить со взрослыми, ответственными людьми, которые пережили опыт ухода, с женщинами, которых уводил в зону большей выживаемости материнский инстинкт или мечтания о счастливой семье.



Каталог: book -> vospitanie
vospitanie -> Анна А. Корниенко Детская агрессия. Простые способы коррекции нежелательного поведения ребенка
book -> А. И. Герцена Л. М. Шипицына, Е. С. Иванов нарушения поведения учеников вспомогательной школы
vospitanie -> Решение сложных проблем
vospitanie -> Александр Анатольевич Беженцев Система профилактики правонарушений несовершеннолетних
vospitanie -> Татьяна Ивановна Афанасьева Константин Е. Сумнительный Леонид Гребенников Юлия Борисовна Дробышевская
vospitanie -> Все лучшие методики воспитания детей в одной книге: русская, японская, французская, еврейская, Монтессори и другие
vospitanie -> Юлия Василькина Что делать, если ребенку трудно общаться со сверстниками
vospitanie -> Алла И. Баркан Ультрасовременный ребенок
vospitanie -> Лариса Суркова Ребенок от 3 до 7 лет: интенсивное воспитание


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2017
обратиться к администрации

    Главная страница