«Северный архетип обреченности» и архетип «хэппи энда» в кинематографе



Дата06.03.2020
Размер69.1 Kb.
ТипЗадача

Паулюс Пауль Вассильевич

Аспирант Гуманитарного института телевидения и

радиовещания им. М.А. Литовчина

Тел. +79251000745, e-mail 1000745@mail.ru


«Северный архетип обреченности» и архетип «хэппи энда»

в кинематографе
Одной из важнейших составляющих мифологии является образ «конца» человеческого существования. Так, греки навечно были обречены томиться в царстве Аида. Мифы древних народов севера, древних германцев говорят о том что, умерев с оружием в руках, они обеспечивают себе вечный пир в чертогах дворца небесных богов. Но самая интересная деталь таких убеждений в том, что и это не конец, и что пировать они будут не вечно. Их ждет решающий бой, где они как это ни парадоксально ничего не решают. Погибнуть независимо от принадлежности к воинству добра или тьмы должны все. Потому теряется смысл в самих понятиях добра и зла, которые принесло нам христианство. Но и это не завершение жизненного цикла. Завершения жизненного цикла нет вообще.

Христианская парадигма предложила праведникам, а в конечном итоге, скорее всего всем, вечное блаженство на небесах в царстве Христа. Север Европы был христианизирован окончательно лишь в 11-ом, 13-ом веках, в то время когда в Европе южной начиналась эпоха Возрождения. Возможно, поэтому, несмотря на крайне скудные сведения о верованиях древних германцев, архаические модели коллективного бессознательного проявляются в северном творчестве гораздо ярче, нежели в искусстве пронизанных христианской моралью народов юга. Идея обреченности проявляется и в протестантизме, северной христианской деноминации. Спастись «обречены» все кто уверовал, независимо от заслуг. Идеи Мартина Лютера говорят о воздаянии здесь и сейчас, обреченность очевидна даже в таком непростом вопросе как спасение души. Гипнотический принцип «solo fide» уже пять веков «спасает» жителей стран золотого миллиарда.

Задача данной работы – проанализировать «северный архетип обреченности» на примере режиссеров северной Европы, и сравнить с архетипом «хэппи энда», созданным индустрией культуры массового потребления. Авторское кино Ларса фон Триера, Николаса Рёфна, Ингмара Бергмана, ставит мифологическую модель безысходности в противовес американской идее «счастливого конца» и надежде на избавление. В последнее время Голливуд все чаще обращается к экранизации мифов, в том числе и германских. Интерес к истории и мифологии Северной Европы проявляется не только в жанре арт-хауса, но и в популярных сериалах, например, в сериале «Викинги». Однако, «северный архетип» трансформируется или полностью замещается?

Самым очевидным примером «северного архетипа» обреченности, несомненно, является фильм Ларса фон Триера «Меланхолия». Собственно картина начинается с уничтожения планеты, и тем интереснее тот факт, что практически все персонажи фильма к этому готовы, как осознанно так и бессознательно. Сам режиссер обозначил, что идея сюжета пришла к нему во время лечения депрессии. Практически все герои фильма находятся в той же депрессии в той или иной степени. И планета «Меланхолия» тут не причем. До самого конца те, кому это действительно интересно не могут понять, грядет ли апокалипсис, или есть надежды на спасение. И сам апокалипсис у фон Триера безэмоционален, всем практически все равно, как-будто так положено. многочисленных вариантов конца света??? Вирусные эпидемии и нашествие пришельцев антропофагов, глобальное таяние ледников и как следствие затопляющего сушу океана, ужасные зомби грозят исчезновением человечества с сопутствующими аспектами, давкой, безвластием, деградацией. У фон Триера же гибнет все, как живое и разумное, так и неживое и бессловесное, вся планета сразу. Причем гибнет просто, бесстрастно, без эмоций, без трепета, без ужаса, как бы ожидая гибели с самого рождения, попирая тем самым основной инстинкт самосохранения. Автор с самого начала объясняет зрителю, что конец неизбежен, чтобы не отвлекать надеждой на спасение от дальнейших событий, это и есть лейтмотив произведения. Все идёт по древнегерманскому провиденциальному плану, к которому все готовы на уровне коллективного бессознательного.

Другим примером проявления «северного архетипа» может служить картина Николаса Рёфна «Вальгалла. Сага о викинге». Хотел бы отметить тот факт, что тут просматривается параллель с другим его фильмом, главным героем которого он выбирает крайне неоднозначного и крайне агрессивного британского преступника Питера Бронсона. Фильм «Сага о викинге» сложно обсуждать потому, что сам режиссер уже дал ему характеристику, отнеся его к жанру научно-фантастического постпанка, что автоматически выносит его за рамки любой критики. Но я все же попытаюсь выделить ту самую идею обреченности или предопределенности, которая на мой взгляд так характерна для творцов северной Европы.

Главный персонаж - безымянный воин. Изначально его принадлежность к воинам не указана никак и нигде, потому викинг он просто по названию произведения. Сюжет постепенно откроет нам новые его стороны, но поначалу он пленник, затем участник боев без правил, затем хладнокровный и весьма умелый убийца своих бывших хозяев, но убийца без цели. У него нет цели сбежать и вернуться на Родину, завоевать кого бы то ни было и разбогатеть, прославиться, в конце концов. Он убивает людей спокойно и жестоко, и если можно так выразиться, по необходимости. Он не разговаривает и даже не пытается объясниться жестами, не предупреждает, прежде чем убить, кажется, что он не реагирует вообще ни на что кроме откровенной угрозы, всем своим видом показывая, что он не такой как все остальные. Одноглазый герой для скандинавского эпоса слишком символичен. Герой, приносящий в конце фильма себя в жертву, при том при всем, что до этого он не получил какого либо ранения вообще, и не напрягаясь убивал каждого, кто посягал на его жизнь, символичен вдвойне. В пантеоне богов Асгарда есть очень похожий персонаж, путешествующий по мирам ветвей Игдрассиля, принося себя жертву. Аналогия с Одином, кстати, вполне себе смертным асом несомненна, он в отличие от сомневающихся в чем бы то ни было людей, знает все наперед, знает, что обречен, знает, что обречены все, даже новоявленные христиане верующие в совсем иное.

Для массового зрителя вышеописанная модель вряд ли станет «удобной», слишком сложна концепция, но если есть интерес, появится и предложение. В сериале «Викинги» модель обреченности исключена по определению, данный продукт представлен исключительно в качестве аттракциона. И дело тут не в исторических несоответствиях, кои не стоит искать и в авторском кино, а в манере изложения. Протагонист произведения практически идеален, внешность, нравственность, характер, намерения, все соответствует требованию именно современного зрителя, но никак не означенной эпохе и поистине суровой современности героя. С одной стороны мы видим все реалии тёмного средневековья, на не менее «тёмных» окраинах Европы, жуткие по нынешним временам обычаи, рискованные дальние походы, болезни, измены, заговоры и даже добровольные жертвоприношения, перекликающиеся так или иначе с пресловутой идеей обреченности, с другой стороны зрителю герой удобен, за него удобно переживать, ему удобно сочувствовать, он настолько органичен со зрителем, что очевидно нереален. Как любой аттракцион кинематографические «американские горки» опасны лишь иллюзорно и в завершение сеанса даже особенно впечатлительный зритель может облегченно выдохнуть. Данный аттракцион ни что иное как симуляция, пришедшая на смену архаичной реальности дискомфорта. И здесь трудно не согласиться с концепцией Жана Бодрийяра, который «умертвил» в современной культуре не только и Бога, и человека, но и саму смерть. Смерть функционирут в современной медиакультуре как симулякр, лишенный экзистенциальных смыслов. (Ярким примером этого служит сериал «Игра престолов», где автор безжалостно и бессмысленно убивает всех главных персонажей одним за другим, приучая зрителя к безысходности и безнадежности, отсутствию идеи спасения – что это – северный архетип или что-то другое???). Первобытная идея предопределенности в отличие от идеи потребления видит смерть как один из этапов жизни и как сказал Гегель: «Господин присваивает чужую смерть, а сам сохраняет право рисковать своей жизнью».

Последним я решил рассмотреть экранизацию Толкиена «Властелин колец», режиссера Питера Джексона. Последним потому, что на первый взгляд данный пример может показаться весьма сомнительным аргументом, несущим в себе идею обреченности, тем не менее, стилистически практически полностью основанным на образах и атрибутах северной (читай древнегерманской) мифологии. По сути, калька с легендарного «Кольца Нибелунгов». Правда вот концовка романа трилогии, равно как и фильма довольно позитивна. Почти все положительные персонажи остались в живых, многие нашли себя в новых образах. И тут конечно нельзя упускать из виду то, что Толкиен был прилежным христианином, набожным католиком и само произведение откровенно христианизировал. Богословские диспуты на тему имеют место быть даже среди православных апологетов.



Но кроме концовки у произведения есть начало, и начало страшное. Давно и основательно побежденное зло инкарнировано в новой ипостаси, гораздо более страшной, чем прежняя. Причем в Средиземье есть место, как мирным народам, так и народам откровенно агрессивным, но так или иначе соблюдающим границы своего ареала. Восстающее же зло Мордора в перспективе всепоглощающе и практически непобедимо. Питер Джексон замечательно показывает квинтэссенцию отрицательного, не оставляя ни единого шанса на сосуществование. Все кто переходит на сторону зла именно обречены. Царствовать в этом аду они явно не будут. Они нужны для выполнения краткосрочных задач. До самого конца произведения так и не появилось равного противника, равносильного хотя бы по численности войска, могущественного волшебника, хотя в этом мировом сражении будут задействованы, так или иначе абсолютно все. И даже, по сути христианская победа маленького хоббита (аналогия с Давидом сразившего непобедимого Голиафа, и Христом поправшего князя тьмы и заточившего его в пекле) оставляет открытым вопрос так ли уж непобедимо зло и самое главное побеждено ли оно окончательно, и не восстанет ли оно вновь, и если восстанет, найдется ли очередной герой готовый жертвовать собой ради спасения мира. Но идея обреченности двустороння. Если обречены, то обречены все, в том числе и зло. И сторонникам и добра и зла суждено вечно повторять эту битву. Миф севера в отличие от христианской истории бесконечен. Меняется лишь окружающая обстановка и возможно интенсивность прилагаемых действий. И даже учитывая тот факт, что Джексон не придерживается стилистики европейской режиссуры и манера Голливуда перекладывать на свой лад сюжеты практически всех фольклорных произведений мира, адаптируя их к утилизированному восприятию массового зрителя, идея обреченности присутствует и в его интерпретации «Властелина колец». Из этого можно сделать предположение, что ушедший в далекое прошлое миф древнего севера, актуален и по сей день, и древние традиции продолжают жить в наши дни, уходя на более глубокий уровень, нежели блики народного фольклора.

Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2019
обратиться к администрации

    Главная страница