Перевод с нем. Давида Рапапорта Перевод с англ. В. В



страница2/9
Дата21.05.2016
Размер1.21 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9

Однако, было бы ошибочным полагать, что контраст между конфликтной ситуацией и мирным развитием прямо соответствует антитезе патологического и нормального. Нормальное человеческое бытие не свободно ни от проблем, ни от конфликтов. Конфликты являются частью человеческого существования. Естественно, конфликты обладают иным диапазоном и интенсивностью в патологических, чем в нормальных случаях. Противоположения: патологический в сравнении с нормальным, порожденный защитой в сравнении с непорожденным защитой (или: развитие, возникающее в результате конфликта, в сравнении со свободным от конфликтов развитием), не совпадают — первое противополагает расстройство достижению, второе противополагает конфликт отсутствию конфликта. “Успешная” защита может быть равнозначна “неудаче” в достижении, и наоборот. Подробная переформулировка этого общего места может не быть излишней, так как опыт показывает, что довольно часто не проводится никакого различия между двумя этими противоположениями. Утверждая это, я не имею в виду, подвергнуть сомнению то, что (в силу очевидных причин) наиболее плодотворным подходом к проблеме конфликта явилось исследование расстроенной функции, и что все еще неясно, станет ли исследование свободной от конфликтов сферы использовать в основном тот же самый подход, или, скорее, оно станет использовать (прямое и косвенное) наблюдение ненарушенного развития.

Из областей, изучаемых психоанализом, или на которые он оказал влияние, образование и социология, например, имеют все шансы получить от такого изучения выгоду посредством расширения нашего горизонта в направлении свободной от конфликтов сферы и адаптации. Легко показать, где находятся отправные точки для такого расширения в эго-психологии, путем повторного рассмотрения некоторых знакомых проблем с новой точки зрения. Так как работа Анны Фрейд содержит первую исчерпывающую формулировку важной группы эго-функций, я буду выбирать свои примеры из ее трудов. Эти примеры подчеркнут лишь мою точку зрения и не привнесут чего-либо нового в психоанализ. В исторической части работы, которую она представила на конгресс в Будапеште, Анна Фрейд (1937) показала, что превратности психоаналитической теории и изменение фокуса психоаналитического интереса отражаются в психоаналитическом взгляде на образование: каждое расширение теоретического осознания приводит в результате к признанию неадекватности и корректировке однобоких взглядов на образование. Например, было время, когда “предотвращение невроза” считалось сердцевиной психоаналитического вклада в образование. И действительно, в то время как письменные, так и устные сообщения, по-видимому, выражали ожидание того, что не только образование, но и вся история культуры станут просто частью “предотвращения невроза”, Анна Фрейд также показала, что более точное психоаналитическое понимание эго должно изменить образование, как в его общем направлении, так и в его подходе к индивидуальному случаю. Я полагаю допустимым продолжить эту цепочку мыслей в свете того, что я только что сказал. До сих пор, психоаналитическая эго-психология являлась главным образом психологией конфликта; свободные от конфликтов аллеи адаптированного к реальности развития оставались для нее периферийными. Наука уполномочена нащупывать свой путь от одного результата к другому; эмпирические науки должны поступать таким образом. Однако, образование не строится на (научной или ненаучной) концепции совокупной личности, а его цели являются социальными нормами, которые особым образом связаны с адаптивными достижениями (одно исключение из этого мы обсудим позднее). Поэтому у образовательного подхода имеется социальный шанс уцелеть (с того момента, как мы игнорируем подразумеваемые проблемы ценностей), лишь если он примет во внимание все грани развития, их структуру, их биологический ранговый порядок, и их ценность для достижения адаптации.

Например, некоторые из взаимоотношений между инстинктивными влечениями и психическим развитием хорошо известны. Мы знаем, как конфликты и табу, вовлекающие в себя инстинктивные влечения, могут препятствовать интеллектуальному развитию, временно или постоянно. С другой стороны, Анна Фрейд показала, что интеллектуализация может служить защитой от инстинктивной опасности во время полового созревания, представляя собой попытку овладеть инстинктивным влечением косвенными средствами. Но этот процесс имеет также другой, ориентированный на реальность, аспект, показывая, что данный механизм защиты от инстинктивных влечений может, в тоже самое время, рассматриваться как процесс адаптации. Именно в этом смысле Анна Фрейд (1936, с.179) говорит: “инстинктивная опасность делает людей смышлеными”. Мы имеем право задаться вопросом: что определяет выбор именно данного средства справиться с инстинктивным влечением? и что определяет ту степень интеллектуализации, которую будет использовать данное лицо? Мы знакомы с частью этих определенно комплексных взаимоотношений: например, с эволюционной важностью ранних детских попыток решений. Мы можем, однако, вполне безопасно предполагать наличие автономного интеллектуального фактора, который, как независимая переменная, совместно определяет выбор и успех защитного процесса. Хотя нам кое-что известно на этот счет, у нас нет о них систематического знания. Научение мышлению и научение в целом являются независимыми биологическими функциями, которые существуют бок о бок, и частично независимы от инстинктивных влечений и защит.

Упорядоченное мышление всегда прямо или косвенно ориентировано на реальность. Когда защита от инстинктивных влечений приводит в результате к росту интеллектуальных достижений, это показывает, что определенные формы решения конфликта могли вовлекать в себя биологические гарантии процесса адаптации к внешней реальности. Конечно, это не так для всех защитных процессов, но это определенно так для интеллектуализации даже вне пубертатного развития. “Эта интеллектуализация инстинктивной жизни, попытка наложить узду на инстинктивные процессы, связывая их с представлениями, с которыми можно иметь дело на сознательном уровне, является одним из наиболее общих, самых ранних и крайне необходимых навыков человеческого эго. Мы рассматриваем ее не как активность эго, а как один из его необходимых компонентов” (Анна Фрейд, 1936, с.178).

Таким образом, описание данного феномена как защиты не полностью его определяет. Его определение должно также включать в себя его ориентированные на реальность и ускоряющие адаптацию характеристики и установления. В общем, нас интересует, каким образом и до какой степени защита косвенно регулируется теми эго-функциями, которые в данное время не вовлечены в конфликт. В конце концов, психическое развитие не является просто результатом борьбы с инстинктивными влечениями, с объектами любви, с суперэго, и т.д. Например, у нас есть основания предполагать, что развитие обслуживается аппаратами, которые функционируют с самого начала жизни; но об этом позже. На данный момент мы скажем лишь о том, что память, ассоциации, и т.д., являются функциями, которые, возможно, не могут быть получены от взаимоотношений эго с инстинктивными влечениями или объектами любви, а, скорее, являются предпосылками нашей концепции о них и их развития

Обсуждая успех защиты, мы будем интересоваться не только судьбой инстинктивного влечения и защитой, обеспечиваемой эго, но также — в большей мере, чем ранее — его воздействиями на эго функции, не вовлеченные прямым образом в конфликт. Концепция силы эго, слабости эго, ограничения эго и т.д., все связаны с этой сферой, но они остаются смутными до тех пор, пока детально не изучены вовлекаемые в них специфические эго-функции. Сила эго — хотя она проявляет себя поразительным образом в борьбе против конфликтной сферы — не может быть определена в терминах той пограничной области эго, которая вовлечена в конфликт. В терминах нашей аналогии эффективность армий, защищающих границы, зависит также от той поддержки, которую они получают или не получают от тыла. Если мы объективно определим те факторы способности, характера, воли и т.д., которые являются эмпирическими — а не теоретическими — коррелятами “сильного” или “слабого” эго, мы избежим относительности обычных дефиниций, которые определяют силу эго, исходя из отношений эго индивида к его ид или суперэго. Тогда мы окажемся в состоянии сравнить силу эго различных индивидов, даже хотя связь между господством над реальностью и достижением, с одной стороны, и силой эго с другой, очень сложна. Исследование Хендрика (1936) являются шагом к такому определению силы эго.

В нашей клинической работе мы ежедневно наблюдаем, как различия в интеллектуальном развитии, в моторном развитии и так далее, влияют на способность ребенка справляться с конфликтами и как эта способность в свою очередь влияет на интеллектуальное и моторное развитие. Такие наблюдения описательно устанавливают взаимодействие конфликтной сферы с другими эго-функциями. Это текущее взаимодействие — то есть, это также пример сверхдетерминированности психического процесса. Однако, в зависимости от того образа действий, в котором мы сталкиваемся с этими феноменами, мы можем также говорить о двух аспектах этого процесса, так как, например, часто это один и тот же процесс, который мы сперва исследуем в его отношении к внутреннему конфликту, а затем в его зависимости и воздействии на аппараты овладения реальностью. В одном месте нас может интересовать патология процесса, в его генетической взаимосвязи с нарушениями адаптации, а в другом месте — позитивная адаптационная ценность, которую он приобретает в другом контексте. Выбранный нами тактически важный отправной пункт определяет, какой аспект процесса приобретает значимость: эти два взаимоотношения принадлежат к двум разным точкам зрения (ср. стр.80 и сл. о здоровье и конфликте).

В качестве другого примера я выберу фантазию, и она приведет нас к тому же самому заключению. Она также важна в детской психологии и обучении, но мы также постоянно имеем с ней дело в анализе взрослых. В своем недавно вышедшем томе Анна Фрейд (1936) обсуждает функцию фантазии в развитии ребенка. Она исследует отвержение реальности в фантазии и показывает как ребенок, отказываясь признавать неприемлемый кусок реальности, может при определенных условиях отрицать его существование и заменить его фантазийным образованием. Это процесс, происходящий внутри границ нормального развития эго. Анна Фрейд задается вопросом, что определяет, становится или нет такой процесс патологическим. Предположительно, это зависит от многих факторов. Среди них, степень зрелости таких аппаратов эго как восприятие, мышление и в особенности причинное мышление, и т.д., которые гарантируют степень связи человека с окружающей его средой, определенно играет выдающуюся роль. Анна Фрейд писала: “... возможно ... привязанность зрелого эго к реальности является, в общем более сильной, чем привязанность детского эго ...”(1936, с.87). С точки зрения психической экономии совсем другое дело, когда фантазия заменяет собой важный кусок реальности у взрослого, чем когда это происходит у ребенка. Здесь опять как при развитии и торможении умственный способностей мы должны изучать функцию и развитие упомянутых нами ранее аппаратов эго, потому что без знания о них нельзя ответить на наш вопрос. (Психологические исследования пришли к некоторым относящимся к делу результатам: они установили взаимоотношение между фантазией и эйдетическим развитием, последнее из которых, согласно Дженшу (1923), “предполагает потенциальные возможности как для важных достижений, так и для призрачного фантазийного существования”. Какой из этих курсов будет выбран, определяется, однако, всей личностью, а не эйдетическим даром. Таким образом, в отношении критически важного вопроса, академическая психология опять оставляет нас в затруднительном положении.)

Продолжая наши предшествующие соображения, мы должны теперь задаться вопросом: каковы позитивные адаптивные элементы фантазии? В ответе на этот вопрос мы определенно не будем забывать базисной биологической значимости проверки реальности, в особенности различения между фантазией и реальностью. Вэрендонк (1921), единственный психоаналитический автор после Фрейда исследующий общие характеристики фантазийного мышления, утверждал, что биологическая значимость фантазийного мышления, в отличие от работы сновидения, заключается в его попытке решить проблемы бодрствующей жизни. В качестве некоторого отступления от темы я хочу упомянуть о том, что в исследовании фантазии Вэрендонком мы вновь сталкиваемся с теми предсознательными механизмами, чье важное значение для нашей проблемы было недавно отмечено также Крисом (1938). Фантазия является широкой и до некоторой степени смутной концепцией. Однако все феномены, помеченные таким образом очевидно в некоторой степени связаны друг с другом. Общеизвестно, что фантазия — не только в смысле таланта строить новые комбинации, но также в смысле символического, образного мышления — может быть плодотворна даже в научном мышлении, в предположительно бесспорной области рационального мышления. В противоположность ригидному взгляду на психическое здоровье, психическая жизнь здорового взрослого человека, вероятно, никогда не свободна вполне от отвержения и замены некоторой реальности фантазийным образованием. Примером этого являются религиозные идеи и отношение к детской сексуальности.

Возможно, и даже вероятно, что связи с реальностью научаются посредством окольных путей. Есть аллеи адаптации к реальности, которые, вначале, определенно уводят в сторону от реальной ситуации. Функция игры является хорошим примером, то есть ее истинная роль в человеческом развитии, а не какие-либо телеологические теории на ее счет. Другим примером является вспомогательная функция фантазии в процессе научения: хотя фантазия всегда предполагает первоначальный отход от реальной ситуации, она также может быть подготовкой к реальности, и может вести к ее лучшему овладению. Фантазия может выполнять синтетическую функцию, временно соединяя наши потребности и цели с возможными путями их реализации. Хорошо известно, что имеются фантазии, которые, хотя удаляют человека от внешней реальности, открывают для него его внутреннюю реальность. Базисные факты психической жизни служили содержанием таких “фантазий” задолго до того, как психоанализ сделал их поддающимися научному исследованию. Первичная функция этих фантазий является аутопластической, нежели аллопластической; но мы будем последними, кто станет отрицать общее важное значение возрастания проникновения в интрапсихическую жизнь, и его особую значимость в господстве над внешним миром.

Следует отметить, что знание реальности не синонимично адаптации к реальности. Но об этом дополнительно будет сказано позже. Это также является примером уже упоминавшейся необходимости разделять различные аспекты адаптации. Ситуация предстает парадоксальной: беря свою отправную точку от патологии, от психологии, от психологии неврозов и психозов, мы приходим к завышенной оценке позитивной эволюционной значимости кратчайших путей к реальности, и лишь когда мы начали исследование от проблемы адаптации к реальности, мы осознали позитивную ценность окольного пути через фантазию. Однако, в действительности, это один и тот же феномен, который, при рассмотрении его сначала с одной, а затем с другой точки зрения, получает позитивный или негативный акцент. С первой точки зрения, “позитивный” означает “предотвращение невроза”; со второй точки зрения, он означает “общую помощь адаптации”. Лишь поспешная и односторонняя оценка может игнорировать это сущностное единство. В течение длительного времени у психоанализа не было повода иметь дело с этим другим аспектом данных процессов, который относится к сфере обычной психологии, но, естественно, не понимается непсихоаналитической обычной психологией.

Отрицание основано на бегстве, а избегание даже еще более безусловно является таковым. Анна Фрейд (1936) показала нам, как они оба приводят в результате к ограничению эго. Но избегание окружающей Среды, в которой сталкиваешься с трудностями — и его позитивный коррелят: поиск того, что представляет более легкие и лучшие возможности для действия — также является крайне эффективным адаптационным процессом (который, между прочим, переступает пределы обычной антитезы аутопластических и аллопластических адаптаций). Поиску благоприятной окружающей среды среди доступных источников (и, сходным образом, наиболее благоприятных из возможных функций), следует, возможно, приписать намного более ключевое место среди адаптационных процессов — в более широком смысле — чем это обычно принято (ср. А.Е.Парр, 1926). В животном царстве легко проследить этот процесс и несомненно имеются также бесчисленные его примеры в человеческом поведении. Поэтому отрицание и избегание также вовлекают в себя другую группу эго тенденций.

То, что справедливо в этом отношении для фантазий, так же справедливо для аффективного действия. С точки зрения психологии неврозов аффективное действие по контрасту с теоретически идеальным рациональным действием часто предстает как прискорбный остаток примитивных психических состояний и как отклонение от нормального. Мы намного более ясно видим, что аффективное действие порождает терапевтические и эволюционные затруднения, чем то, что оно также дает импульс к овладению реальностью. Однако нам действительно хорошо известна решающая роль аффективности в организации и облегчении многих эго-функций; Фрейд (1937) подразумевал это когда говорил, что от анализа не ожидается освобождение человека ото всех страстей.

Было бы нетрудно приводить последующие примеры, но я упомяну еще лишь об одном из них — о применении психоанализа к общественным наукам, которое, по моему мнению, показывает особенно ясно, что концепция адаптации незаменима для нашей теории и что свободная от конфликтов сфера эго должна быть включена в наши исследования. Мы считаем, что психоанализ является одной из базисных наук социологии. Вэлдер (1936а) недавно обсуждал его важное значение для специальных проблем общественных наук. У психоанализа и социологии разные центры интереса; многие проблемы, относящиеся к делу в социологии, являются периферийными в психоанализе. Социология сосредотачивает свое внимание на социальном действии, на успехе или неудаче в задачах, выдвинутом обществом (то есть, в задачах адаптации); и интересуется психологией конфликтов, судьбой агрессивных и либидонозных импульсов, и т.д., лишь постольку, поскольку они проявляют себя в общественном поведении. Что имеет значимость в социологии, так это человек как творец (в самом широком смысле этого слова); она изучает, главным образом, чего достигает психический аппарат, и лишь косвенно, как он справляется со своими трудностями. Для психологии как конфликт, так и достижение являются незаменимыми точками зрения. Применение психоанализа к социологии согласовывает эти две точки зрения. Мы надеемся, что данное исследование свободной от конфликтов сферы эго и его функций и дальнейшее исследование проблемы адаптации откроет девственную землю между социологией и психоанализом и, таким образом, увеличит вклад психоанализа в социальные науки. Вероятность этого легко демонстрируема, но я не буду приводить здесь конкретные примеры.
II.

АДАПТАЦИЯ

До сих пор я выступал в защиту расширения психоаналитической теории развития эго и пытался показать, где оно должно начинаться. Это расширение и концепции эго-функций, которые оно предполагает (которые будут обсуждаться позднее), коренятся в и предполагаются нашей современной психоаналитической концепцией эго. Несомненно, такое расширение должно основываться на обсуждении единичных случаев или конкретных ситуаций. Преимущество теоретического подхода при обсуждении многогранных конкретных феноменов заключается помимо всего прочего в его краткости.

В нижеследующем описании я не пытался — и не мог пытаться — систематически охватывать широкую область проблем адаптации, которые имеют важное значение для психоаналитической теории. Там, где мои формулировки представляются односторонними или неполными, следует помнить, что мне приходилось делать выбор. Особый акцент на определенных вопросах не означает, что я проглядел другие или что я посчитал их несущественными.

Рассмотрение свободной от конфликтов сферы эго ведет нас к функциям, которые более или менее тесно связаны с задачами овладения реальностью, то есть с адаптацией. Теперь адаптация — хоть мы не обсуждали ее скрытые смыслы часто или тщательным образом — становится центральной концепцией психоанализа, потому что многие наши проблемы при достаточно глубоком их исследовании сводятся к ней. Концепция адаптации, хотя она представляется простой, подразумевает (или, если она непродуманно используется, скрывает) огромное множество проблем. Анализ этой концепции дает надежду прояснить много проблем обычной и патологической психологии и среди них — нашу концепцию психического здоровья. Фрейд использовал “биологические” концепции в решающих точках своей теории (хотя и не принимал без разбора так называемую объективную точку зрения, которая ведет к бихевиоризму). По этой причине мы полагаем, что психоаналитический подход “может быть полезен для биолога при постановке новых проблем, которые в ином случае ускользнули бы от нашего внимания” (Шилдер, 1933).

Вообще говоря, мы называем человека хорошо адаптировавшимся, если его продуктивность, его способность наслаждаться жизнью и его психическое равновесие остаются ненарушенными. В свою очередь, время от времени мы сталкиваемся с утверждениями, приписывающими любую неудачу недостатку адаптации. Такие утверждения бессмысленны, потому что они упускают из виду ту взаимосвязь, которая подразумевается в концепции адаптации и таким образом голословно задаются вопросом: Что приводит человека к успеху или неудаче в данной ситуации? Степень адаптивности может быть определена лишь в связи с относящимися к окружающей обстановке ситуациями (обычно ожидаемыми — т.е. типическими — ситуациями или обычно не ожидаемыми — т.е. атипическими — ситуациями). Мы очень хорошо знаем как на самом деле трудно верно оценить стабильность психического аппарата. Лишь психоаналитический процесс (а часто даже он не в состоянии) может сделать это недвусмысленным образом (ср. Фрейд, 1937). Лишь точный анализ концепции адаптации и более детальное знание процессов адаптации снабдят нас полезными критериями.



Концепция адаптации имеет самые разнообразные дополнительные оттенки значения в биологии и не имеет никакого точного определения в психоанализе. В течение десятилетий она являлась лелеемой — возможно, чрезмерно лелеемой — концепцией биологических наук, но в последнее время она подвергалась частой критике и отвергалась. Наблюдение, лежащее в основе концепции “адаптации”, заключается в том, что живые организмы явно “приспосабливаются” к своей окружающей среде. Таким образом, адаптация является, главным образом, обоюдной взаимосвязью между организмом и окружающей его средой. “Там, где реальные функции, совместно объединившиеся в единый механизм организма, и окружающая его Среда благоприятствуют его выживанию, там устанавливается отношение адаптации между этим организмом и окружающей его средой” (А.Е.Парр, 1926, с.3). Мы можем проводить отличие между состоянием адаптивности, которое достигается между организмом и окружающей его средой, и процессом адаптации, который порождает это состояние. Мы можем сказать, что полное развитие этих процессов порождает взаимосвязь между генотипом и окружающей средой, которая благоприятна для выживания. Состояние адаптивности может иметь отношение к настоящему и будущему. Процесс адаптации всегда подразумевает соотнесенность с будущим состоянием: и мы не имеем здесь в виду так называемый предел адаптации, обусловленный естественным отбором и т.п. В данном пункте мы сталкиваемся с противоречиями в связи с отношением филогенеза к адаптации и решениями, предложенными дарвинизмом, ламаркизмом и другими биологическими теориями. Эти теории, однако, не имеют прямого отношения к нашей проблеме. Мы можем даже не принимать во внимание биологию Уескхюлл, ее критика концепции адаптации основывается на врожденном плане развития всех организмов и предпочитаемой ею теоретически менее нагруженной концепцией “приспособления”1. Психоанализ дает нам возможность распознавать те процессы, которые посредством прямого и активного изменения или окружающей Среды или индивида порождают состояние адаптивности между индивидом и окружающей его средой, и исследовать взаимоотношения между ранее сформировавшимися средствами человеческой адаптивности и этими адаптационными процессами. Мы проясним состояние дел, если предположим, что адаптация (говоря теперь главным образом о человеке) гарантируется как в ее более грубых, так и в ее более тонких аспектах с одной стороны — первичной оснасткой человека и созреванием его аппаратов, а с другой стороны — теми регулируемыми эго действиями, которые (используя эту оснастку) противодействуют расстройствам и активно улучшают взаимоотношение человека с окружающей средой. Существующая связь человека с окружающей средой совместно определяет, какая из реакций, на которые он способен, будет использоваться в этом процессе, а также, какие из использующихся реакций будут предоминировать. Здесь уже неявно выражены потенциальные возможности и фактические ограничения процессов адаптации.

Я уже указывал на то, что знакомые процессы часто, хотя, естественно, не всегда, предстают в новом свете, когда они рассматриваются с точки зрения адаптации. Функция поведения на службе адаптации должна отличаться от ее других возможных функций и часто даже от ее генезиса. Например, вопрос: “Каково адаптивное достижение экспрессивных движений?” должен отличаться от вопроса: “Как возникают экспрессивные движения?”; сходным образом функция тревоги как — согласно Фрейду (1926ь) — необходимой биологической реакции на опасность, должна отличаться от ее онтогенеза у индивида. Во многих случаях, естественно, именно такая взаимосвязь с онтогенезом и филогенезом становится проблемой.

Здесь мы также должны иметь в виду феномен “изменения функции”, роль которого в психической жизни и в особенности в развитии эго представляется громадной и позади которого генетически всегда имеет место особенно интересный кусок истории. Концепция изменения функций знакома психоанализу: форма поведения, которая порождается в определенной сфере жизни, может в ходе развития появляться в абсолютно иной сфере и роли2. Отношение, первоначально возникшее на службе защиты от инстинктивного влечения, может с течением времени стать независимой структурой, в таком случае инстинктивное влечение просто приводит в движение этот автоматизированный аппарат (об этом подробно позже), но до тех пор пока автоматизация неоспоримо действует, не определяет детали его действия. Такой аппарат может как относительно независимая структура прийти на службу другим функциям (адаптации, синтезу, и т.д.); он может также — и это генетически имеет даже более широкую значимость — посредством изменения функции перемениться из средства в цель благодаря своей независимости3. Написание психоаналитической истории развития “целей” с этой точки зрения явилось бы стоящей попыткой. Проблема изменения функции имеет также технический аспект, но я не буду его здесь обсуждать.

Адаптация может вызываться изменениями, которые индивид осуществляет в окружающей его среде (посредством орудий, технологии в самом широком смысле этого слова и т.д.), а также подходящими изменениями в его психофизической системе. Здесь уместны концепция Фрейда об аллопластическом и аутопластическом изменении. Животные также активно и целенаправленно изменяют свою окружающую среду, например, строя гнезда и норы. Однако, широкий диапазон аллопластических адаптаций доступен лишь человеку. Два процесса могут быть вовлечены сюда: человеческое действие адаптирует окружающую среду к человеческим функциям, а затем человек адаптируется (вторично) к той окружающей среде, которую он помог создать. Научение действовать аллопластически является, вероятно, одной из выдающихся задач человеческого развития; однако, аллопластическое действие обычно не всегда адаптивно, а аутопластическое действие не всегда неадаптивно. Часто более высшая эго-функция принимает решение, является ли аллопластическое или аутопластическое действие — и в любом случае, какое-то специфическое изменение — подходящим в данной ситуации. В действительности, однако, инстинктивные влечения и родственные факторы также всегда играют роль. Кроме того, выбор предпочитаемых средств адаптации может также быть грубо описан в типологических терминах (Кречмер, 1921; Юнг, 1920). Третьей формой адаптации ни вполне независимой от, ни вполне идентичной с аллопластическими и аутопластическими формами, является выбор новой окружающей среды, которая благоприятна для функционирования организма. Парр приписывает этой форме решающую роль в своей теории “адаптациогенеза”. Я уже указывал на то, что нахождение новых благоприятных окружающих сред имеет величайшую значимость, особенно в человеческой адаптации.



Индивидуальная адаптация — до сего времени наша единственная забота — может прийти в столкновение с адаптацией вида. Во время периода размножения другие “сферы функционирования” (Уехскюлл, 1920) ослабляют свое влияние, и особь становится беззащитной против нападения. Некоторые виды выживают посредством своей плодовитости, в то время как их особи плохо приспособлены для самосохранения. Многие виды проявляют взаимопомощь; в этих случаях адаптация видов и самосохранение особей явно увязаны друг с другом. Таким образом, адаптация особи и видов часто, но не всегда, несовместима. Сходные условия существуют также в человеческом обществе и психоанализ должен принимать их во внимание, когда он имеет дело с социальными проблемами. При постановке терапевтических целей интересы индивида будут обычно иметь более высокий ранг, чем интересы общества, но это более не будет иметь место, когда мы расширим нашу точку зрения до включения потребностей общества. И наоборот, природные характерные черты индивида, которые не совпадают с его собственными интересами и т.д., могут быть важными для общества. Это определенно справедливо для существующих обществ; должно ли это оставаться справедливым для всех идеальных форм общества, вполне может остаться вопросом без ответа.

Возможно, мы еще не можем в полной мере оценить, сколь плодотворна та основа, на которой Фрейд построил свою теорию невроза, является не “специфически человеческой”, а “общебиологической”, так что для нас отличия между животным и человеком (характеризуются ли они как проникающее в сущность действие или речь, или использование инструментов, или любым другим образом) являются относительными. Давайте исследуем некоторые из этих относительных отличий и рассмотрим их отношение к проблеме адаптации. Фрейд (1926ь) существенным образом способствовал ответу на этот вопрос, когда перечислил три выдающихся фактора, которые “играют роль в этимологии неврозов и которые порождают условия, при которых силы психики натравливаются друг на друга” (с.139): длительная беспомощность и зависимость человеческого ребенка, латентный период и тот факт, что эго должно обращаться с определенными инстинктивными влечениями как с опасностями. Он охарактеризовал один из них как биологический, другой как филогенетический, а еще один как чисто психологический фактор. Неотъемлемо присущий эго антагонизм к инстинктивным влечениям, описанный Анной Фрейд (1936) и тот факт, что для инстинктивных влечений обычно возможно, когда на них налагается внутренний запрет, содействовать адаптации, также может быть уместным здесь. Возможно, ни один из этих факторов не является уникальным для человека. Например, некоторая отсрочка в развитии самостоятельности наглядно видна у всех высших животных; Фрейд (1915ъ, с.121) приписывал дифференциацию эго и ид также другими организмами; у обезьян тоже имеются некоторые указания на латентный период (Германн, 1933). Тем не менее, нельзя пройти мимо того факта, что все эти факторы особенно резко выражены у человека. Для нас имеет особо важное значение, что длительная беспомощность человеческого ребенка связана с тем фактом, что человек приобретает решающую часть своих адаптационных процессов посредством научения. Хотя новорожденный младенец не лишен всякой “инстинктивной оснастки”4, (например, сосания, проглатывания, закрывания глаз при стимуляции светом, крика), а также добавочной врожденной оснастки (инстинктивные влечения и аппараты эго), многие из которых созревают лишь позднее, остается фактом, что по сравнению с другими животными “инстинктивная оснастка”5, которую новорожденный младенец готов использовать, крайне недостаточна. В своей длительной беспомощности человеческое дитя зависит от семьи, то есть, от социальной структуры, которая исполняет здесь — как и в других местах — также “биологические” функции. С точки зрения родителей, забота о малыше является примером “альтруистической целенаправленности” (Бекер) — но она определенно не является чем-то финальным и несократимым. Болк (1926) считает длительную зависимость человеческого ребенка (и соответствующую формацию семьи) результатом общей “задержки” развития у человека. Согласно ему, человек созревает медленно, его зрелость затянута, а его дряхление замедленно. Концепция задержки развития Болка связана с его хорошо известной “гипотезой сохранения у новорожденного анатомических черт плода.” Бэлли (1933) убедительно показал, что предпосылкой обучения через игру является состояние, в котором обеспечиваются “питание и защита от животных”; а его попытка вывести филогенез человеческой психики из эволюции моторного аппарата привела его к вере в то, что длительная родительская забота является одной из причин этой эволюции. Подчеркиваемый Анной Фрейд факт, что для маленького ребенка внешний мир является могущественным союзником против его инстинктивных влечений, также связан с обширной родительской заботой.

На процессы адаптации влияют как конституция, так и внешняя окружающая среда и эти процессы более непосредственным образом определены онтогенетической фазой организма. Этот эволюционно-исторический фактор в процессе адаптации особенно подчеркивался психоанализом. Для него кажется применимым термин “исторический базис реакций” (Дриш, 1908). Человек не приходит в согласие со своей окружающей средой заново в каждом поколении; его отношение к окружающей среде гарантировано — помимо факторов наследственности — посредством эволюции, свойственной человеку, а именно, воздействию традиции и сохранению трудов человека. Мы перенимаем от других (прототипы, традиция) очень много наших методов решения проблем (Бернфельд (1930) обсуждал это в связи с особой проблемой, а Лафорг (1937) недавно достаточно детально это исследовал). Труды человека делают вещественными те методы, которые он открыл для решения проблем и поэтому становятся факторами непрерывности, так что человек живет, так сказать, как в прошлых поколениях, так и в своем собственном. Так возникает сеть идентификаций и идеал-формаций, которая имеет громадное значение для форм и путей адаптации. Фрейд (1932) показал важную роль суперэго в этом процессе: “... оно становится носителем традиции и всех старых ценностей, и передает их от поколения к поколению” (с.95). Но эго также имеет свою долю в строительстве традиции. Будут ли эти традиционные методы решения ригидными или видоизменяемыми, зависит от громадного числа индивидуальных и социальных факторов. Мы знаем, что в примитивных обществах они имеют тенденцию быть ригидными.



Какова структура внешнего мира, к которому адаптируется человеческий организм? В этой точке мы не можем отделять биологические концепции от социальных. Я не хочу вдаваться в возможные аналогии с социальной жизнью животных. Первые социальные отношения ребенка решающе важны также для сохранения его биологического равновесия. Именно по этой причине первые объектные отношения человека становятся нашей главной заботой в психоанализе. Таким образом, задача человека адаптироваться к человеку присутствует с самого начала жизни. Кроме того, человек адаптируется к окружающей среде, часть из которой не, а часть из которой уже, сформирована людьми и им. Человек не только адаптируется к обществу, но также активно участвует в создании тех условий, к которым он должен адаптироваться. Окружающая человека среда все в большей степени формируется самим человеком. Таким образом, решающая адаптация, которую приходится совершать человеку, является адаптацией к социальной структуре и его участием в ее строительстве. Эта адаптация может рассматриваться в ее различных аспектах и с различных точек зрения; здесь мы сосредотачиваем свое внимание на том факте, что структура общества, процесс разделения труда и социальное местоположение индивида (ср. Бернфельд, 1931) совместно определяют возможности адаптации, а также частично регулируют выработку инстинктивных влечений и развитие эго. Структура общества определяет (частично — но не исключительно — через ее воздействие на образование), какие формы поведения будут иметь наибольший адаптивный шанс. Каждая ситуация потребует иные (несколько более или менее специализированные) формы поведения, достижения, формы жизни и равновесия. Мы можем описать тот факт, что социальная структура определяет, по крайней мере частично, адаптивные шансы данной формы поведения, посредством термина социальная податливость, созданного по аналогии с “соматической податливостью.”6 Социальная податливость является особой формой “податливости” к окружающей среде, которая подразумевается концепцией адаптации. Эта социальная податливость играет роль не только в развитии невроза, психопатии и криминальности (хотя она ни коим образом недостаточна для их объяснения), но также в нормальном развитии и в особенности в самой ранней социальной организации окружающей среды ребенка. Имеется в виду особый случай социальной податливости, когда общество, так сказать, корректирует адаптационное расстройство: индивидуальные наклонности, которые равнозначны расстройствам адаптации в одной социальной группе или местоположении, могут выполнять социально важную функцию в другой. Часто не замечается, что степень удовлетворения потребности, и в особенности возможности развития, предоставляемые данным общественным порядком, могут не оказывать аналогичных воздействий на ребенка и взрослого. И опять, может быть нелишним упомянуть о том, что под адаптацией мы имеем в виду не одно лишь пассивное подчинение целям общества, но также активную их выработку и попытки их изменить.

Я обсуждаю здесь эти знакомые темы просто для того, чтобы продемонстрировать многослойное напластование адаптационных процессов человека. Эстетические отношения искусства к действительности человека. При обсуждении степени адаптации человека — которая является предполагаемой основой нашей концепции здоровья — следует принимать во внимание много факторов, с конкретными формами которых мы еще во многих случаях незнакомы.7


Я полагаю, что нахожусь в согласии с концепцией Фрейда, когда одновременно подчеркиваю первостепенное значение социальных факторов в человеческом развитии и их биологическую и социологическую точки зрения. По контрасту с этим в настоящее время мы имеем внутри психоанализа знакомое расщепление между более “биологической” и более “социологической” точкой зрения на нормальное и патологическое развитие. Ни крайняя точка зрения, в которой развитие является делом инстинктивных влечений, а на воздействие внешнего мира обращается недостаточное внимание (однажды я назвал ее “биологическим солипсизмом”), ни ее “социологическая” копия (ср. Вэлдер, 1936ь), не соответствуют точке зрения Фрейда. Однако, используемые здесь нами термины, включая мой термин “биологический солипсизм”, являются спорными: они более или менее уравнивают социологическое с относящимся к окружающей среде, а биологическое — с не относящимся к окружающей среде. Использование термина “относящийся к окружающей среде” понятно, но почему должны быть уравнены биологический и “не относящийся к природной среде”, понять трудно. Является ли отношение ребенка к своей матери или забота о детях биологическим процессом? Имеем ли мы право исключать процессы адаптации из биологии? Биологические функции и связи окружающей среды не находятся в противопоставлении. Это не просто терминологическая коррекция: данные термины подразумевают недооценку тех самых областей биологии, которыми мы здесь интересуемся. Мне представляется, что здесь факты не могут быть разделены на биологические и социологические, хотя мы имеем право их исследовать то больше в контексте биологии, то больше в контексте социологии. Но в психоанализе мы часто используем термин биологический для противопоставления анатомического или физиологического с психологическим. Мы говорим, например, что детская сексуальность и латентный период имеют биологическую основу; приводя в качестве аргументации, например, анатомо-физиологический факт, что развитие женского “зародыша” (Болк) завершается к четвертому или пятому году жизни, после чего следует пауза в развитии, которая соответствует физиологическому внутреннему запрету. Сходным образом, когда мы говорим о том, что переход от одной фазы организации либидо к следующей биологически предопределен, мы снова ссылаемся на физиологические процессы. Вероятно, в сходном смысле ид и эго некорректно противопоставляются как биологическая и небиологическая компоненты личности. Здесь термин биологический используется не только как анатомо-физиологический, но также, в вышеприведенном смысле, как “не относящийся к окружающей среде”, по контрасту с отнесенностью эго к окружающей среде. Против такого использования не выдвигалось бы какого-либо возражения, если бы оно не приходило в столкновение с тем акцентом, который психоанализ — по контрасту с другими психологиями — делает на биологической функции психики, включая мышление, сознание, и т.д. По нашему мнению, психоаналитическое является не “антитезой” биологического, а скорее его существенной частью. Психология и биология являются для нас просто двумя различными направлениями работы, двумя точками зрения, двумя методами исследования и двумя наборами концепций. Кроме того, следует помнить, что психоанализ действительно использует биологические концепции, в определенном здесь смысле. Двусмысленность, несомненно, связана с тем положением, которое психоаналитическая теория отводит инстинктивному влечению: Фрейд (1915 а) определил его как пограничную концепцию между психологическим и органическим. Соответственно, временами мы противопоставляем концепцию инстинктивного влечения соме, а в другое время мы описываем соматические изменения как процессы, вовлекающие в себя инстинктивные влечения (а не просто как последствия таких процессов). Эти комментарии просто дополняют обсуждение Бибрингом (1936) подвижной взаимосвязи в психоаналитической теории между инстинктивным влечением и психическим аппаратом.

Такое отличие между биологической и психологической точкой зрения поднимает еще один важный вопрос: Может ли психоанализ с его психологическими методами исследования и его предоминирующе психологическими концепциями проследить физиологические процессы развития? Мы отвергаем обычную форму этого вопроса: Что является биологическим, а что — психологическим в эволюционном процессе? Вместо этого мы задаемся вопросом: какая часть этого процесса врожденно определена, какая его часть определена созреванием, и какая часть — воздействием окружающей среды? Какие в нем происходят физиологические и какие психологические изменения? Наш психологический метод охватывает не одни только процессы психического развития. Как раз потому, что психологическое является частью биологического, при определенных условиях наш метод проливает свет на физиологические развития, в особенности на те из них, которые имеют отношение к инстинктивным влечениям. Мы можем проследить ход этих развитий, используя психологические феномены как индикатор или симптом. Эта взаимосвязь имеет еще один аспект: например, хотя мы можем до некоторой степени описать отличия между мужским и женским психологически, из этого не следует, что должны иметь место фундаментальные психологические концепции, которые соответствуют мужественности и женственности. Но связь “психологического” и “биологического” еще больше осложнена их взаимосвязью с эндогенным и экзогенным. Здесь самым важным вопросом будет: Являются ли экзогенные факторы средне ожидаемой разновидностью (семейной ситуации, отношения мать-дитя, и других), или они являются иного рода условиями окружающей Среды? Другими словами, может ли и до какой степени определенный ход развития определяться средне ожидаемыми ситуациями (высвобождающие воздействия окружающей среды) и может ли и до какой степени, и в каком направлении такой ход развития отклоняться вследствие иного рода воздействия окружающей среды. Здесь я разделил два вида экзогенных факторов. Следование этой линии привело бы нас к обсуждению тех факторов, которые в среднем гарантируют нормальное развитие, развитие к здоровью, но я не буду сколь либо дальше исследовать эту проблему. Я хочу лишь сослаться не отрывок из работы Фрейда “Происхождение Эдипова комплекса” (1924ь), который находится в соответствии с представленным мною здесь взглядом относительно эвристического потенциала психоанализа в отношении этих проблем. Обсуждая вопрос о том, определяется ли угасание Эдипова комплекса наследственностью или определенными переживаниями, Фрейд говорит: “Действительно, даже при рождении весь организм предназначен умереть и указание на то, что в конечном счете вызовет его смерть, может, возможно, уже содержаться в его органическом предрасположении. Однако, все же интересно проследить тот путь, которым осуществляется его врожденный график, тот путь, в котором случайные вредоносные факторы используют в своих интересах предрасположение” (с. 270).


Теперь мы возвращаемся к собственным проблемам адаптации. В рамках данного исследования я не могу анализировать более точным образом как пути адаптации, так и те пути, по которым идет коррекция адаптационных расстройств. Некоторые из них знакомы всем нам, а для анализа других у нас отсутствуют предпосылки. Здесь мне хотелось бы противопоставить лишь две формы адаптаций, которые часто — хотя, как мы увидим, не всегда — очень сильно отличаются в своих предпосылках и последствиях. Я имею в виду то, что может быть обозначено как прогрессивная и регрессивная адаптации. Термин прогрессивная адаптация является самообъяснительным; это адаптация, чье направление совпадает с направлением развития. Но имеются адаптации — успешные, а не просто безуспешные попытки — которые используют пути регрессии. Я имею при этом в виду не только тот хорошо известный факт, что генетические корни даже рационального и адаптивного поведения являются иррациональными, а скорее те высоко адаптированные целенаправленные достижения здоровых людей, которым — несмотря на то, что обычно оправданно противопоставление регрессивного и адаптивного поведения, наоборот — требуется обходной путь через регрессию. Причина этого заключается в том, что функция очень высоко дифференцированного органа адаптации к реальности не может одна гарантировать оптимальную тотальную адаптацию организма. Это связано с проблемой “совместной подгонки” и в особенности с тем фактом, что общий план даже успешных адаптационных процессов часто включает в себя регуляции, которые не являются специфически адаптивными. Более подробно обо всем этом будет сказано далее. Например, имеется обходной путь через фантазию. Хотя фантазия всегда коренится в прошлом, она может посредством связывания прошлого и будущего стать базисом для реалистических целей. Имеются символические образы, знакомые в продуктивном научном мышлении; и есть поэзия и все другие формы художественной деятельности и восприятия. Относительно связи этих процессов с синтетической функцией эго более подробно будет сказано ниже. Крис (1934) говорит о них в терминах “регрессии” на службе эго.


Каталог: book -> psychoanalis
psychoanalis -> Йен Стюарт, Вэнн Джойнс как мы пишем историю своей жизни
psychoanalis -> Карл Густав Юнг Психологические типы
psychoanalis -> Юнг К. Г. Божественный ребенок
psychoanalis -> Валерий Всеволодович Зеленский Толковый словарь по аналитической психологии
psychoanalis -> Генри ф. Элленбергер открытие бессознательного: история и эволюция динамической психиатрии
psychoanalis -> Зигмунд Фрейд Введение в психоанализ Лекции 1-35
psychoanalis -> Издательство: Издательство Московского университета, 1983 г
psychoanalis -> Библиография


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2017
обратиться к администрации

    Главная страница