Соколова Елена Евгеньевна Тринадцать диалогов о психологии: учебное пособие



Скачать 10.14 Mb.
страница1/5
Дата10.03.2018
Размер10.14 Mb.
ТипУчебное пособие
  1   2   3   4   5


Е.Е. Соколова

Тринадцать диалогов о психологии

4-е, переработанное издание РекомендованоМинистерством образования РФ в качествеучебного пособия для студентов высшихучебных заведений, обучающихся по специальности «Психология» Москва Смысл 2003

К88С59 Рецензенты:

доктор психологических наук, профессор А.А. Леонтьев доктор психологических наук, профессор М.Г. Ярошевский.
Соколова Елена Евгеньевна

Тринадцать диалогов о психологии: Учебное пособие по курсу “Введение в психологию”. — 4-е перераб. изд. — М: Смысл, 2003. - 687 с.

В книге рассматриваются стержневые проблемы психологической науки в их историческом развитии: проблемы предмета и методологии психологических исследований, проблемы сознания, бессознательного, поведения, деятельности, роли психологии в условиях современного общественного развития и др. Необычность представления материала — в форме диалогов — призвана показать различные точки зрения на решение одной и той же проблемы. Четвертое издание книги представляет собой переработанный вариант третьего издания, вышедшего в 1997 г.

Для студентов младших курсов психологических факультетов и институтов, студентов и аспирантов, изучающих психологию в учебных заведениях иного профиля, а также для самостоятельного изучения основ психологической науки. ISBN 5-89357-122-3

© Е.Е. Соколова, 1994, 2003. © Издательство «Смысл», 2003.

СОДЕРЖАНИЕ З

Предисловие к первому изданию…., 14

Предисловие к четвертому изданию 20

Диалог 1. Нет ничего практичнее, чем хорошая теория

(О теоретических, практических и исторических исследованиях в

психологии) 21

Зачем теория и история психологии

психологам-практикам 22

Тезис: теория — “артефакт” психотерапии 25

Антитезис: теория предшествует практике и

эксперименту 28

Синтез

1. Практичная теория 31

2. Теория как полезный для клиента “миф” 34

3. Практика — “верховный суд” теории 35

Есть ли прогресс в психологии 39

Типы историко-научной реконструкции

концепций прошлого 40

Зачем Анаксимандру и Канту задавать

друг другу вопросы 42

Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

(Психология как наука о душе) 46

Понятие “душа” в мифологии и философии 46

Представления о душе в досократической философии

1. Ионийская традиция 51

2. Италийская традиция 55

3. Эмпедокл и Анаксагор 60

Три жизни философов

1. Демокрит 64

2. Сократ 67

3. Платон 70

Содержание

Основные темы “диалогов” Демокрита и Платона

1. Бытие: атомы или идеи 71

2. Душа: особое тело или часть

мировой души 73

3. Смертнаилибессмертнадуша 74

4. Проблема познания: чувственное предшествует рациональному или наоборот 77

5. Каковы причины действий человека 78

Человек есть мера всех вещей” (Протагор) 80



Правила искусства “быть счастливым”

в сократовских школах

1. Киники 81

2. Киренаики 83

Аристотель и его Муза 84

Функциональное” определение души Аристотелем



как разрешение спора между Демокритом и

Платоном 86

Формулы счастья” и психотерапевтические приемы в учениях эпохи эллинизма



1. Эпикуреизм 89

2. Стоицизм 93

3. Римскийэклектизм 96

Плюсы и минусы материалистического и идеалистического понимания души в

античности 97

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

(Предпосылки возникновения и становление психологии как науки о

сознании) 100

Проблема соотношения веры и знания и познание

души в христианской теологии и философии 100

Проблема достоверности познания души

в учении Бл. Августина 102

Психология жизненного пути в “Истории моих

бедствий” П.Абеляра 106

Опыт как источник познания в трудах Р.Бэкона 113

Бритва Оккама” и ее роль в последующем



эмпирическом изучении сознания 114

Разработка методологических проблем эмпирического познания психики в работах Ф.

Бэкона 115

5 Содержание -

Метод универсального сомнения Р.Декарта и

его путь к понятию сознания 122

Критерий отличия психических процессов от непсихических и постановка психофизической

проблемы 132

Эмпиризм Дж.Локка как ответ на

запросы времени” 136



Две грани эмпиризма Локка. Критика теории

врожденных идей 138

Два вида опыта и метод изучения сознания 141

Роль Г.В.Лейбница в разработке методологических вопросов наук, в том числе

психологии 145

Три линии дискуссий Лейбница с Локком по

психологическим вопросам 151

Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? (Новые проблемы эмпирической

психологии сознания) 158

Предпосылки формирования ассоциативной психологии: ассоциация как “случайная связь

идей” в концепции Дж.Локка 158

Распространение принципа ассоциации на объяснение механизма восприятия пространства

(Дж. Беркли) 160

Ассоциация как “преобладающая” связь идей в

концепции Д. Юма 163

Ассоциативная концепция Д. Гартли ‘, 170

Дальнейшее развитие ассоцианизма в XIX в. “Ментальная механика” Джеймса Милля и его

система воспитания 173

Ментальная химия” Джона Стюарта Милля и



начало кризиса ассоциативной психологии 177

Ассоцианизм и экспериментальная психология. Практические приложения некоторых идей

ассоцианизма 180

Проблема соотношения внутренних условий и внешних причин функционирования психики

в работах французских материалистов XVIII в. Ж.О.

Ламетри 187

Содержание

Происхождение психических функций из

опыта (Э.Б. Кондильяк) 194

Дискуссия Гельвеция и Дидро о соотношении “внутренней организации” и “внешних

условий” психического развития 196

Диалог 5. Познай самого себя

(Об интроспекции, интроспективной психологии и

самонаблюдении) 202

Предварительное определение понятия “интроспективная психология”. Обоснования метода

интроспекции в трудах его сторонников 203

Критика метода интроспекции в работах его

противников 209

Соотношение интроспективной и экспериментальной

психологии 211

Структурализм Титченера как вариант интроспективной психологии. Метод “аналитической

интроспекции” и “ошибка стимула” 214

Метод интроспекции и другие методы психологии …. 218

Факты бессознательного психического в доказательстве несостоятельности метода

интроспекции 223

Бихевиоризм как альтернатива интроспективной

психологии 225

Метод “систематической интроспекции” в Вюрцбургской школе и исследования процессов

мышления 226

Брентано против Вундта: альтернативная программа построения психологии как

самостоятельной науки. Функционализм и структурализм 228

Метод “феноменологического самонаблюдения” в

гештальтпсихологии 229

Значение самонаблюдения в психологии 231

Различение метода интроспекции и самонаблюдения. “Переживание” и научное познание в психологии .. 234

Диалог 6. Что может наблюдать психолог? Конечно, поведение

(О различных вариантах “объективного подхода” в

психологии) 240
7 Содержание

Творческий путь И.М.Сеченова - родоначальника

объективного подхода в психологии 240

Рефлексы головного мозга” Сеченова и проблема физиологических механизмов



произвольного поведения 244

Смысл понимания Сеченовым психической

деятельности как рефлекторной 247

Предмет и методы психологии в программе построения психологии как самостоятельной

науки И.М. Сеченова 255

Объективная психология” В.М.Бехтерева 258

Рефлексологический” этап в творчестве Бехтерева.

В.М.Бехтерев и И.П.Павлов 265

Поведение как предмет психологии в бихевиоризме

Дж.Уотсона 268

Проблема обусловливания 271

Тренинг умений” в бихевиоральной терапии 274



Проблема мышления и речи в бихевиоризме 275

Молярный” (когнитивный) необихевиоризм



Э.Толмена 277

Оперантный бихевиоризм” Б. Скиннера и



проблема программированного обучения 279

Реактология” К.Н. Корнилова 283



Диалог 7.Яи Оно

(Проблема бессознательного в психологии) 290

Различные аспекты разработки проблемы

бессознательного в “дофрейдовскую” эпоху 290

Негативное” определение бессознательного 291

Позитивное” определение бессознательного 293

Роль 3. Фрейда в разработке проблемы

бессознательного 295

Работать и любить” как жизненное кредо Фрейда …. 297 Случай “Анны О.” и его роль в становлении



психоанализа 300

Предсознательное и бессознательное 305

Методы исследования бессознательного. Пример

толкования сновидения по Фрейду 306

Психопатология обыденной жизни” и



бессознательное 308

8 Содержание

Проблема сексуальных влечений в

психоанализе Фрейда 311

Влечения и культура 315

Влечения к жизни” и “влечения к смерти” 319



Я, Оно и Сверх-Я 322

Индивидуальная психология” А.Адлера 324



Проблема “коллективного бессознательного” в

творчестве К.Г.Юнга 328

Проблема архетипов 330

Тень”, “Самость” идругие 334



Направления дальнейшего развития психоаналитических

идей 336

Установка и бессознательное в психологической

школе Д.Н.Узнадзе 337

Возможная классификация бессознательных

явлений в психологии 342

Диалог 8. Равно ли целое сумме своих частей?

(Проблема целостности в психологии) 347

Необходимость целостного подхода в психологии 347

Постановка проблемы целостности в

австрийской школе 349

Сущность и составляющие целостного подхода 351

Две школы “целостной психологии”:

Лейпцигская и Берлинская 355

Анализ отдельных аспектов целостного подхода в обеих школах.

1. Проблема предмета исследования 359

2. Единицы анализа 362

3. Проблемы целостнообразующих факторов и развития психики как целого 374

Исследование творческого мышления в

работах М. Вертгеймера 377

Проблема неклассического понимания объективности и

гештальтпсихология 379

Разработка проблемы целостности в

школе К.Левина 381

Эффект Зейгарник” и проблема



квази-потребностей 383

Содержание 9

Исследование фрустрации Т.Дембо и

проблема “полевого поведения” 388

Общие итоги 391

Диалог 9. Человек есть homo socialis и homo technicus

(О социальной обусловленности и об орудийной опосредствованности психики

человека) 396

Проблема биотропнои и социотропнои ориентации в

исследованиях первобытной культуры и сознания.. 397 Эволюционизм английской антропологической

школы. Первобытный анимизм 398

Коллективные представления” в концепции



французской социологической школы 402

Особенности первобытного мышления в

работах Л. Леви-Брюля 405

Акт запоминания как социальное

действие (П.Жане) 410

Творческий путь Л.С. Выготского. Источники

культурно-исторической концепции 417

Выготский как методолог психологической науки 422

Проблема культурного развития психики в

разных видах генезов. Две линии развития 426

Высшие психические функции и их свойства.

Проблема опосредствования 428

Проблема обучения и развития в концепции

Выготского. Зона ближайшего развития 437

Историческое развитие познавательных процессов

в работах А.Р. Лурии 439

Выготский и деятельностный подход:

две точки зрения 440

Решение проблемы целостности Выготским.

Системное и смысловое строение сознания 442

Диалог 10. Естественная или гуманитарная?

(О номотетическом и идиографическом подходах в

психологии) ,..446

Выделение “двух психологии” на рубеже

ХІХиХХвв …447

10

Содержание

Различия между естественнонаучной и гуманитарной парадигмами исследования в психологии

1. Предмет исследования: “вещь” — “личность” 449

A. Пассивность “вещи” — активность “личности” 450

Б. Отстраненность исследования “вещи” — взаимодействие с “личностью” 451

B. Причинно-следственная зависимость “вещи” — духовная свобода “личности”. Проблема

целевой детерминации 451

Г. “Вещь” вообще — уникальная “личность”. 454

2. Методы психологии

А. Элементаризм — целостный подход 454

Б. Монологичность объяснения —

диалогичность понимания 456

Проблема объективности исследования в рамках гуманитарной парадигмы. Классический и

неклассический идеалы рациональности 459

Гуманистическая психология в узком и широком

смыслах слова 464

Философия человека” в индирективной



психотерапии К. Роджерса 466

Три пути познания человека по Роджерсу 468

Конкретные терапевтические приемы 470

Проблема “советов” и “оценок” в

индирективной терапии 473

Индирективная терапия К. Роджерса и отечественная диалоговая терапия: связь и

различия 475

Проблема самоактуализации в творчестве А.Маслоу… 479

Номотетический подход к человеку в когнитивной психологии. Когнитивная психология в

узком и широком смыслах слова 484

Некоторые экспериментальные исследования в

когнитивной психологии 487

Теория когнитивного диссонанса Л.Фестингера 491

Номотетический подход и тестология 492

Проблема возможного объединения двух парадигм…. 493

Диалог 11. В Деянии начало Бытия

(О различных вариантах деятельностного подхода в

психологии) 497

Содержание

Краткое определение сути деятельностного подхода в психологии, его истоки и

предпосылки 497

Творческий путь СЛ. Рубинштейна и первая формулировка принципа единства сознания и

деятельности 501

Творческий путь А.Н. Леонтьева 508

А.Н. Леонтьев и Л.С Выготский. Деятельность

харьковской группы психологов 510

Принцип единства психики и деятельности в

филогенезе 512

1. Проблема возникновения ощущений в филогенезе. Гипотеза Леонтьева и ее экспериментальное подтверждение 513

2. Проблема развития деятельности и

психики в животном мире 518

Проблема единства сознания и деятельности в

антропогенезе 520

Психологические различия между “орудием”

(у человека) и “средством” (у животных) 525

Макроструктура человеческой деятельности 528

Структура “образа мира”. “Чувственная ткань” и

значения 530

Проблема соотношения значений и смыслов в

социогенезе сознания 534

Принцип единства сознания и деятельности в онтогенетических исследованиях

1. Теория планомерно-поэтапного формирования умственных действий П.Я. Гальперина 538

2. Проблема “ведущей деятельности” и периодизация психического развития в онтогенезе (Д.Б. Эльконин) 541

Проблема единства сознания и деятельности в функционально-генетических исследованиях. Восстановление движений после ранений во время

войны 546

Дискуссии школы Рубинштейна и школы

Леонтьева по проблемам деятельности 549

Критика деятельностного подхода

изнутри” и “извне” 553



12

Содержание

Диалог 12. Величайшая из мировых загадок

(Психофизиологическая проблема, пути ее

решения и попытка непротиворечивого

определения предмета психологии) 560

Постановка психофизиологической (психофизической) проблемы Р.Декартом и ее решение в

духе психофизического взаимодействия 561

Решение психофизиологической проблемы в

духе параллелизма 564

Возможность третьей точки зрения на решение психофизиологической проблемы.

Неклассическая физиология Н.А. Бернштейна 567

Проблема двигательной задачи и целевая

детерминация в “физиологии активности” 572

Уровни построения движений

по Н.А. Бернштейну 579

Концепция системной динамической локализации

высших психических функций А.Р.Лурии 586

Философская проблема идеального и разведение философского и психологического аспектов

изучения сознания 593

Объект и предмет психологии в работах

П.Я. Гальперина. Психическая реальность как “переживания” и как

деятельность” 596



Ориентировочная деятельность как

предмет психологии 603

Решение психофизиологической проблемы как

антиномии-проблемы” 611



Диалог 13. Человек в поисках смысла

(К проблеме психологии человека в современном

обществе) 616

Еще раз о соотношении теории и практики в психологии. “Феномены Пиаже” и проблема

научного факта по Л.С. Выготскому 617

Счастливый клиент” как цель психотерапии? Проблема моральных норм в деятельности



психотерапевта 625

Возможная классификация “философий человека”, лежащих в основе различных психотерапевтических практик

1. Категория “время” и психотерапия “Прошлое” в классическом психоанализе и

трансакционном анализе Э. Берна 628

Прошлое” в трансперсональной терапии



С.Грофа 631

Настоящее” в гештальт-терапии 636



Будущее” в гуманистической терапии и “логотерапии” В. Франкла 638

2. Оппозиция “внешних” и “внутренних” факторов в развитии личности 639

3. Развитие личности как приспособление к среде или как “взрыв отношений” со средой 642

Два модуса существования человека по

3. Фромму. Проблема идеала и реальности

в психологии 645

4. Цель психотерапии: изменение отношения человека к миру или изменение его

положения в мире 652

Проблемы смысла и “ценностей отношений” в логотерапии В. Франкла 653

Ценности творчества и ценности переживания в концепции В. Франкла 658

5. Понимание человека как “монады без окон” или как “человека человечества” 660

6. “Глубинная” или “вершинная” психология личности 664

Годы жизни некоторых известных философов и

психологов 667

Предметный указатель 669

Именной указатель !!”!б79

14 Предисловие к первому изданию

Посвящаю эту книгу сыну —Жене Аккуратову Предисловие к первому изданию

Предлагаемая вниманию читателя книга представляет собой оригинальное учебное пособие по курсу “Введение в психологию”, включенному в план подготовки психологов всех специальностей. Как известно, этот учебный курс является “первой ступенью” овладения студентами психологическими знаниями. Поэтому его программы предполагают часто упрощенное и “уплощенное” (т.е. с одной-двух точек зрения) введение в современную проблематику психологии с минимумом ее истории (См., например, [1, с. 30-35]), так что студенты получают лишь отрывочные, фрагментарные, “осколочные” сведения о тех или иных психологических проблемах, весьма поздно и зачастую несистематически, из других курсов (психологии мотивации и эмоций, психологии восприятия ит.п.) знакомятся с основными психологическими школами, не умеют подчас обосновать ту или иную позицию. В основе данного пособия лежит разработанная автором — в известной степени, альтернативная действующим — программа курса “Введение в психологию”, имеющая целью избежать подобных недостатков. Программа представляет собой реализацию авторской концепции курса “Введение в психологию”, построенной на определенных принципах.

Первым принципом является теоретико-методологическая ориентация курса. Все излагаемые в книге концепции и идеи рассматриваются в едином ключе, а именно как конкретные реализации различных представлений о предмете и методах психологии, т.е. разных вариантов решения фундаментальных проблем психологической науки. Основная мысль, которую автор хотел бы донести до читателя, заключается в том, что за любым “самым отдаленным от теории” эмпирическим фактом, за любым, якобы “теоретически нейтральным”, техническим приемом психотерапии всегда лежит та или иная “философия человека”, та или иная стратегия психологического исследования. Автор убежден, что именно с теоретико-методологических проблем надо начинать знакомство студентов с психологией как наукой, а не заканчивать ими обучение на факультете психологии (в этом случае студент с самого начала сможет оценить положитель-

Предисловие к первому изданию Iа

ные и отрицательные стороны той или иной стратегии психологического исследования и обоснованно выбрать или отвергнуть ее). Вместе с тем данный курс не может, естественно заменить специальный курс методологии психологии на более поздних этапах обучения, в котором эти проблемы рассматриваются более углубленно (к чему, однако, студенты должны быть определенным образом подготовлены).

Вторым принципом является принцип историзма. Автор стремился, прежде всего, проследить историю возникновения иразвития различных стратегий психологического исследования: как невозможно, по мысли Л.С. Выготского, понимание психических функций без знания истории их возникновения, так и невозможно понять современную психологическую проблематику без знания истории появления и развития отдельных психологических проблем, да и истории психологической науки в целом. Автор придерживается концепции развивающего обучения В.В. Давыдова, опирающейся на идеи Выготского. Согласно этой концепции, “иметь понятие о том или ином объекте — это значит уметь мысленно воспроизводить его содержание, строить его” [2, с. 105]. Для автора данной книги это общее положение означало реконструкцию хода мыслительной деятельности философов и психологов, решавших те или иные проблемы психологии, в силу чего последние предстают перед студентами не как готовый “материал для заучивания”, а в форме “живой” их постановки, формулирования (которое может растягиваться на века), в форме различных попыток (пусть даже и неудачных, с современной точки зрения) их решения. Возможное усложнение курса “Введение в психологию” за счет нетрадиционного расширения историко-психологической проблематики компенсируется затем осмысленной и гораздо более ранней ориентировкой студентов в многочисленных школах и направлениях психологии. Данный подход перекликается с некоторыми имеющимися в отечественной литературе попытками “подвести к некоторым основным проблемам психологии через историю развития взглядов на предмет психологии” [3, с. 5]. Только в нашей книге это не просто некий кусок” курса “Введение в психологию”, а один из фундаментальных принципов построения содержания всего курса. Как и в первом случае, это не может заменить специальное знакомство с историей психологии на старших курсах, но может создать определенные предпосылки для более мотивирован-

16 Предисловие к первому изданию

ного историко-психологического обучения. В то же время ряд тем, традиционно включаемых в курс “Введение в психологию”, не получил в данном пособии подробного освещения (например, проблемы зоопсихологии, сравнительной психологии и др.), поскольку их анализу посвящены специальные курсы на более поздних этапах обучения. Тесно связан со вторым третий принцип построения содержания курса, который заключается в анализе причин возникновения той или иной проблемы, того или иного “поворота” в стратегии психологического исследования. Образно говоря, для автора данной книги было главным не то, “что” сказал автор той или иной психологической концепции, а “почему” он это сказал.

Читатель, несомненно, обратит внимание и на то, что весьма большое место в книге уделено изложению фактов жизни и творчества отдельных мыслителей. Это сделано не с целью “оживляжа” представленного материала, а для более углубленного понимания причин постановки этими мыслителями тех или иных проблем: очень многое может быть объяснено индивидуальными особенностями биографии ученого (как научной, так и личной). Студенты могут с удивлением обнаружить, что многие философы были философами не только потому, что писали философские трактаты: они были философами и в жизни, а защищаемая ими “философия человека” помогала им весьма эффективно решать собственные психологические проблемы. Это изложение психологических идей через призму индивидуального жизнетворчества представляет собой четвертый принцип построения курса.

Указанные четыре принципа изложения содержания тесно связаны с выбором автором диалогической формы представления материала. Это может показаться необычным лишь для современных учебных пособий, однако в истории научной мысли очень многие философские и педагогические трактаты излагались в форме диалогов: вспомним, например, диалоги Платона, Вольтера, Д.Юма, Д.Дидро, В.С.Соловьева и др. Выбор диалоговой формы изложения в данной книге обусловлен двумя следующими соображениями автора. Во-первых, вслед за М.М.Бахтиным, автор убежден в универсальности диалогической формы мышления, направленного на постижение субъекта и субъективного вообще. Для пробуждения мышления будущих психологов — к чему должно, в идеале, стремиться каждое учебное пособие по пси­ггррписловие к первому изданию 17

хологии - диалоговая форма подачи материала могла бы быть более коротким (хотя и не более простым) путем.

Во-вторых, в психологии так много различных - в том числе взаимоисключающих — взглядов на решение одной и той же проблемы, что “диалоги” между представителями разных точек зрения просто “напрашиваются”, тем более, что в истории психологической мысли такие диалоги неоднократно происходили в действительности (например, литературная полемика Г.В. Лейбница с Дж. Локком по поводу свойств души, Д.Дидро с К. А. Гельвецием относительно природы человеческих способностей, споры К.Д. Кавелина и И. М. Сеченова о путях развития психологии, постоянные дискуссии СЛ. Рубинштейна и А.Н. Леонтьева и их сторонников о категории деятельности в психологии и др.). Авторская точка зрения представлена в диалогах двух гипотетических их участников: студента-первокурсника психологического факультета (С.) и аспиранта того же факультета (А.). Эти участники диалогов как бы играют следующие роли: студент (С.) только что поступил на факультет психологии и поэтому выступает в роли “почемучки”, задавая аспиранту вопросы, которые, по опыту автора, типичны для студентов-младшекурсников; он ориентирован, прежде всего, на “практическую психологию” (как он ее понимает) и поэтому, вслед за родоначальником гештальт-терапии Фрицем Перлзом, называет теоретические изыскания в психологии “слоновьим дерьмом” (См. [4, с. 140]); он “западник”, т.е. ориентирован, прежде всего, на западных авторов, огульно отрицая отечественные исследования как догматические, и т.п. Аспирант (А.), наоборот, теоретически ориентированный исследователь, пытающийся за любым вариантом психологических техник увидеть “философию человека”, на которой, по его мнению, строится любая психологическая практика; ориентирован не только на западные, но и на отечественные исследования, причем занимается их своего рода “реабилитацией” в новых общественных условиях в России. Автор пытается, таким образом, при помощи споров этих гипотетических участников диалогов соотнести между собой противоположные точки зрения, которые весьма распространены в современной психологической литературе.

Это, так сказать, “живые” собеседники. Но одновременно в диалогах незримо “принимают участие” мыслители раз-

18 Предисловие к первому изданию

личных эпох, ибо оба собеседника часто обращаются к оригинальным текстам этих мыслителей для подтверждения своей точки зрения. Поэтому не случайно в книге весьма большое место занимают отрывки из произведений различных авторов. Таким образом, книга “Тринадцать диалогов о психологии” сочетает в себе свойства учебника (где материал излагается с авторской точки зрения), хрестоматии (поскольку в текст диалогов органично вплетаются существенные по объему отрывки из оригинальных работ мыслителей прошлого и настоящего) и справочника (в книге имеются авторский и предметный указатели, к каждому из диалогов дается список источников для первоначальной ориентации в море психологической литературы, указаны также годы жизни некоторых наиболее известных философов и психологов, упомянутых в книге).

Всего диалогов, как можно убедиться из названия книги, тринадцать. В центре каждого из них стоит какая-либо проблема психологии: это, в частности, соотношение теории и практики в психологии, проблема души как исторически первого предмета психологии, проблемы сознания, бессознательного, поведения, деятельности в психологии, соотношения номотетического и идиографического подходов и др.

Автор надеется, что построенный по указанным принципам курс “Введение в психологию” поможет начинающим (и не только студентам-психологам, но и студентам и аспирантам непсихологических вузов) уже на ранних этапах обучения сориентироваться в том многоликом и красочном мире, который называется наукой Психологией. Если после прочтения данной книги читателю захочется открыть томик хотя бы одного из упомянутых в книге мыслителей, захочется поспорить с ним или с автором книги относительно той или иной психологической проблемы — значит, автору хоть в малейшей степени удалось решить его “сверхзадачу”: пробудить у студентов интерес к психологии и создать — насколько это возможно — мотивацию обучения на последующих курсах. Предлагаемая программа и построенный на ее основе курс были уже частично апробированы в преподавании студентам как психологам (на факультете психологии МГУ), так и других специальностей (социологического факультета МГУ, ГИТИСа идр.), а также старшеклассникам, изучавшим психологию факультативно.

Предисловие к первому изданию 19

В заключение хотелось бы выразить глубокую благодарность моим первым учителям в психологии А.Н.Ждан и Ю.Б. Гиппенрейтер, сумевшим пробудить у автора интерес к историко-психологической проблематике, М.Г.Ярошевско-му, неизменно поддерживавшему этот интерес, а также всем тем, кто оказывал мне помощь в процессе подготовки рукописи к печати: Б.Х. Кривицкому, А.Н. Гусеву, А.И.Денисовой, Е.Ф. Соколову, Л.П. Соколовой и особенно моему мужу и другу Евгению Петровичу Аккуратову. Литература

1. Программы дисциплин по типовому учебному плану специальности 02.04. Психология:

Для гос. ун-тов: В 2 вып. М, 1991. Вып. 1.

2. Давыдов В.В. Проблемы развивающего обучения: Опыт теоретического и экспериментального исследования. М., 1986.

3. ГиппенрейтерЮ.Б. Введение в общую психологию. М., 1988.

4. РудестамК. Групповаяпсихотерапия. М., 1990.

20 Предисловие к четвертому изданию

Предисловие к четвертому изданию

Настоящее издание книги представляет собой незначительно переработанный вариант учебного пособия, сохранивший структуру и основное содержание предыдущих изданий (1994, 1995, 1997). Некоторым содержательным изменениям и дополнениям подверглись в основном диалоги 11и12, посвященные соответственно деятельностному подходу в психологии и психофизиологической проблеме. Другие внесенные изменения касаются главным образом литературных источников. За время, прошедшее с первого издания книги, вышло много новых публикаций работ цитируемых в ней авторов (речь, прежде всего, идет о переводах на русский язык и новых изданиях работ зарубежных психологов). Поскольку одной из целей настоящего учебного пособия является создание своеобразного “путеводителя” по психологической литературе для начинающих, некоторые из этих новых публикаций не могли не быть упомянуты в данном, четвертом, издании книги. Исправлены также замеченные в предыдущих изданиях опечатки и неточности. Апрель 2002 г.

Диалог 1. НЕТ НИЧЕГО ПРАКТИЧНЕЕ, ЧЕМ ХОРОШАЯ ТЕОРИЯ

(О теоретических, практических и исторических исследованиях в психологии)

Студент: Разрешите?

Аспирант: Да-да, входите, пожалуйста!

С: Извините, но меня поселили в Вашу комнату. Временно, пока не сделают ремонт в нашей комнате после аварии.

А.: Давайте я Вам помогу. Это Ваши вещи? Что-то очень тяжелое.

С: Это психологические книги и журналы. Я ведь только что поступил на факультет

психологии и тут же запасся всем необходимым.

А.: Вот как? Очень приятно. Аяв аспирантуре того же факультета.

С: Как здорово! Я хотел бы, если Вы не возражаете, иногда беседовать с Вами на разные

психологические темы. Я мечтаю поскорее стать профессионалом-практиком и помогать

людям решать их проблемы.

А.: А что Вы ожидаете от меня?

С: Знаете, я уже накупил кучу практических руководств по психотерапии. Но с живым человеком беседы намного эффективнее, тем более, что Вы это все проходили. А.: А что это за руководства по психотерапии, о которых Вы говорите? С: Ну, это тексты по гештальт-терапии, бахивиральной терапии… А.: Наверное, бихевиоральной?

С: Да-да, мне так трудно еще запомнить все эти названия… А.: Боюсь, я разочарую Вас. Я считаю, что нельзя заниматься практикой без предварительного знакомства с философией этой практики, то есть без определенной теоретической и даже исторической подготовки.

22 Диалог 1. Нет ничего практичнее, чем хорошая теория

Зачем теория и история психологии психологам-практикам

С: Неужели есть смысл в изучении древних авторов сейчас, когда психология так требуется в практической жизни? Разве знакомы им проблемы нашего бурного времени? И потом, ведь тогда не было такой психотерапии… Да и труды так называемых теоретиков — многое ли могут они сказать сердцу и уму практика, который находится в самой гуще жизни? А.: Во-первых, перейдем на “ты”. А во-вторых, я не говорил тебе, что меня интересуют только древние авторы или теории сами по себе. Просто любая психотерапевтическая практика всегда опирается на какую-либо философию человека, которая, кстати говоря, вырабатывалась, может быть, и вне данной конкретной психотерапии, да и задолго до нее. А что касается, как ты говоришь, “древних авторов”, то их произведения иной раз гораздо более современны, нежели многие современные работы… Впрочем, ты хотел бы познакомиться с практическими приемами психотерапевтов? У тебя сейчас есть время и желание немного поработать? С: Конечно, есть.

А.: Изволь, я познакомлю тебя с фрагментами работы одного психотерапевта, по-видимому, неизвестного тебе… Не буду пока называть его имени: пусть это будет некто Неизвестный. Он, скажем так, занимался, в частности, психотерапией при соматических заболеваниях. Не удивляйся особенностям стиля: книга его написана в форме писем к другу, который постоянно страдал простудами и очень от этого мучился: впадал в депрессию, ощущал сильные головные боли, да и вообще вечно у него что-то болело… С: Ипохондрик, короче говоря…

А.: Смотри, какие слова ты уже знаешь! Ну, тогда слушай.

Неизвестный: Тебя замучили частые насморки и простуды, которые всегда идут вслед за долгими, неотвязными насморками… Во всякой болезни тяжелы три вещи: страх смерти, боль в теле, отказ от наслаждений. О смерти мы говорили довольно, добавлю только одно: страх этот — не перед болезнью, а перед природой… Умрешь ты не потому, что хвораешь, а потому что живешь. Та же участь ждет и выздоровевшего: исцелившись, ты ушел не от смерти, а от нездоровья.

Зачем теория и история психологии психологам-практикам 23

Перейдем к другой неприятности, присущей именно болезни: она приносит тяжкие боли. Но и они терпимы, потому что перемежаются. Ведь боль, достигнув наибольшей остроты, кончается. Никто не может страдать и сильно, и долго: любящая природа устроила все так, что сделала боль либо переносимой, либо краткой… Тем и можно утешаться при нестерпимой боли, что ты непременно перестанешь ее чувствовать, если сначала почувствуешь слишком сильно… “Но ведь тяжело лишиться привычных наслаждений, отказываться от пищи, терпеть голод и жажду…” - Воздержность тяжела на первых порах. Потом желания гаснут, по мере того как устает и слабеет то, посредством чего мы желаем… А обходиться без того, чего больше не хочется, ничуть не горько… Так не утяжеляй же свои несчастия и не отягощай себя жалобами. Боль легка, если к ней ничего не прибавит мнение; а если ты еще будешь себя подбадривать и твердить: “ничего не болит”, или “боль пустяковая, крепись, сейчас все пройдет”, — от самих этих мыслей тебе станет легче. Все зависит от мнения; на него оглядываются не только честолюбие, и жажда роскоши, и скупость: наша боль сообразуется с мнением. Каждый несчастен настолько, насколько полагает себя несчастным…

А.: Что ты скажешь на это?

С: Что-то очень похожее на гештальт-терапию Джона Энрайта, о которой я только вчера читал. Признаюсь тебе, это пока единственный текст по психотерапии, с которым я знаком. Я говорю о его книге “Гештальт, ведущий к просветлению” [18]. Вот очень похожее место. Джон Энрайт пишет, что наиболее глубокая из фраз, которую он слышал от Фрица Перлза, звучит следующим образом: “Боль - это мнение” [18, с. 123]. Ты, конечно, знаешь, что Фриц Перлз — это основатель гештальт-терапии… А.: Продолжай.

С: И здесь Энрайт приводит следующий пример. Один маленький мальчик, шедший куда-то с мамой, споткнулся, ушиб колено и заплакал. Да, ему было больно, но в его плаче были и другие “оттенки”: “Пусть мама меня пожалеет, ведь она так торопила меня, и пусть почувствует себя виноватой”. Точно такой же маленький мальчик бежал за мальчишками постарше и тоже споткнулся и упал. Но хныкать не стал: потер колено, хотя чувствовал такую же боль, и побежал за мальчишками. Ведь он подумал: если он будет



24 Диалог 1. Нет ничего практичнее, чем хорошая теория

хныкать, старшие мальчики его не возьмут с собой. И Эн-райт делает вывод: ощущения боли — это просто ощущения, восприятие же боли — это комплексный акт, требующий оценки всей ситуации. И вообще все наши проблемы (конфликты, тревожность и прочее) не существуют в реальном мире; это своего рода иллюзии или конструкции нашего сознания, которые мы как на экран проецируем на мир. Отсюда основная задача психотерапевта: не отрицать реальность, не бороться с ней и изменять ее, а, так сказать, играть с ней и, в конечном счете, примириться с этой реальностью (См. [18, с. 123-124]). А.: Слушай же дальше мой текст.

Неизвестный: По-моему, надобно отбросить все жалобы на миновавшую боль… Какая радость опять переживать минувшую муку и быть несчастным от прежних несчастий? И потом, кто из нас не преувеличивает своих страданий и не обманывает самого себя? Наконец, о том, что было горько, рассказывать сладко: ведь так естественно радоваться концу своих страданий. Значит, нужно поубавить и страх перед будущими невзгодами, и память о прошлых невзгодах: ведь прошлые уже кончились, а будущие не имеют ко мне касательства. Пусть в самый трудный миг каждый скажет: “Может быть, будет нам впредь об этом сладостно вспомнить”…

С: Нет, определенное сходство с гештальт-терапией! В ней тоже подчеркивается значимость “опыта переживаний”, пусть даже неприятных. Энрайт, в частности, утверждает, что все, что происходит в жизни человека, некоторым образом правильно для него, если только рассматривать это в целом. Если сам клиент не переживает этой “правильности”, то лишь потому, что основывается на односторонних внешних оценках. Если же клиент с помощью психотерапевта начнет переживать совершенство того, что есть, в том числе и того, что он раньше считал “патологией”, его жизнь начнет сама собой нормализовываться… А теперь скажи, что это за психотерапевт, которого ты цитировал?

А.: Этот психотерапевт жил почти 2000 лет назад и звали его Сенека. Надеюсь, тебе знаком этот древнеримский философ? А отрывки взяты мною из текстов его “Нравственных писем к Луцилию” [1, с. 182-185].

С: Да… То-то я смотрю, стиль какой-то не очень современный… Пожалуй, ты прав, иногда нужно перечитывать старых и древних авторов, чтобы не упустить ничего из необхо-

:: теория — “артефакт” психотерапии 25

димых психотерапевту знаний о человеке… Но что ты мне этим доказал? Я здесь не вижу никакой философии, только практические рекомендации больному человеку… Зачем вообще нужны какие-то теории для практической психотерапевтической работы? То, что работает, то и хорошо, а за этим может и вовсе не стоять никакой теории…

А.: Ну что же, давай поговорим на эту тему: обсудим проблему соотношения между собой практических и теоретических исследований. Она действительно очень сложна: в истории психологии неоднократно давались прямо-таки взаимоисключающие решения данной проблемы. Впрочем, такая поляризация мнений вообще характерна для психологии, ты в этом сам убедишься впоследствии. С: Я готов…

А.: Тогда послушай своих же сторонников: может быть, ты еще больше укрепишься в своем мнении, и, глядишь, вы вместе и переубедите меня. Вот что говорил один наш отечественный психолог, специалист в области психологии труда, Исаак Нафтульевич Шпильрейн в 20-е годы XX века. Тезис: теория — “артефакт” психотерапии

И.Н. Шпильрейн: Ценность психологических методов определяется и будет определяться только тем, насколько эти методы оправдывают себя в дальнейшей технической работе, насколько успешно их применение на практике. В таком смысле небольшая практическая работа, например, удачное установление профессиональной пригодности летчиков, для нас на теперешней стадии развития — более ценная работа психологии, чем три тома философских рассуждений о сущности души или о том, разрешимо ли пользоваться такими-то методами [2,с.259]. С: Совершенно верно!

А.: Послушаем же и другие суждения на этот счет. Вот, например: “Вызывает удивление тот факт, что различные виды терапии, основанные на принципиально разных, зачастую противоречащих друг другу подходах, … могут быть эффективными по отношению к одним и тем же проблемам. Высказывалась даже остроумная мысль о том, что теория — лишь артефакт психотерапии… Процесс особым образом организованного взаимодействия, никак не связанный с теорети-

26 Диалог 1. Нет ничего практичнее, чем хорошая теория

ческими концепциями, ведет к излечению, а теория — бесполезный плод досужего ума,

желающего все на свете объяснить” [3, с. 10-11].

С: Абсолютно так, как и я думаю.

А.: Более того, то, что ты называешь “практикой”, сыграло чрезвычайную роль в становлении психологии как науки. Ты, наверное, уже знаешь, что психология как наука имеет длинную предысторию и короткую историю. Долгое время она развивалась в русле, главным образом, философии, и поэтому ее положения носили во многом умозрительный характер. Но во второй половине XIX века возникают первые лаборатории экспериментальной психологии, которые пытаются эмпирическим путем выявить закономерности того, что мы называем психической реальностью… Самое интересное то, что фактически все лаборатории экспериментальной психологии были открыты “практиками”, то есть людьми, решавшими, прежде всего, практические задачи: психиатрические, педагогические, военные… Правда, самую первую лабораторию при Лейпцигском университете открыл “теоретик”, по твоей классификации, крупнейший немецкий психолог и философ Вильгельм Вундт в 1879 году, но наш известный психиатр Сергей Сергеевич Корсаков сказал по этому поводу: Вундт сумел сделать этот столь значительный шаг в истории психологии потому, что был по своему образованию физиолог и работал долгое время у физиолога и врача Германа Гельмгольца (См. [4, с. 597]). И в нашей стране именно “психиатры проложили дорогу психологическому эксперименту” [5, с. 152]. Первую в России лабораторию экспериментальной психологии (психофизиологическую лабораторию) открыл невролог и психиатр Владимир Михайлович Бехтерев (о нем у нас еще будет как-нибудь разговор). Это было в Казани, при клинике Казанского университета, в 1885 году. После переезда в Санкт-Петербург Бехтерев открывает аналогичную лабораторию при военно-медицинской академии в 1894 году. Вообще в 80-90-е годы XIX века лаборатории возникали как грибы после дождя: в Харьковском университете, Дерптском университете и так далее. В 1895 году организовалась психологическая лаборатория и при Московском университете, которую по рекомендации Сергея Сергеевича Корсакова возглавил известный психиатр Ардалион Ар-далионович Токарский… С: Ой, какое имя у него интересное!

Тезис: теория - “артефакт” психотерапии 27

А.: Он вообще был интересным человеком. Рассказывают что, прекрасно владея иностранными языками, он не напечатал в иностранных журналах ни одной из своих работ, кроме докладов на международных конференциях. Он считал это унизительным для русской науки и говорил при этом, что русские работы должны печататься на русском языке: пусть “иностранная публика” изучает русский язык и читает наши работы в подлиннике (См. [6, с. X]).

С: Да, в наше время все наоборот: отечественные работы никто не читает, да и не будет читать, потому что они все за 70 лет были жутко заидеологизированы, да и сплошь “теоретические”, зато на Западе за это время вышло столько практических работ… А.: Не будем пока говорить о нашей психологии, даио западной тоже — ты их еще не знаешь… Но мы отвлеклись. Да, действительно, психиатры сыграли большую роль в нашей психологии, и очень часто благодаря именно практической их работе в психологии появлялись новые теории. Так, наши известные психиатры Сергей Сергеевич Корсаков, Петр Борисович Ганнушкин, Виктор Хрисанфович Кандинский разработали учение о психопатиях, или патологических характерах, которое вошло в золотой фонд психологической науки. И это учение опиралось именно на практический анализ конкретных психиатрических случаев… То же можно было бы сказать о других прикладных направлениях в психологии: судебной, юридической психологии, педагогической, военной и так далее.

С: Вот видишь, значит, практическая психология неизмеримо важнее теоретической! А.: Не спеши, не все так однозначно. Были и совершенно противоположные мнения. Прислушаемся, например, к одному происходившему в действительности спору между представителями близкой к твоей точки зрения и ее противниками… Дело происходило в первые годы XX века, когда в нашей стране начинает бурно развиваться педагогическая психология. Одним из видных представителей этого направления был известный ученый Александр Петрович Нечаев. Он в эти годы резко выступал против умозрительной психологии, говоря, что нужно “спустить психологию с небес на землю”, заставить ее служить педагогической практике, что вся прошлая педагогика — пустословие и голосло-вие, что необходима, прежде всего, точная регистрация фак-



28 Диалог 1. Нет ничего практичнее, чем хорошая теория

тов и математическая обработка результатов. С целью “приближения педагогики к жизни”

Нечаев начинает организацию при школах психолого-педагогических кабинетов, вооружает

учителя простейшими тестами и аппаратурой для проведения диагностических исследований

с целью последующего использования их результатов в обучении школьников…

С: Прямо-таки психологическая служба в школе! Надо же, оказывается, и тогда были люди,

которые этим занимались…

А.: Но деятельность Нечаева вызвала и отрицательные отзывы…

С: Верно, какие-нибудь ретрограды в педагогике… Помнишь, как один из персонажей

Педагогической поэмы” Антона Семеновича Макаренко — профессор педагогики — не



может справиться со своим ребенком и приводит его в колонию? Наверное, и те ничего не

умели на практике и только теории и изобретали…

Антитезис: теория предшествует практике и эксперименту

А.: Давай все же послушаем доводы и противоположной стороны. Одним из противников “легковесных” экспериментов Нечаева был известный в свое время психолог и философ Георгий Иванович Челпанов, который, как ни парадоксально, вошел в историю психологии как основатель первого в нашей стране института экспериментальной психологии ВІ912 году при Московском университете… Кстати, мы с тобой затронули теперь тему столь же сложную: соотношение между собой не теоретических и практических исследований, а практических и экспериментальных… А теперь послушаем Челпанова. Г.И. Челпанов: Постановке всякого эксперимента всегда предшествует постановка проблемы, теории. Если бы у нас предварительно не существовали какие-либо теории, то у нас не могло быть оснований произвести этот, а не другой какой-либо эксперимент. Поэтому без теоретической части психологии так называемая экспериментальная психология превратилась бы в бессмысленное собирание фактов, ни для чего

Антитезис: теория предшествует практике и эксперименту 29

не нужных. Ведь факты собираются для того, чтобы подтвердить или опровергнуть какую-либо теорию. Теории же созидаются далеко не всегда из обобщения фактов, а весьма часто путем дедуктивным… Я не думаю утверждать, что ценность экспериментальной психологии ниже ценности теоретической” я хочу только предостеречь от опасных последствий пренебрежения теоретической психологией. Я боюсь того плодящегося дилетантизма в психологии, когда очень многие думают, что в психологии можно производить исследования или собирать факты с такой же легкостью, с какой дети собирают гербарий или коллекцию насекомых… Ни один психолог не пожелает ими воспользоваться, потому что всегда у него может быть подозрение относительно того, правильно ли факт описан. Сколько, например, в последнее время развелось всевозможных анкет для разрешения психологических вопросов. Но ведь для того, чтобы произвести анкету, нужна теоретическая подготовка: надо уметь и вопрос поставить, и уметь истолковать психологически полученные результаты… [7, с. 62-63, 67-68].

А.: А вот что говорил другой известный в свое время философ Густав Густавович Шпет. Г.Г. Шпет: Всегда вопросы сперва ставились философской мыслью, а затем уже подвергались экспериментальной разработке. Того, что сделала экспериментальная психология и педагогика, достаточно для разрушения старых основ педагогики, но не достаточно для создания новых. Для созидательной работы необходимы работа теоретической мысли, постановка социальных идеалов и этические основы. Теоретическая работа облегчает работу экспериментальным исследованиям, являясь их предпосылкой. Разделение труда — необходимо; оно и существует, но нужно, чтобы практические работы объединялись под теоретическим флагом; иначе может получиться только малоценное собирание материала [7, с. 52].

А.: Наконец, вот отрывок из рецензии на первую книгу Нечаева известнейшего в свое время литературоведа Юлия Исаевича Айхенвальда.

Ю.И. Айхенвальд: Все же существенное, что дает эксперимент, неинтересно, потому что все это можно было бы предвидеть, все это не ново и знакомо каждому педагогу очень давно, хоть инев оболочке цифр, диаграмм и чертежей… Говоря о разных психических явлениях, автор …не описы-

30 Диалог 1. Нет ничего практичнее, чем хорошая теория

вает их, не определяет точно, что он понимает под тем или иным психическим феноменом:

он называет разные душевные состояния, перечисляет их, переводит их на язык цифр, но не

вникает в их природу. Статистика в его книге оттесняет психологию… [8, с. 406, 408].

А.: Имеются в виду, конечно, эксперименты Нечаева, а не вообще эксперименты…

С: Для меня это столь же голословные утверждения… Приведи какой-нибудь пример, когда

именно теория способствовала решению практической задачи…

А.: Не будем забегать вперед. Тогда психология действительно находилась на той стадии развития, когда существующие теории были весьма оторваны от жизни конкретного человека. Послушай свидетельства современников тех событий, горячих защитников практических исследований, например Александра Николаевича Бернштейна. А.Н. Бернштейн: Философия стоит в стороне от жизни и строит свои самодовлеющие теории, предлагая нам только их экспериментальное подтверждение или проверку; но философы не видят детей, не видят они душевнобольных; не накапливают они тех впечатлений, которые есть у нас, не встают у них и наши живые запросы. У нас, врачей, и у вас, педагогов, запросы зарождаются, подсказанные не философскими проблемами, а самой жизнью, — и если вы будете ждать, пока в этом направлении со своими указаниями и предписаниями придет философия, то ничего вы в своей практике не сделаете. Взгляните на то, что делается, например, в области той же медицинской науки; разработка теоретических вопросов — экспериментальная ли, критическая ли — в клини-‘ ках, институтах, лабораториях идет своим путем, подсказанным злобами дня. А наряду с этим практические врачи производят свою повседневную работу не как экспериментаторы, разрабатывающие и создающие науку, а как лечите-ли, призванные приносить конкретную пользу больным. Всем известно, что врач и при исследовании, и при лечении больного производит своего рода эксперименты,… которые находят свое оправдание в той пользе, которую они приносят определенному больному лицу. Скажу более: наше обширное отечество не имеет возможности во всех своих пределах снабжать население услугами врачей, у нас царит так называемый фельдшеризм, и медицина находится в руках лиц, не получивших высшего образования. И вот за неимением ака­демических работников лечебные эксперименты приходится доверять фельдшерам и довольствоваться услугами этих скромных работников, заботясь не столько об интересах науки, сколько о нуждах населения, требующего врачебной помощи. Mutatis mutandis то же относится и к школе, и вот почему мне больно, когда эту скромную практическую работу, не претендующую на научную ценность, а преследующую узко утилитарные цели, презрительно называют “экспериментальным хламом” [7, с. 86-87]. С: Это просто-таки мои мысли! Вот и сейчас нам нужны не теории, а как можно больше практических приемов лечения неврозов нашего времени. А нам на лекциях читают про определения предмета психологии, как будто это может помочь разобраться в душе безработного или пациента клиники неврозов!

А.: Ипо этому поводу у меня есть в запасе высказывания, которые погреют твою душу. Вот что, например, говорил известный русский психолог Николай Николаевич Лан-ге по поводу обучения студентов психологии на рубеже XIX и XX веков.

Н.Н. Ланге: Изучение психологии лишь теоретическое приносит весьма слабые результаты. Без психологических семинарий и лабораторий слушатели выносят зачастую из аудиторий только знание слов и схем, точно дело идет не о явлениях их собственной души, а о психике каких-нибудь нам неизвестных жителей планеты Марса [4, с. 573].

С: Тогда я не понимаю, почему ты защищаешь теоретические исследования в психологии

столь горячо!

Синтез

1. Практичная теория

А.: Я говорю тебе еще раз: не спеши. Теория теории рознь. Известный физик Людвиг Больцман любил повторять: “Нет ничего практичнее, чем хорошая теория”. Мы с тобой пока говорили лишь об одном споре начала XX века, когда психология во многом находилась в плену умозрительных схем. Но ВлС°Ре в психологии появляются теории, способные гораздо эффективнее решать самые что ни на есть практические проблемы. Это связано уже с развитием психологии в 10-20-е

32 Диалог 1. Нет ничего практичнее, чем хорошая теория

годы XX века. Кстати, и сами практики, уже процитированные мною, не были против теорий как таковых.

А.П. Нечаев: Никто из экспериментаторов не отрицает “теорий”, … если и отрицают что-нибудь, то именно не теорию, не с теорией борются, а или с глупостью, которая прикрывается иногда именем теории, или с пустой риторикой, выдаваемой за науку. Если эксперимент для чего-нибудь является опасным, то не для теоретической психологии, а для так называемой риторической психологии [7, с. 90]. С: Верно-верно, в психологии очень много риторики в теориях… А.: А что ты вообще знаешь из теорий психологии?

С: Ну, я слышал про теорию деятельности, о ней мне уже говорили такие же, как я, практики: одни абстракции, да еще и на основе марксистско-ленинской философии… Смешно использовать идеологемы в психотерапевтической практике…

А.: Давай не будем торопиться. Раз уж я взялся за твое психологическое образование и воспитание — поговорим и о теории деятельности, только несколько позже. Ведь мы будем с тобой следовать логике истории психологии — очень трудно понять проблему, если не знаешь обстоятельств ее возникновения в истории…

С: Но я все же хочу забежать вперед. Скажи, какие теории в психологии не были риторикой, чтобы я больше обратил на них внимания?

А.: Вот какая история случилась однажды с нашим известным психологом Львом Семеновичем Выготским. Она описана в книге Алексея Алексеевича Леонтьева, посвященной Выготскому.

А.А. Леонтьев: Есть такая болезнь — паркинсонизм (болезнь Паркинсона), настигающая человека обычно в пожилом возрасте. Ее внешний признак — непрекращающееся дрожание рук, ног, а иногда и всего тела. И вот Выготского привели к кровати тяжелого паркинсоника, который, правда, мог стоять, но не был в состоянии сделать ни шага: любое волевое усилие приводило к тому, что дрожание (врачи называют его “тремор”) становилось еще больше. И тут Выготского, как говорится, осенило. Он взял со стола чистый лист бумаги, разорвал его на мелкие кусочки и положил их на пол перед больным так, что образовалась своеобразная дорожка. И больной, ступая по бумажкам, вдруг пошел!

На самом деле его ничего не “осенило”: Выготский просто приложил к конкретной ситуации общий теоретический принцип [9, с. 57].



А.: Этим общим теоретическим принципом была идея Выготского об опосредствованном строении высших психических функций человека и о роли стимулов-средств в организации человеческого поведения. С: Что это за стимулы-средства?

А.: В свое время мы об этом поговорим. А пока вот тебе другой пример из деятельности того же Выготского в качестве дефектолога, то есть психолога-практика, по твоей классификации, который занимается коррекцией нарушений психического развития и поведения у больных (слепых, глухих, умственно отсталых) детей. Обрати внимание, как резко возрастает эффективность психокоррекционной работы при смене одной теоретической установки другой.

Л.С. Выготский: Основным положением, которое может интересовать нас с методической стороны, является констатирование того факта, что при изучении аномального и трудновоспитуемого ребенка следует строго различать первичные и вторичные уклонения и задержки в развитии. Основным результатом наших исследований был вывод, что уклонения и задержки в развитии интеллекта и характера у аномального и трудного ребенка всегда связаны с вторичными осложнениями каждой из этих сторон личности или личности в целом. Правильно методологически поставить вопрос о соотношении первичных и вторичных уклонений и задержек в развитии —лзначит дать ключ к методике исследования и методике специального воспитания этого ребенка…

Получается с первого взгляда парадоксальное положение, заключающееся в том, что недоразвитие высших психологических функций и высших характерологических образований, являющееся вторичным осложнением при олигофрении и психопатии, на деле оказывается менее устойчивым, более поддающимся воздействию, более устранимым, чем недоразвитие низших или элементарных процессов, непосредственно обусловленное самим дефектом. То, что возникло в процессе развития ребенка как вторичное образование, принципиально говоря, может быть профилактически предупреждено или лечебно-педагогически устранено.

Таким образом, высшее оказывается наиболее воспитуемым… 2

Е. Е. Соколова

34 Диалог 1. Нет ничего практичнее, чем хорошая теория

Поэтому в свете нового учения о развитии ненормального ребенка коренным образом перестраивается и изменяется направление лечебно-педагогической работы. Основной догмой старой педагогики при воспитании ненормального ребенка было воспитание низшего: тренировка глаза, уха, носа и их функций, обучение запахам, звукам, цветам, сен-сомоторной культуре. На этом дети держались в течение десятка лет, и неудивительно, что результаты этой тренировки оказывались всегда наиболее жалкими, ибо здесь тренировка шла по наименее благодарному пути. Центр тяжести всей воспитательной работы переносился на наименее воспитуе-мые функции, а там, где эти функции все же уступали педагогическому воздействию, это происходило, как показывает современное исследование, вопреки намерению и пониманию самих педагогов, ибо и развитие этих элементарных функций совершается за счет развития высших психологических функций. Ребенок научается различать лучше цвета, разбираться в звуках, сравнивать запахи не за счет того, что утончается обоняние и слух, но за счет развития мышления, произвольного внимания и других высших психологических функций. Таким образом, традиционная ориентировка всей специальной части лечебной педагогики должна быть повернута на 180 градусов, и центр тяжести должен быть перенесен с воспитания низших на воспитание высших психологических функций [10, с. 68, 72-73]. 2. Теория как полезный для клиента “миф”

С: Вижу, что я ошибался в оценке полезности теорий в психологии… А.: Они, кстати, нужны не только для того, чтобы помочь психотерапевту или психологу выбрать наиболее адекватный вид психокоррекционной работы, но и самому клиенту психолога. Оказывается, здесь действует интересная закономерность. Вот что об этом написано в одной статье. Правда, ее авторы — сторонники той точки зрения, согласно которой все те теории хороши, которые “работают” на излечение клиента, поэтому вопрос о более или менее адекватном отражении в теории закономерностей психики просто неуместен. С моей точки зрения, в этой весьма прагматической позиции есть существенные изъяны, но о них мы поговорим в другой раз.

М.М. Огинская, М.В. Розин: Теория - необходимое звено психотерапии, поскольку именно усвоение клиентом заложенного в теории образа человека и неожиданная трактовка его проблем ведут к излечению. Такой взгляд меняет представление о сущности и роли психотерапевтической теории. Неважно, соответствует ли она действительности, правильно ли отражает причины затруднений, важен лишь тот эффект, который она произведет, став частью сознания клиента. Теория с этой точки зрения не что иное, как миф, организующий представление клиента о себе и о мире, миф полезный, хотя часто противоречащий другому “полезному мифу”… Под мифом понимают специально сформулированные для клиента психологические знания, объясняющие суть проблемы и процесс лечения… Практически всегда клиент, окончив лечение, усваивает теорию психотерапии [3, с. 10-11]. С: Теперь я понимаю, почему ты так настаиваешь на изучении теорий… А.: Но и ты тоже прав, когда слагаешь гимн практике в психологии! Не кто иной, как тот же Выготский, оценивая ситуацию в современной ему психологии конца 20-х годов XX века, когда стали бурно развиваться такие отрасли прикладной психологии, как психотехника и педология, столь же высоко ставит психологическую практику. 3. Практика — “верховный суд” теории

Л.С. Выготский: Отношение академической психологии к прикладной до сих пор остается

полупрезрительным, как к полуточной науке. Не все благополучно в этой области

психологии - спору нет; но уже сейчас, даже для наблюдателя по верхам, т.е. для методолога,

нет никакого сомнения в том, что ведущая роль в развитии нашей науки сейчас принадлежит

прикладной психологии: в ней представлено все прогрессивное, здоровое, с зерном

будущего, что есть в психологии; она дает лучшие методологические работы…

Центр в истории науки передвинулся; то, что было на периферии, стало определяющей

точкой круга. Как о философии, отвергнутой эмпиризмом, так и о прикладной психологии

можно сказать: камень, который презрели строители, стал во главу угла.

Три момента объясняют сказанное. Первый - практика. Здесь (через психотехнику,

психиатрию, детскую психоло-

36 Диалог 1. Нет ничего практичнее, чем хорошая теория

гию, криминальную психологию) психология впервые столкнулась с высокоорганизованной практикой — промышленной, воспитательной, политической, военной. Это прикосновение заставляет психологию перестроить свои принципы так, чтобы они выдержали высшее испытание практикой… Психология, которая призвана практикой подтвердить истинность своего мышления, которая стремится не столько объяснить психику, сколько понять ее и овладеть ею, ставит в принципиально иное положение практические дисциплины во всем строе науки, чем прежняя психология. Там практика была колонией теории, во всем зависимой от метрополии; теория от практики не зависела нисколько; практика была выводом, приложением, вообще выходом за пределы науки… Успех или неуспех практически нисколько не отражался на судьбе теории. Теперь положение обратное; практика входит в глубочайшие основы научной операции и перестраивает ее с начала до конца; практика выдвигает постановку задач и служит верховным судом теории, критерием истины; она диктует, как конструировать понятия и как формулировать законы. Это переводит нас прямо ко второму моменту — к методологии. Как это ни странно и ни парадоксально на первый взгляд, но именно практика, как конструктивный принцип науки, требует философии, т.е. методологии науки. Этому нисколько не противоречит … легкомысленное … отношение психотехники к своим принципам; на деле и практика, и методология психотехники часто поразительно беспомощны, слабосильны, поверхностны, иногда смехотворны. Диагнозы психотехники ничего не говорят и напоминают размышления мольеровских лекарей о медицине; ее методология изобретается всякий раз ad hoc, и ей недостает критического вкуса; ее часто называют дачной психологией, т.е. облегченной, временной, полусерьезной. Все это так. Но это нисколько не меняет того принципиального положения дела, что именно она, эта психология, создает железную методологию… [11, с. 387-388].

С: А третий момент?

А.: Выготский считал, что психотехника ведет к созданию диалектико-материалистической психологии, то есть психологии, опирающейся, прежде всего, на философию марксизма…

С: Неужели и он не смог удержаться от внесения идеологии в психологию? А.: В том-то и дело, что для него марксизм был не идеологией, а той философской методологией, на основе которой, по его мнению, может быть разработана адекватная столь сложному объекту, как психика, конкретно-научная методология — он называл ее общей психологией. Это вовсе не та “общая психология”, которая обычно преподается на психологических факультетах. Это именно конкретно-психологическая “философия человека”. Правда, создать эту конкретную психологию Выготский не успел. Он умер в возрасте 37 лет от туберкулеза. Но о нем мы с тобой поговорим несколько позже. Другое дело, что в период, когда Выготский писал свои работы, марксизм, как официальная идеология нового общества, начинает во многом насильственно внедряться в науку. Если вначале психотехники и педологи широко использовали в своих конкретных исследованиях методики, взятые из зарубежных источников, созданные, естественно, на иных теоретических основах, то затем эта практика начинает подвергаться все ужесточающейся критике и, в конце концов, завершается разгромом и психотехники, и педологии… С: Прости, я тебя перебью. Я совсем не знаю, что такое психотехника и педология. А.: Об этих психологических направлениях, возникших из практических запросов, я скажу лишь несколько слов, поскольку все это ты будешь позже проходить в разных психологических курсах. Психотехникой называлось мощное психологическое движение, содержанием которого было приложение психологии к решению практических задач, таких, например, как профессиональный отбор и профессиональная консультация, профессиональное обучение, рационализация труда, борьба с профессиональным утомлением и несчастными случаями, создание психологически обоснованных конструкций машин и инструментов, психогигиена, психология воздействия (имеется в виду реклама, кино и тому подобное), психотерапия (См. [12, с. 5]). Эти задачи психотехники решали с использованием различного рода методик — тестов, тренажеров, психофизиологических регистрации и прочего. Естественно, использовались и методики зарубежных психологов, хотя создавались и свои оригинальные методики, получившие признание за рубежом. Многие наши

38 Диалог 1. Нет ничего практичнее, чем хорошая теория

психотехники выступали на международных конференциях и получили мировое признание. Я имею в виду, прежде всего, человека, фамилию которого уже называл ранее, а именно Шпильрейна. Теперь его судьба — аон был репрессирован в 30-е годы и расстрелян — стала известна широкому кругу психологов [13]. И вот этот всемирно известный ученый был вынужден публично каяться в своих “грехах”, поскольку далеко не всегда “привязывал” используемые им конкретные методики изучения трудовой деятельности к высказываниям классиков марксизма. Более того, он позволял себе иногда высказываться в духе отказа от специального анализа “теоретической подоплеки” используемых методик. Ну вот, например. И.Н. Шпильрейн: Едва ли можно противопоставить буржуазной технике технику марксистскую или социалистическую. Как и всякое техническое усовершенствование, психотехника подобна тому оружию, которое выковывается и у нас, и в буржуазных странах одними и теми же приемами, но служит той или иной цели в зависимости от того, в чьих руках оно находится… Технические приемы, которыми пользуется психотехника, едва ли могут быть принципиально различными там и здесь… В области философии и теоретической психологии должна идти и идет ожесточенная идеологическая борьба за материалистическое и диалектическое миросозерцание против всякого рода мистических и метафизических теорий. Другое дело, в области техники [2, с. 259].

А.: А после этого следовала критика своих и чужих “ошибок”. Действительная связь используемой техники и лежащей в основе ее теории была возведена идеологами от науки в абсолют, тем более, что “единственно верной” объявлялась исключительно философия марксизма, от которой до действительно конкретной психологии человека, о чем мечтал Выготский, было громадное расстояние. Ведь повторять цитаты из классиков — вовсе не означает приближаться к подлинному познанию человеческой психики… Вот и были психотехнические исследования признаны “идеологически вредными”, психотехнические лаборатории повсеместно закрывались, психотехнические журналы тоже, и насколько все это задержало развитие отечественной психологии труда — одному Богу известно… А уж о детской психологии и говорить нечего. Как выразился Алексей Алексеевич Леонтьев, впервые специальным постановлением ЦК партии была от-

Есть ли прогресс в психологии 39

менена целая наука (См. [9, с. 58]). Этой наукой была педология, которая стремилась изучать ребенка целостно, комплексно, используя широкий арсенал, как указывалось в постановлении ЦК ВКП(б) “О педологических извращениях в системе наркомпросов” от 4 июля 1936 года, “бессмысленных и вредных анкет, тестов и т.п., давно осужденных партией” (Цит. по [9, с. 58]).

Стремление педологов экспериментальными методами выявить особенности психического и физического развития детей, индивидуальные различия между ними было объявлено “форменным издевательством над учащимися”. Кстати, по одной из легенд, погром педологов начался после низкой оценки, которую получили на основании тестов умственные способности сына Сталина Василия, ученика одной из московских школ (См. [9, с. 64]). Многие педологи были физически уничтожены, их труды попали в спецхраны или были рассыпаны при наборе… Вот так страшно преломилась в истории нашей науки в 30-е годы XX века эта, казалось бы, сугубо академическая дискуссия о соотношении теоретических и практических исследований в психологии… И этого не следует забывать. Да, действительно, педология грешила эклектизмом, эмпиризмом — много можно было бы говорить о ее недостатках, и они действительно бросаются в глаза, когда начинаешь читать выходивший всего 5 лет — с 1928 по 1932 год — журнал “Педология”, но ведь это естественное состояние науки, когда идут постоянные научные дискуссии… Однако в тридцатые годы из этих сугубо научных дискуссий были сделаны политические выводы…

С: Да, ты меня убедил в необходимости анализа (не по идеологическим, естественно, соображениям) той теоретической основы, на которой строится та или иная психологическая техника. Но ведь для этого необходимо знать все эти теоретические основы… Есть ли прогресс в психологии

А.: Именно это я тебе и предлагал с самого начала. Но теперь ты понимаешь необходимость такого рассмотрения — и поэтому, я надеюсь, наши диалоги будут успешными. Учти, однако, наш путь будет сложен и долог — ведь психология, как сказал один известный психолог, “напоминает физику

40 Диалог 1. Нет ничего практичнее, чем хорошая теория

догалилеевского варианта: нет ни одного общезначимого факта, ни одного общеразделяемого обобщения” (Цит. по [14, с. 6]). С: А кто это сказал?

А.: Самое интересное не “кто”, а когда. Это сказано более ста лет назад американским психологом Вильямом Джемсом, а положение с тех пор, как подчеркивают многие современные исследователи, мало изменилось. В силу этого отдельные авторы говорят даже об отсутствии прогресса в развитии психологии.

А.В. Юревич: Конечно, в чем-то изменения к лучшему все же можно усмотреть, например, в

обогащении содержания психологических категорий… Однако едва ли подобные изменения

свидетельствуют о прогрессе: сомнительно, что обрастание психологических категорий

противоречивыми представлениями означает развитие знания.

Отсутствие сколь-либо очевидного прогресса в состоянии психологического знания

неудивительно, поскольку прогресс любой науки — это развитие дисциплинарной системы

знания. Там, где системы знания нет, прогресс не выражен… Пока единая парадигма не

сложилась, науки как таковой нет, есть преднаука, дисциплина находится на донаучной

стадии развития… Научное знание — это единая система знания. С ее формирования

начинается прогресс науки [14, с. 7].

С: Неужели все так плохо? Что же нам делать?

А.: Пойти с самого начала и рассмотреть не спеша, как шло формирование психологии, какие

проблемы последовательно возникали в ней и почему. Может быть, не так уж все плохо в

нашей науке и мы сумеем в результате наших изысканий сформировать свой собственный

взгляд на человека или — что, я думаю, более реально — наметить возможные пути такого

формирования. Только знай, что на этом пути нас подстерегают трудности еще и другого

рода.

С: Какие?

Типы историко-научной реконструкции концепций прошлого

А.: Дело в том, что мы будем иметь дело с текстами мыслителей, которые жили в разные эпохи, в разных странах, писали разным языком, не всегда понятным для нас, людей

Типы историко-научной реконструкции концепций прошлого 41

иной эпохи и иной культуры. И при обращении с текстами нужно подчиняться

определенным правилам.

С: Каким же?

А.: Боюсь, я опять испугаю тебя, когда скажу, что и в этой области не существует общепринятой точки зрения на принципы изучения текстов… Ну-ну, не так уж это страшно. Я расскажу тебе всего только о трех принципиальных подходах к изучению творчества мыслителей разных эпох. Один из них — так называемый презентизм. Его возникновение связано с тем, что в любой науке при решении какой-либо конкретной проблемы всегда вначале речь идет об обзоре имевшихся точек зрения на ее решение, что предполагает выявление накопленных позитивных результатов с отбрасыванием ошибок и заблуждений на этом пути…

С: Именно это нам и нужно!

А.: Не спеши. Вот как сами историки науки оценивают стратегию подобного рода. Н.И. Кузнецова: Такая ориентация, если сделать ее доминирующей и абсолютной, может иметь неприятные последствия. Подход, о котором идет речь, не предполагает реконструкции прошлого. Научный текст прошлого здесь понимается не как исторический источник, а как исследование объекта, которому дается интерпретация и объяснение, оценка в терминах современного научного знания. Поэтому в современных изданиях научные тексты прошлого зачастую переписываются — меняется символика, чертежи и т.д., а в комментариях то и дело исправляют “ошибки”. Такое модернизированное издание по сути дела закрывает путь к адекватной реконструкции хода мысли автора [15,с. 104]. А.: От себя добавлю, что при таком подходе пропадает как раз то, что особенно интересно для психолога, с моей точки зрения: процесс поиска адекватного решения проблемы, условия возникновения этой проблемы в творчестве исследователя, его личная биография, в конце концов, которая во многом может пролить свет на особенности творчества данного мыслителя, на особенности его теоретической конструкции, его ошибки и заблуждения, анализ которых поможет нам выявить возможные ложные пути наших исследований… Но существует противоположный ему подход: так называемый антикваризм. Н.И. Кузнецова: Второй подход связан с принципиальным отрицанием возможности сведения прошлого знания к

42 Диалог 1. Нет ничего практичнее, чем хорошая теория

современному. Его задача — реконструкция прошлого видения мира во всем его своеобразии и неповторимости. Примером могут служить многие работы А.Ф. Лосева… А.: Имеется в виду замечательный наш философ Алексей Федорович Лосев, к работам которого мы чуть позже обратимся…

Н.И. Кузнецова: Анализируя философию Гераклита, он… свою историко-философскую задачу … понимает так: дать возможность современному читателю (хотя бы отчасти) взглянуть на мир глазами Гераклита.

Поставив такую задачу, историк попадает как бы в тупик: ведь в современном строе речи, восприятия, мировиде-ния почти невозможно найти аналогов прошлому. “Попробуйте представить себе, что перед вами вещь, которая одновременно и отвлеченная идея, и мифическое существо, и физическое тело. Если вам это удастся, то вы поймете Гераклитов огонь, логос, войну, лиру, лук, играющего ребенка… У нас просто нет таких терминов, — подчеркивает эту мысль исследователь, — чтобы можно было ими изобразить существо Гераклитовойэстетической философии” [15, с. 105].

А.: Эта позиция также возможна в исторических исследованиях, но для нас с тобой, раз мы хотим все же извлечь некоторую полезную для наших современников информацию из старых текстов, она не очень подходит. Мы с тобой будем придерживаться третьей позиции. Известный литературовед и философ Сергей Сергеевич Аверинцев называет ее образно диалогом между двумя понятийными системами: прошлой и современной. Зачем Анаксимандру и Канту задавать друг другу вопросы

С.С. Аверинцев: Не надо ставить вопрос так: должны ли мы интерпретировать явления культуры далекой эпохи в категориях этой эпохи или, напротив, в категориях нашей собственной эпохи? Неопосредствованное, некритическое, не-дистанцированное пользование одним или другим рядом категорий само по себе может быть только провалом. Попытка сколько-нибудь последовательно рассуждать в категориях минувшей эпохи — это попытка писать за какого-то

неведомого мыслителя трактат, который он почему-то упустил написать вовремя; полезность такой попытки весьма неясна, но неосуществимость очевидна. Интерпретировать культуру прошлого, наивно перенося на нее понятия современности, — значит заниматься мышлением, которое идет мимо своего предмета и грозит уйти в полную беспредметность. Интерпретация возможна только как диалог двух понятийных систем: “их” и “нашей”. Этот диалог всегда остается рискованным, но никогда не станет безнадежным [16, с. 397]. А.: Аверинцев раскрывает чуть раньше, что он конкретно имеет в виду. Это, например, постоянно возникающие по ходу чтения текстов прошлого сравнения, сопоставления с современными проблемами и понятиями…

С.С. Аверинцев: Сравнение — не довод и решительно ничего не объясняет, но иногда может нечто пояснить, т.е. спровоцировать такое состояние ума, при котором мы непосредственно усматриваем нечто, до сих пор остававшееся для нас незамеченным. Постановление рядом фактов различных эпох не отвечает ни на один вопрос, но иногда предлагает нам “наводящие вопросы”. Средневековье ничего не объясняет в современности, современность ничего не объясняет в средневековье: эпохи не могут давать друг другу готовых ответов, но они могут обмениваться такими вопросами, от которых вещи делаются прозрачнее [16, с. 375-376]. А.: Но в то же время мысль “пронзает века”, ибо…

С.С. Аверинцев: …В самой природе мысли как мысли заложен этот “трансцензус”, этот выход за пределы собственной культурно-жизненной среды, заложена смысловая прозрачность, вполне обнаруживающаяся как раз тогда, когда мы удалим с предмета нашего рассмотрения все характерные цвета времени. Мысль есть мысль постольку, поскольку она “общезначима”, “общечеловечна” [Тамже, с. 376].

А.: В пределах такого духовного пространства, пишет далее Аверинцев, “Ансельм Кентерберийский и Спиноза или те же Анаксимандр и Кант действительно стоят лицом к лицу и могут задавать друг другу вопросы. Если мы отрицаем реальность этого уровня, мы отрицаем смысл философии, философию как таковую. Мало того, мы отрицаем возможность какой-либо истории идей, ибо, если бы мысль и впрямь была без остатка сводима к своему культурно-социальному субстрату и наглухо заперта в рамках собственной эпохи, ника-

44 Диалог I. Нет ничего практичнее, чем хорошая теория

кое понимание поверх этих рамок было бы немыслимо и мы не смогли бы из своего времени рассматривать прошедшее” [Там же].

Итак, необходим диалог между представителями разных эпох и культур. Но мне представляется, не менее значимым для судеб психологии был бы диалог между нашими современниками. О необходимости такого диалога между представителями разных школ говорил, например, известный отечественный психолог Андрей Владимирович Брушлинский [17], значимость диалога между психологами-теоретиками (академическими психологами) и психологами-практиками подчеркивает и цитированный уже мною автор — Юревич [14]. Но я думаю, необходимость таких диалогов тебе уже очевидна. Давай же начнем эти диалоги с представителями разных эпох и культур, чтобы лучше понять современные проблемы психологии. Литература

1. СенекаЛ.А. НравственныеписьмакЛуцилию. Кемерово, 1986.

2. Шпилърейн И.Н. О повороте в психотехнике // Психотехника и психофизиология труда. 1931. Т. 4. №4-6. С. 247-285.

3. Огшская М.М., Розин М.В. Мифы психотерапии и их функции // Вопр. психологии. 1991. №4. С. 10-18.

4. Вопросы философии и психологии. 1894. Кн. 3 (23).

5. Будилова Е.А. Социально-психологические проблемы в русской науке. М., 1983.

6. Ардалион Ардалионович Токарский (1859-1901): Некролог // Вопр. философии и психологии. 1901. Кн. 4 (59). С. V-XI.

7. Труды Второго Всероссийского съезда по педагогической психологии в Санкт-Петербурге в 1909 г. (1-5 июня). СПб., 1910.

8. Айхенвалъд Ю.И. Рецензия на книгу А.П. Нечаева “Современная экспериментальная психология в ее отношении к вопросам школьного обучения” // Вопр. философии и психологии. 1901. Кн. 4 (59). С. 405-416.

9. ЛеонтъевА.А. Л.С. Выготский. М., 1990.
10. Выготский Л.С. Диагностика развития и педологическая клиника трудного детства // Хрестоматия по патопсихологии. М., 1981. С. 66-80.

11. Выготский Л.С. Исторический смысл психологического кризиса // Л.С. Выготский. Собр. соч. вбтт. М., 1982. Т.1.С. 291-436.

12. Мунипов В. Предисловие // История советской психологии труда: Тексты (20-30-е годы ХХвека). М., 1983. С. 3-36.

Литературу 45

13. Кольцова В.А., Носкова О.Г., ОлейникЮ.Н. И.Н. Шпильрейн и советская психотехника // Психол. журн. 1990. Т.11.№2. С. 111-133.

14. ЮревичА.В. “Онтологический круг” и структура психологического знания // Психол. журн. 1991. Т. 13. № 1. С. 6-14.

15. Кузнецова НИ. Наука в ее истории. М., 1982.

16. Аверинцев С.С. Предварительные заметки к изучению средневековой эстетики // Древнерусское искусство: Зарубежные связи. М, 1975. С. 371-397.

17. БрушлинскийА.В. Углублять фундаментальные исследования, повышать культуру научнойдискуссии//Вопр. психологии. 1988. № 1. С. 5-9.

18. ЭнрайтДж. Гештальт, ведущий к Просветлению // Гештальт-тера-пия: Теория и практика. М, 2000. С. 109-308.

Диалог 2. ПЕРВАЯ НАУЧНАЯ ГИПОТЕЗА ДРЕВНЕГО ЧЕЛОВЕКА (Психология как наука о душе)

С: Я горю желанием рассмотреть развитие психологии с самого ее начала. А.: А это начало нелегко будет определить, потому что первые представления о психической деятельности человека и животных появляются еще в рамках донаучного знания, мифологического миросозерцания. В последнее время проблема мифа привлекает к себе внимание психологов, но она слишком сложна для наших вводных бесед, поэтому оставим ее и перейдем сразу к греческой философии, которая сыграла особую роль в становлении европейской психологии как науки.

Ты, конечно, знаешь, что психология долгое время не была, что называется, самостоятельной наукой; знания о психике добывались, прежде всего, философами, но также и медиками, юристами, педагогами, богословами… Часто все эти “специалисты” соединялись в одном лице — древнегреческом философе.

С: Но ведь сегодня так много развелось различных видов психотерапевтических практик, которые базируются на древнекитайской, древнеиндийской и вообще восточной философии. Давай начнем с нее.

А.: Дело в том, что современная психология — я имею в виду европейскую и американскую традиции — берет свое начало именно в античной философии. В ее рамках были впервые сформулированы представления о предмете нашей науки — психология тогда была наукой о душе.

Понятие “душа” в мифологии и философии

С: О душе? Но и в мифологии много говорили о душе. Я тут тоже кое-что успел почитать. Вот: Эдуард Бернетт Тай-

Понятие “душа” в мифологии и философии 47

лор, “Первобытная культура”. Насколько я понимаю, речь идет именно о первобытной мифологии и о том, что именно побудило древних людей ввести это понятие души. Э.Б. Тайлор: Характер учения о душе у примитивных обществ можно выяснить из рассмотрения его развития. По-видимому, мыслящих людей, стоящих на низкой ступени культуры, всего более занимали две группы биологических вопросов. Они старались пенять, во-первых, что составляет разницу между живущим и мертвым телом, что составляет причину бодрствования, сна, экстаза, болезни и смерти? Они задавались вопросом, во-вторых, что такое человеческие образы, появляющиеся в снах и видениях? Видя эти две группы явлений, древние дикари-философы, вероятно, прежде всего сделали само собой напрашивавшееся заключение, что у каждого человека есть жизнь и есть призрак. То и другое, видимо, находится в тесной связи с телом: жизнь дает ему возможность чувствовать, мыслить и действовать, а призрак составляет его образ, или второе “я”. Итои другое, таким образом, отделимо от тела: жизнь может уйти из него и оставить его бесчувственным или мертвым, а призрак показывается людям вдали от него.

Дикарям-философам нетрудно было сделать и второй шаг. Мы это видим из того, как крайне трудно было цивилизованным людям уничтожить это представление. Дело заключалось просто в том, чтобы соединить жизнь и призрак. Если то и другое присуще телу, почему бы им не быть присущими друг другу, почему бы им не быть проявлениями одной и той же души? Следовательно, их можно рассматривать как связанные между собой. В результате и появляется общеизвестное понятие, которое может быть названо призрачной душой, духом-душой. Понятие о личной душе, или духе, у примитивных обществ может быть определено следующим образом. Душа есть тонкий, невещественный человеческий образ, по своей природе нечто вроде пара, воздуха или тени. Она составляет причину жизни и мысли в том существе, которое она одушевляет. Она независимо и нераздельно владеет личным сознанием и волей своего телесного обладателя в прошлом и настоящем. Она способна покидать тело и переноситься быстро с места на место. Большей частью неосязаемая и невидимая, она обнаруживает также физическую силу и является людям спящим и бодрствующим, преимущественно как фантасм, как призрак, отделенный от тела, но сходный с

48 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

ним. Она способна входить в тела других людей, животных и даже вещей, овладевать ими и влиять на них…

Для понимания расхожих представлений о человеческой душе, или духе, будет полезно обратить внимание на те слова, которые найдены были удобными для выражения их. Дух, или призрак, являющийся спящему или духовидцу, имеет вид тени, и, таким образом, последнее слово вошло в употребление для выражения души. Так, у тасманийцев одно и то же слово обозначает дух и тень… Абипоны употребляют слово “лоакаль” для тени, души, отклика и образа… В понятие о душе, или духе, вкладываются атрибуты и других жизненных проявлений. Так, караибы, связывая пульсацию сердца с духовными существами и признавая, что душа человека, предназначенная для будущей небесной жизни, живет в сердце, вполне логично употребляют одно и то же слово для обозначения “души, жизни и сердца”… Акт дыхания, столь характерный для высших животных при жизни, прекращение которого совпадает так тесно с прекращением этой последней, много раз, и весьма естественно, отождествлялся с самой жизнью или душой…

Западные австралийцы употребляют одно и то же слово “вауг” как “дыхание, дух и душа”… [1, с. 212-215].

С: Чем же тогда понятие души у древних философов отличается от такового в мифологии? А.: Мифология и философия — это два разных типа мировоззрения. Первое многие философы характеризуют как социоантропоморфическое мировоззрение, то есть результат “стихийного перенесения на все мироздание свойств человека и его рода” [2, с. 17]. Для сознания людей, обладающих данным типом мировоззрения, характерны “эмоциональность, образное восприятие мира, ассоциативность и а(до)логич-ность, склонность оживотворять (гилозоизм), одухотворять (аниматизм) мироздание, одушевлять его части (анимизм)” [Там же]. Философия — совершенно иной тип мировоззрения. Вот что пишет об этом историк философии Арсений Николаевич Чанышев.

А.Н. Чанышев: Философия — это мировоззренческое мышление, или мыслящее мировоззрение. Основной вопрос мировоззрения принимает в философии форму основного вопроса философии. Авторитет разума занимает место авторитета традиции. Поиски генетического начала мира дополняются поисками субстрата, субстанции, отчего само гене-

Понятие “душа” в мифологии и философии 49

тическое начало приобретает качественно иной характер… Природа деантропоморфизируется и демифологизируется [Там же, с. 25-26]. А.: Выделю главное, как мне кажется, отличие философии от мифологии: философия стремится обосновать выдвигаемые положения, тогда как мифологемы принимаются на веру. Впрочем, процесс выделения философии из мифологии шел медленно и вначале, как считает тот же Чанышев, можно говорить лишь о “протофилософии”, для которой характерны “еще отсутствие поляризации на материализм и идеализм,… наличие многих образов мифологии, значительных элементов антропоморфизма, пантеизма, отсутствие собственно философской терминологии и связанная с этим иносказательность, представление физических процессов в контексте моральной проблематики…” [Там же, с. 125]. Немудрено поэтому, что протофилософия использует ту же терминологию, что и мифология, но содержание используемого термина “душа” становится иным. Замечу, кстати, что Выготский, о котором мы с тобой уже говорили, всегда протестовал против попыток как-то иначе называть нашу науку, нежели “психологией”, что собственно и значит “наука о душе”. Л.С. Выготский: Мы не хотим быть Иванами, не помнящими родства; мы не страдаем манией величия, думая, что история начинается с нас; мы не хотим получить от истории чистенькое и плоское имя; мы хотим имя, на которое осела пыль веков. В этом мы видим наше историческое право, указание на нашу историческую роль, претензию на осуществление психологии как науки. Мы должны рассматривать себя в связи и в отношении с прежним; даже отрицая его, мы опираемся на него.

Могут сказать: имя это в буквальном смысле неприло-жимо к нашей науке сейчас, оно меняет значение с каждой эпохой. Но укажите хоть одно имя, одно слово, которое не переменило своего значения. Когда мы говорим о синих чернилах или о летном искусстве, разве мы не допускаем логической ошибки? Зато мы верны другой логике — логике языка. Если геометр и сейчас называет свою науку именем, которое означает “землемерие”, то психолог может обозначить свою Анауку именем, которое когда-то значило учение о душе”. Если понятие землемерия узко для геометрии, то когда-то оно было решающим шагом вперед, которому вся наука обязана своим существованием; если теперь

50 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

идея души реакционна, то когда-то она была первой научной гипотезой древнего человека, огромным завоеванием мысли, которому мы обязаны сейчас существованием нашей науки [3, с. 428-429].

А.: Античной протофилософией была ионийская философия, куда входили Милетская школа (Фалес, Анаксимандр, Анаксимен) и Гераклит из Эфеса. Это примерно VI век до нашей эры. Затем следует италийская философия, куда включают Пифагорейский союз и школу элеатов (Ксенофан, Пар-менид, Зенон), а также философия Эмпедокла, объединяющая в себе ионийскую и италийскую традиции. В рамках италийской философии протофилософия становится уже собственно философией…

С: Неужели все это необходимо помнить? И как это ты сам запомнил все эти названия и имена?

А.: Милый мой, это только начало. Кстати, известный психолог Алексей Николаевич Леонтьев любил повторять, что психолог должен развивать в себе профессиональную память… Я помогу тебе. Знаешь ли ты, что такое мнемотехника? С: Нет.

А.: Это специальные приемы для запоминания, в которых используются вспомогательные стимулы, связанные с исходными. С: Ничего не понял.

А.: Вот простейший мнемотехнический прием. Как ты запомнил последовательность цветов спектра?

С: Благодаря фразе: “Каждый охотник желает знать, где сидит фазан”. Беру первые буквы каждого слова этой фразы и получаю первые буквы названия цветов: красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый…

А.: Это как раз и есть те вспомогательные стимулы-средства, благодаря которым ты запомнил исходный материал…

С: А какие стимулы-средства ты будешь использовать в нашем случае?

А.: Это будет мой личный психотехнический прием. Чтобы лучше запомнить имена, которые тебе ничего не говорят, и соответствующие идеи, я предлагаю тебе ближе познакомиться с этими людьми как людьми, которые мучились зачастую теми же проблемами, что и современники наши, в том числе моральными проблемами. Короче: я буду много внимания уделять фактам их личной и научной биографии, не

Представления о душе в досократической философии 51

слишком, может быть, углубляясь в детали их концепций, поскольку в тех или иных курсах ты будешь знакомиться с ними намного полнее… А вот сориентироваться уже сейчас в море философских, а затем и психологических направлений тебе помогут, может быть, наши с тобой беседы… С: Я согласен.

Представления о душе в досократической философии 1. Ионийская традиция

А.: Итак, Милетская школа (Милет — город в Малой Азии). Первый философ, с которого начинают разговор о ней, — это Фалес. Фалес считался одним из “семи мудрецов”, которые осмысляли некоторые философские проблемы в форме еще не собственно философских учений, а афоризмов, близких к народной мудрости. Фалесу приписывают авторство изречения “Познай самого себя”, начертанного над входом в храм Аполлона в Дельфах, которое так любили повторять многие философы. Фалес был первым астрономом и математиком, он предсказал солнечное затмение в 585 году до нашей эры. В свое время имя Фалеса стало прозвищем мудреца вообще. А вот что рассказывают про него другие философы.

Платон: Рассказывают,… что, наблюдая звезды и глядя наверх, Фалес упал в колодец, а какая-то фракиянка — хорошенькая и остроумная служанка — подняла его на смех: он, мол, желает знать то, что на небе, а того, что перед ним и под ногами, не замечает [4, с. 107]. Аристотель: Когда Фалеса, по причине его бедности, укоряли в бесполезности философии, то он, смекнув по наблюдению звезд о будущем [богатом] урожае маслин, еще зимой — благо у него было немного денег — раздал их в задаток за все маслодавильни в Милете и Хиосе. Нанял он их за бесценок, поскольку никто не давал больше, а когда пришла пора и спрос на них внезапно возрос, то стал отдавать их внаем по своему усмотрению и, собрав много денег, показал, что философы при желании легко могут разбогатеть, да только это не то, о чем они заботятся… [Там же].

52 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

А.: А вот что философы говорят об учении о душе у Фа-леса.

Цицерон: Фалес Милетский … считал воду началом всех вещей, а бога — тем умом который все создал из воды [Там же, с. 114].

Аристотель: Фалес … полагал душу двигательным началом, раз он говорил, что [магнесийский] камень [= магнит] имеет душу, так как движет железо… [Там же]. Диоген Лаэртий: Он наделял душой …. даже неодушевленное, заключая …[о всеобщей одушевленности] по магне-сийскому камню [магниту] и янтарю… Началом всех вещей он полагал воду, а космос — одушевленным [живым…] и полным божественных сил [Там же, с. 100-101].

А.: Таким образом, у Фалеса при всей его антимифологической направленности и стихийном материализме существуют элементы идеализма…

С: А что здесь плохого? И вообще, по-моему, пора уже покончить с разделением философии на материализм и идеализм — ведь иногда очень трудно причислить того или иного автора к материалистам или идеалистам.

А: Во-первых, я не говорил, что идеализм — это плохо; во-вторых, материализм и идеализм — противоположные тенденции в философии, которые могут прослеживаться у одного и того же автора, но это не меняет их противоположного характера. И в психологических идеях мыслителя мы можем многое понять, зная его философскую позицию в том или ином вопросе. Так что будем пользоваться этим делением и впредь, если хочешь, как рабочей классификацией идей. С: Тогда я согласен с тобой.

А.: Об ученике Фалеса Анаксимандре мало что известно; однако многие философы подчеркивают материалистический характер его учения.

А. Августин: Преемником Фалеса стал его слушатель Анак-симандр и изменил воззрение на природу вещей. Ибо не из одной вещи (как Фалес, из влаги), но из своих собственных начал, думал он, рождается всякая вещь. Он полагал, что эти начала единичных вещей бесконечны и порождают бесчисленные миры вместе со всем, что только в них возникает; миры же те, как он считал, то разлагаются, то снова рождаются — каждый сообразно своему жизненному веку …,в течение которого он может сохраняться. Но и он также в этом творении вещей не уделил никакой роли божественному уму [Там же, с. 123].

Представления о душе в демократической философии 53

А.: Интересно, что Анаксимандр догадался о том, что жизнь впервые зародилась в воде, а

затем животные, образовавшиеся от первых живых существ, вышли на сушу. Среди них был

и человек, достигший взрослого состояния в брюхе большой рыбы…

А. Августин: Сей [= Анаксимандр] оставил в качестве ученика и преемника Анаксимена,

который все причины вещей видел в бесконечном воздухе, но и богов не отрицал и не

замалчивал; он только полагал, что не ими сотворен воздух, но сами они возникли из воздуха

[Там же, с. 131].

А.: Имеется такое высказывание Анаксимена: “Как душа наша сущая воздухом, скрепляет нас воедино, так дыхание и воздух объемлют весь космос” [Там же, с. 134]. Что привлекает в этих высказываниях о душе у милетцев? Первые попытки научного, то есть объективного и детерминистского, подхода к объяснению души, свободного от мифологических наслоений, где всегда предполагаются сверхъестественные причины тех или иных явлений. Но пойдем дальше. К ионийской философии относят и философа из Эфеса, соседнего с Милетом полиса, Гераклита. С: Это тот, который сказал: “Все течет, все изменяется”?

А.: Не только. От его произведений сохранилось около 130 фрагментов, но они настолько трудны для понимания, что даже современники называли Гераклита “темным философом”. Возможно, эта “загадочность” объясняется тем, что Гераклит, по свидетельству своих современников, невысоко ставил умственные способности своего окружения и “всех презирал” (См. [Там же, с. 176]), а также особенностями стиля Гераклита, широко использовавшего, в отличие от милетцев, мифологизмы [2, с. 133]. Известны язвительные замечания Гераклита в адрес иных философов: “Многознание уму не научает, а не то научило бы Гесиода и Пифагора, равно как и Ксенофана с Гекатеем”… С: Кто это?

А.: Гесиод — древнегреческий поэт, Гекатей — милетский философ, а о Пифагоре и Ксенофане мы поговорим позднее… Послушай же далее Гераклита. Гераклит: Пифагор … занимался собиранием сведений больше всех людей на свете и, понадергав себе эти сочинения, выдал за свою собственную мудрость многознание и мошенничество [4,с. 196].

А.: Но и другие не церемонились с Гераклитом. Живший позднее Сократ так сказал о сочинении Гераклита: “Что по-

54 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

нял — великолепно, чего не понял — думаю, тоже, а впрочем, нужен прямо-таки делосский ныряльщик” [Там же, с. 179]. Так что ивто время дискуссии носили не только сугубо академический характер. В последние годы жизни Гераклит вообще удалился от людей и жил как отшельник в горах. Что же касается его учения, то началом всего Гераклит полагал огонь. Как торжественно звучат его слова: “Этот космос, один и тот же для всех, не создал никто из богов, никто из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живой огонь, мерно возгорающийся, мерно угасающий” [Там же, с. 217]. Итак, Вселенная не сотворена и вечна, но она не нечто безжизненное, куда движение нужно привнести извне (эта точка зрения будет весьма распространена впоследствии), она несет в себе свое движение, свой “логос”. С: Что такое “логос”?

А.: Очень трудно ответить на этот вопрос. Уже в древности это слово имело в греческом языке более двадцати различных значений и среди них такие, как: “слово”, “рассказ”, “разумное слово”, “математическое отношение двух величин” и другие [5, с. 19]. У Гераклита логос означает “меру”, объективный диалектический закон, управляющий мирозданием. Материя и движение, таким образом, неотделимы друг от друга. Эта неотделимость вещественно-материального и закономерно-разумного аспектов мироздания переносится и на человеческую душу. В вещественном плане она представляет собой огненное начало, к которому может примешиваться “влажное начало”. Душа тем лучше, чем более она огненна, а вот у пьяных и чувственно развращенных людей она, наоборот, влажна. “Не к добру людям исполнение их желаний, — замечает по этому поводу Гераклит [4, с. 234]. -Лучшие люди одно предпочитают всему: вечную славу — бренным вещам, а большинство обжирается как скоты” [Там же, с. 244]. Источник движения и изменения души — в ней самой; душа неисчерпаема в своих свойствах.

Гераклит: Границ души тебе не отыскать, по какому бы пути [= в каком бы направлении] ты ни пошел: столь глубока ее мера [= объем, логос] [Там же, с.231].

А.: Значительную роль в диалектике Гераклита играет учение о борьбе противоположностей как источнике движения; многие поздние комментаторы Гераклита располагают фрагменты, посвященные этой проблеме, в виде стихотворных строк:

Представления о душе в демократической философии 55

Война —

отец всего, царь всего;

одних она выявила богами, других — людьми,

одних она сделала рабами, других — свободными.

Следует знать,

что война всеобща,

что справедливость — борьба,

что все возникает через борьбу

и по необходимости [6, с. 69].

Противоположности играют значительную роль и в психической жизни человека; переживание того или иного чувства или состояния усиливает затем восприятие противоположного ему.

Гераклит: Болезнь делает приятным и благим здоровье, голод — сытость, усталость — отдых [4, с. 214].

А.: Познание собственной души Гераклит считал одним из достойных занятий человека. Любимым его изречением было “Познай самого себя” (“Я искал самого себя” — это его вариант данного выражения) (См. [Там же, с. 194]). Впрочем, как я уже говорил, и в учении о душе у Гераклита много элементов мифологии, так что некоторые философы вообще не считают его учение собственно философией (например Алексей Федорович Лосев, известный историк философии), тогда как другие против этого (См. [6, с. 70-76]). Относительно души отзвуки мифологии можно найти в следующих высказываниях Гераклита: “Чем доблестней смерть, тем лучше удел выпадает на долю [умерших]”, “Людей после смерти ожидает то, чего они не чают и не воображают”, “Души обоняют в Аиде”, “Человеческая натура не обладает разумом, а божественная обладает” [4, с. 244, 235, 234, 241]и других. Позднейшим материалистическим учениям будут более близки идеи Гераклита о мире — движущемся огне, тогда как идеалистическим — мифология Гераклита… Но пойдем далее. 2. Италийская традиция

С: Ты, кажется, говорил еще об италийской философии?

56 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

А.: Да, то есть философии, распространенной в полисах Южной Италии и Сицилии. Это уже более позднее время — уже ближе к V веку до нашей эры. Сюда относится, прежде всего, философия Пифагорейского союза, об основателе которого — Пифагоре — мы практически ничего не знаем. Объясняется это во многом тем, что философская школа Пифагора— не столько собственно научная школа, сколько “религиозно-этическое братство — нечто вроде монашеского ордена, члены которого обязывались вести “пифагорейский образ жизни”, включавший наряду с целой системой аскетических предписаний и табу также обязательства по проведению научных исследований” [5, с. 13]. При этом ничего из найденного в этих исследованиях не разрешалось предавать огласке; все достижения школы приписывались Пифагору как ее основоположнику. Один Эмпедокл, будучи членом Пифагорейского союза, решился разгласить какие-то его идеи, за что и был изгнан из него с позором. С: А “пифагоровы штаны”, то есть теорема Пифагора, действительно Пифагорова? А.: Мы достоверно не знаем этого. Зато знаем множество различных легенд и слухов о Пифагоре. Вот что рассказывают про него.

Диоген Лаэртий: Приехав в Италию, он соорудил себе комнатушку под землей и наказал матери записывать на дощечке все происходящее, отмечая при этом время [событий], а затем спускать ему [эти заметки], доколе он не вернется [на землю]. Мать сделала, как он сказал. А Пифагор некоторое время спустя вернулся наверх тощий как скелет, пришел в народное собрание и объявил, что прибыл из Аида, причем зачитал им все, что произошло [за время его отсутствия]. Те были так взволнованы сказанным, что заплакали, зарыдали и уверовали, что Пифагор прямо-таки божественное существо. Дело кончилось тем, что они доверили ему своих жен, чтобы те научились кое-чему из его учений, и их прозвали пифагоричками… [4, с. 139].

С: И что, тогда действительно были женщины-философы?

А.: Да. Особенно стала известна некая Теано, которая, по некоторым легендам, стала женой самого Пифагора. Учение Пифагора о душе очень близко учению орфиков — последователей религиозного предфилософского учения, которые верили в метемпсихоз — переселение душ, то есть более

Представления о душе в демократической философии 57

раннему по времени учению, и, с другой стороны, столь же близко последующим идеям Платона о душе, о которых мы будем говорить позже. Сам Пифагор рассказывал о своих прошлых жизнях, прожитых его душой в других телах (См. [4, с. 142]). Еще Пифагор говорил, что в основе всего лежит число и что душа есть гармония, то есть то же числовое соотношение. Честно говоря, мне лично интереснее читать комментарии современников и позднейших философов о пифагорейском образе жизни, которые, я думаю, и для тебя будут интересны.

А.Н. Чанышев: Пифагорейский образ жизни опирался на иерархию ценностей. На первое место в жизни пифагорейцы ставили прекрасное и благопристойное, на второе — выгодное и полезное, на третье — приятное. К прекрасному и благопристойному пифагорейцы относили и науку.

Устав Пифагорейского союза определял условия приема в союз и образ жизни его членов. В союз принимались лица обоего пола (разумеется, только свободные), выдержавшие многолетнюю проверку своих умственных и нравственных качеств. Собственность была общей, при вступлении в союз все сдавали свою собственность особым экономам… Пифагорейцы вставали до восхода Солнца. Проснувшись, они проделывали мнемонические упражнения…

А.: Помнишь, что такое мнемотехника? Вон когда она уже была! А.Н. Чанышев: Затем шли на берег моря встречать восход Солнца. Затем обдумывали предстоящие дела, делали гимнастику, трудились. Вечером они совершали совместное купание, после чего вместе ужинали и совершали возлияние богам. Затем было общее чтение. Перед сном пифагореец давал себе отчет в прошедшем дне: “И нельзя было принять очами спокойными сна, пока трижды не продумаешь прошедший день: как я его прожил? что я сделал? какой долг мой остался невыполненным?” [2, с 141].

А.: Чанышев подчеркивает далее, что в основе пифагорейской этики лежало требование победы над страстями, подчинения старшим, культ дружбы и товарищества, почитание Пифагора. Приемы психотерапии занимали также немаловажное место в деятельности союза. Пифагорейцы уделяли внимание и проблемам медицины (известный врач древности, Алкмеон из Кротона, который едва ли не впервые в истории сказал, что орган души — головной мозг, и открыл зри-

Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

тельные нервы, также входил в Пифагорейский союз). Они, наконец, занимались и развитием психических функций, главным образом памяти и внимания. С: Своеобразная педагогическая система, не так ли?

А.: Пожалуй, это и прообраз научной школы как тесно сплоченного коллектива единомышленников, в котором существуют не только благоприятные производственные, но и личные взаимоотношения. Нам бы побольше таких школ! С: А кто еще относится к италийской философии?

А.: Школа элеатов, то есть философов полиса Элея. О первом из них, Ксенофане, известно, что он прожил около 90 лет, писал стихи — одно из них привлекло к себе внимание Пушкина (См. [5, с. 18]) — и был довольно остер на язык. В одном из сатирических стихотворений Ксенофан, высмеивая учение пифагорейцев о метемпсихозе, писал (имея в виду Пифагора):

Шел, говорят, он однажды, и видит — щенка избивают. Жалостью схваченный, он слово такое изрек: “Стой! Перестань его бить! В бедняге умершего друга Душу я опознал, визгу внимая ее” [4, с. 170-171].

Сам Ксенофан считал, что боги, о которых говорят греки, есть плод творческого воображения людей: зфиопы пишут своих богов черными и с приплюснутыми носами, фракийцы — рыжими и голубоглазыми (См. [Там же, с. 172]). А вот если бы имели руки быки или кони, то они бы рисовали своих богов быками или конями. Нет, Ксенофан не отрицал бога, но это единый бог, …меж богов и людей величайший, Не похожий на смертных ни обликом, ни сознаньем [4, с.172].

Этот бог Ксенофана неподвижен и правит миром лишь одной силой своей мысли. В Элейской школе вообще отрицали движение и развитие, в отличие от Гераклита. Поэтому элеатов называли первыми метафизиками. С: Как же они доказывали это отсутствие движения?

А.: Хороший вопрос и, главное, вовремя поставленный, потому что именно в Элейской школе мы впервые в истории

Представления о душе в досократической философии 59

философии встречаемся с доказательством как таковым, до этого философы опирались

больше на аналогии и метафоры (См. [2, с. 152]). Попытки доказательства мы находим у

Парменида. По сообщениям Платона, будучи молодым, Сократ слушал Парменида (См. [4, с.

275]). Возможно, что приемы “сократических диалогов” имеют своим истоком беседы

Парменида с его учениками и слушателями. А вот доказательства основных положений

философии Парменида, на мой взгляд, доказательствами не являются. Сначала. Парменид

пытается доказать, что небытие не существует, потому что оно “немыслимо” (его нельзя

помыслить). Для Парменида предмет мысли и мысль о предмете тождественны. Раз нет

небытия, то тогда бытие должно быть только единым и неподвижным, ведь тогда ничто не

может разделить бытие на части и ничто не может исчезнуть и ничто не может возникнуть.

Стало быть, в мире все неизменно.

С: Действительно, это не доказательства.

А.:А что ты скажешь на это: покоится ли летящая стрела?

С: В каком смысле? Она же движется?

А: А вот третий представитель Элейской школы, Зенон, утверждал, что покоится. С: Как так?

А.: Давай будем рассуждать, как Зенон. В каждый данный момент времени стрела занимает какое-то особое место, так? С: Так.

А.: В следующее мгновение она будет занимать какое-то другое место? С: Да.

А.: Занимая этот отрезок пространства, стрела в этом месте покоится? С: Похоже, что так.

А.: Значит, в сумме мы получаем сумму состояний покоя? С: Да.

А.: Так можем ли мы из суммы состояний покоя вывести состояние движения? По Зенону,

нет. Значит, движения нет.

С: Что-то здесь не так, но не пойму, что именно.

А.: Подумай на досуге над этой апорией — так назывались эти умозаключения Зенона, которые буквально ставили в тупик (апория так и переводится — безвыходное положе-

60 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

ние) его слушателей. Рассуждения Зенона — это первые в истории философии строго

логические доказательства, и не случайно его апории до сих пор используются в различных

пособиях по логике. Я думаю, что не меньший интерес они должны вызывать у психологов,

занимающихся психологией мышления.

3. Эмпедокл и Анаксагор

С: Кажется, кто-то из названных тобой философов соединил в своем творчестве ионийскую и италийскую традиции?

А.: Верно. Это был Эмпедокл. Про него ходят легенды такого рода. Желая, чтобы соотечественники считали его богом, он якобы прыгнул в жерло вулкана Этны. Узнали об этом позже, когда из кратера вулкана выбросило его башмак (См. [4, с. 333-334]). Но про Эмпедокла рассказывают и другое. Когда однажды на город обрушился ураган, он ослабил ветры благодаря тому, что окружил город ослиными шкурами (См. [Там же, с. 335]). В другой раз он очистил воды зараженной реки за счет вод двух соседних рек, и мор прекратился. За это, собственно, соотечественники и стали считать его богом. Для нас, психологов, особенно интересно, естественно, учение Эмпедокла о душе. Во-первых, Эмпедокл считал, что душа локализована не в голове или грудной клетке, а в крови (См. [4, с. 361]). Во-вторых, он не видит различия между душой и умом (нусом, разумом, интеллектом), которое будет проведено впоследствии, и поэтому считает, как отмечают его комментаторы, что и у растений, и у животных тоже имеется ум и понимание (См. [4, с. 386, 394]). В-третьих, Эмпедокл много внимания уделяет изучению механизмов чувственного познания. Основной принцип Эмпедокла — “подобное познается подобным”. Вот что говорит об учении Эмпедокла позднейший комментатор его текстов Теофраст. Теофраст: Эмпедокл обо всех ощущениях полагает одинаково, а именно: он утверждает, что ощущение происходит благодаря подогнанности [прилаженности] [объектов ощущения] к порам каждого [органа чувств]. Потому-то одни [из органов чувств] и не могут различить объекты других, так как у одних поры слишком широки, у других слишком узки

Представления о душе в демократической философии 61

по сравнению с воспринимаемым объектом, так что одни объекты проникают [в поры] с легкостью, не задевая их, а другие вовсе не могут войти [Там же, с. 373]. А.: Удовольствие возникает в случае встречи с “подобным” объектом, неудовольствие — когда нечто действует на неподобное ему. Интересно, что исследуя строение уха, Эмпедокл, как считается, открыл ушной лабиринт (См. [5, с. 30]). И вот при таком вполне материалистическом воззрении на душу у Эмпедокла встречаются совершенно иные, с нашей точки зрения, даже противоположные этим идеи. Не случайно он был одно время членом Пифагорейского союза. Вполне в духе учения пифагорейцев Эмпедокл неоднократно говорит о метемпсихозе, вспоминая, как и Пифагор, свои прошлые жизни, говорит о том, что “души мудрых становятся богами” [4, с. 412], иные души в земной жизни несут наказание за убийство, вкушение плоти и каннибализм, а тело Эмпедокл называет “землей, в которую облачен человек”, то есть своего рода темницей. Сам же Эмпедокл не видел в этом никакого противоречия, полагая, видимо, что оба рассмотренные выше учения просто относятся к разным областям (См. [5, с. 30]). И действительно, в последующем эти две разные области идей будут разрабатываться философами двух противоположных направлений: представители материалистических учений будут все свое внимание уделять прежде всего натурфилософским вопросам и стремиться к естественному объяснению свойств души, идеалисты же, справедливо полагая, что морально-этические нормы поведения человека вряд ли могут быть объяснены натурфилософскими построениями, все свое внимание будут уделять обоснованию неестественного — или сверхъестественного — происхождения этих норм. Это особенно отчетливо обнаружится, когда мы будем говорить о противостоянии величайших философов Древней Греции Демокрита и Платона, которые творили уже в так называемую эпоху классики (V—IV века до нашей эры). С: Я чувствую, мы до них не доберемся.

А.: Осталось всего ничего: из досократиков мы поговорим еще об Анаксагоре. По легендам, Анаксагор был первым профессиональным ученым, целиком посвятившим себя науке, в отличие от других философов, которые были поэтами, государственными деятелями, то есть наука не была их единственным занятием (См. [7, с. 20]). В молодости он любил

62 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

наблюдать за небесными явлениями с вершины мыса, и когда его однажды спросили: “Для чего следует родиться на свет?”, Анаксагор, почти как две тысячи с лишним лет спустя Иммануил Кант, ответил: “Чтобы созерцать небо и устройство всего космоса” [Там же, с. 15]. Вот что о нем сообщают исследователи и комментаторы его творчества. Диоген Лаэртий: Он отличался не только знатностью рода и богатством, но и высокомудрием, поскольку отказался от наследственного имения в пользу родственников… Страдавшему от того, что умирает на чужбине, он сказал: “Спуск в Аид отовсюду одинаков”… Поговаривали, что он враждебно относился к Демокриту после того, как ему не удалось войти в круг его собеседников. Наконец он уехал в Лампсак, где и умер. На вопрос городских властей, какое его желание исполнить, он ответил: “Пусть в месяц моей смерти детей ежегодно отпускают на каникулы”, — и обычай этот соблюдается по сей день [4, с. 505­507].

И.Д. Рожанский: Его быт отличался скромностью и простотой… Кроме того, он был неизменно серьезен (по словам одного источника, его никогда не видели ни смеющимся, ни улыбающимся) и, по-видимому, не отличался особой общительностью — свойство, объясняющее, почему, живя в одном городе с Сократом, он никогда с ним не беседовал [7, с. 21-22].

А.: Анаксагор входил в так называемый кружок Перикла (ты, конечно, знаешь этого правителя Афин, при котором наблюдался высочайший расцвет культуры и искусства). Современники отмечали значительное влияние Анаксагора на образ мыслей Перикла. Но впоследствии враги Перикла обвинили Анаксагора в безбожии, и он был вынужден покинуть Афины; по одной из легенд, он покончил жизнь самоубийством. Его называли “Умом” не только за выдающиеся умственные способности, но и за то, что он “считал [началами] материю и всеконтролирующий Ум” [4, с. 507]. С: Что это за Ум?

А.: Анаксагор считал, что должно быть какое-то начало, которое движет и управляет миром — иначе, по его мнению, невозможно понять порядок во Вселенной. Ум (нус, по-гречески) не только правит миром, но одновременно и познает его. По сообщению Платона, идея об уме как организующем материю начале пришлась по душе Сократу.

Представления о душе в досократической философии 63

Сократ: Однажды я услышал, как кто-то читал [вслух] из книги Анаксагора …и толковал о том, что-де устроитель и причина всех вещей — Ум. Я пришел в восторг от этого объяснения и решил, что тут что-то есть, в этом утверждении, что Ум — причина всех вещей, и подумал: если это так, то уж Ум-то, взявшись устраивать, должен устраивать все и располагать всякую вещь наилучшим образом исходя из принципа наивысшего блага… [4, с. 518]. А.: Но вскоре Сократ разочаровался в Анаксагоре, потому что увидел, “что умом он не пользуется вовсе и не указывает настоящих причин упорядоченности вещей, а ссылается на всякие там воздухи, эфиры, воды и множество других нелепых вещей” [Там же]. Таким образом, Анаксагор склонен искать опять-таки естественные причины явлений, а Ум у него как причина появляется тогда, когда эта естественная причина неизвестна. Если Ум — движущее начало всей Вселенной, которая, как полагал Анаксагор, состоит из качественно различных “семян” (то есть мельчайших частиц различных веществ), то душа — принцип движения живых существ. Эту идею Анаксагора высоко оценил Аристотель (См. [4, с. 528-529]). Однако разум человека, как подчеркивают исследователи творчества Анаксагора, не имеет никакого отношения к Нусу. Наличие разума у человека и элементов разума у животных объясняется Анаксагором все теми же естественными причинами (См. [7, с. 113]). Человек потому мудрейшее существо, говорил он, потому что ему достались руки. Анаксагор считал также, что животные имеют “деятельный разум” (наглядно-действенное мышление, сенсомоторный интеллект, как бы мы сейчас сказали), но не обладают речевым разумом (См. [4,с. 529]). В противоположность Эмпедоклу, он говорил, что подобное не может познаваться подобным, ибо, например, при одинаковой температуре тела и предмета мы не воспринимаем его как “холодный” или “теплый”, но ощущаем предмет как “теплый” при холодной руке и как “холодный”, если ощупывающая его рука горяча. Многие из этих идей были развиты затем в психологии. Ну, а теперь - Демокрит и Сократ, а затем и Платон.

64 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

Три жизни философов 1. Демокрит

С: А что интересного у Демокрита? Все состоит из атомов, они движутся — сплошная физика. Давай сначала о Сократе.

А.: И это все, что ты знаешь о Демокрите? Немного. Но сначала, по традиции, поговорим о нем как о человеке: может быть, твое предубеждение против него рассеется. Я думаю, он был не менее интересным человеком, чем Сократ.

Демокрит родился в древнегреческом полисе Абдеры, жители которого в древности считались простофилями и дураками (слово “абдерит” было символом ограниченности в то время) (См. [8, с. 15]). Но, может быть, это сыграло свою роль в судьбе Демокрита: его сограждане не обвинили его в безбожии, как сограждане Сократа, они сочли его просто сумасшедшим. Существовал роман о взаимоотношениях Демокрита и Гиппократа, знаменитейшего врача V века до нашей эры, написанный неизвестным автором. Вот что там говорилось по поводу последних лет жизни Демокрита.

Жители Абдер посылают письмо Гиппократу, в котором было следующее: “Гиппократ, величайшая опасность угрожает ныне нашему городу. Опасность грозит одному из наших граждан, в котором наш город видел свою вечную славу в настоящем и будущем. Поистине, о боги, теперь он не будет [никому] внушать зависть, столь сильно он заболел от великой мудрости, которой он обладает…” [8, с. 32]. Речь шла, конечно же, о Демокрите. Гиппократ спешит в Абдеры, заранее отказываясь от денег, которые обещали ему жители Абдер за лечение Демокрита. Со слезами на глазах проводили жители Абдер Гиппократа к Демокриту. Демокрит “сидел один …на каменной скамье …и держал весьма бережно книгу на своих коленях, несколько других книг были разбросаны направо и налево. И рядом лежало в куче множество вскрытых трупов животных. Демокрит то, склонившись, писал, то останавливался, делая продолжительный перерыв, и в это время обдумывал. Затем, спустя немного времени, он вставал, прогуливался, исследовал внутренности животных, откладывал их в сторону, возвращался назад и снова садился” [8, с. 34]. Гиппократ сразу же понял, что Демокрит просто

занят научными изысканиями. Затем в романе следует рассказ о переписке двух этих великих людей, причем имеется указание на то, что Демокрит являлся автором ряда медицинских произведений.

К сожалению, до нашего времени сохранилось лишь небольшое число фрагментов Демокрита. Поговаривают, что произведения Демокрита были специально уничтожены представителями противоположного лагеря — идеалистами, возможно, Платоном. Впрочем, по мнению Алексея Федоровича Лосева, такой поступок совершенно лишен смысла (ведь произведения Демокрита уже были широко известны) и представляется невероятным (См. [9, с. 26; 34, с. 54]). Однако вот что говорит об этой истории Диоген Лаэртский. С: Ты сказал Лаэртский, а не Лаэртий, как раньше?

А.: В русском языке существует, по крайней мере, три разных варианта написания имени этого древнего философа.

Диоген Лаэртский: Аристоксен в “Исторических записках” сообщает, что Платон хотел сжечь все сочинения Демокрита, какие только мог собрать, но пифагорейцы Амикл и Клиний помешали ему, указав, что это бесполезно: книги его уже у многих на руках. И неудивительно: ведь Платон, упоминая почти всех древних философов, Демокрита не упоминает нигде, даже там, где надо было бы возражать ему; ясно, что он понимал: спорить ему предстояло с лучшим из философов [10, с. 371-372]. С: Что же еще известно о Демокрите?

А.: Он был из богатой и знатной семьи абдеритов. Когда персидский царь Ксеркс шел походом на Грецию, Абдеры заключили союз с персами. В награду за гостеприимство Ксеркс оставил в качестве домашних воспитателей детей знатных абдеритов нескольких персидских жрецов-магов и вавилонских халдеев, и, таким образом, Демокрит получил в том числе “восточное” образование. С греческой философией его познакомил его непосредственный учитель Левкипп, о котором имеется довольно мало сведений. Аристотель и затем многие последующие философы писали о едином атомистическом учении Левкиппа-Демокрита. Их объединяли не только общие взгляды на природу; многие современники философов неоднократно подчеркивают демократизм обоих философов, ненависть к восточным деспотиям (См. [8, с. 21-22]). Демокрит с уважением относился и к физическому труду, считая, что даже раб при соответствующем обучении мо-3 Е. Е. Соколова

66 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

жет стать выдающимся философом. Существуют легенды о том, что он выкупил за десять тысяч драхм раба Диагора, увидев его хорошие способности, и сделал его своим учеником… Отцовское наследство он потратил на многочисленные путешествия, во время которых Демокрит познавал мудрость, нравы и обычаи других народов, и за это едва ли не был приговорен абдерским судом к изгнанию из Абдер, но затем был оправдан, ибо приобретенное за время путешествий оказалось значительнее богатства. Говорят, что прозвищем Демокрита была “Мудрость”.

Как тебе известно, наверное, Демокрит был материалистом и атеистом. Он постоянно занимался анатомированием трупов животных, одно время даже проживал на кладбище (См. [10, с. 371]). Однажды, когда “какие-то юноши, — рассказывает сатирик II века н.э. Лукиан, — захотели попугать его ради шутки и, нарядившись покойниками, надев черное платье и личины, изображающие черепа, окружили его, и стали плясать вокруг него плотной толпой, то он не только не испугался их представления, но и не взглянул на них, а сказал, продолжая писать: “Перестаньте дурачиться”. Так твердо он был убежден в том, что души, оказавшиеся вне тела, — ничто” (Цит. по [8, с. 137]).

И смерть Демокрита, я думаю, не менее славна, чем смерть Сократа, хотя она и другого рода. По свидетельству многих современников, Демокрит жил очень долго — более 90 или даже 100 лет, как он сам говорил, благодаря физическим упражнениям и умеренности. Но в конце жизни, из-за старости и, возможно, из-за того, что лишился зрения, Демокрит не захотел больше жить и решил ежедневно уменьшать порции пищи. Но почувствовав, что он может умереть в праздник, чтобы не испортить его окружающим, он искусственно продлил себе жизнь на несколько дней, вдыхая пары от меда или, по другой версии, от горячих хлебов (См. [8, с. 85-86]). Вот как распорядилась судьба! Демокрит был гораздо более, чем его современник Сократ, “безбожником”, а все-таки чашу с цикутой пришлось выпить Сократу, тогда как Демокрит был похоронен с почетом за счет полиса (семьей Демокрит так и не обзавелся).

С: Скажи, а встречался ли Демокрит с самим Сократом? А.: Вот что говорит об этом Диоген Лаэртский.

Диоген Лаэртский: Демокрит побывал и в Афинах, но не заботился, чтобы его узнали, потому что презирал славу; и

он знал Сократа, а Сократ его не знал. В самом деле, вот его слова: “Я пришел в Афины, и ни один человек меня не знал” [10, с. 370].

А.: Но, я думаю, главный интерес представляет для нас полемика этих крупных философов друг с другом, точнее, полемика Демокрита и Платона, ближайшего ученика Сократа, которую обнаруживаешь, читая диалоги Платона. Но о ней мы поговорим после знакомства с биографией Сократа. Ты, конечно, знаешь о ней? 2. Сократ

С: Немного. Я знаю, что Сократ был приговорен за что-то афинским судом к смерти и сам выпил чашу с ядом, тогда как его друзья неоднократно предлагали ему бежать! Вот это мужественный человек!

А.: Но самое главное, для Сократа такой поступок прямо вытекал из его философских взглядов, из его мировоззренческой позиции. С: О ней-то как разя очень мало знаю.

А.: Давай сначала поговорим о нем как о личности. Сократ был сыном каменотеса и повитухи, по-современному — акушерки. Когда он родился, отец, по обычаю, обратился к оракулу с вопросом, как ему воспитывать сына. Оракул отвечал, что сын уже имеет в себе некоего учителя, некий “голос”, или демон, как потом определял его сам Сократ, который будет руководить поступками Сократа, причем отвращать его от всех дурных поступков. Сократ получил надлежащее образование, но главным его учителем стала ненасытная жажда знаний о человеке, о человеческой душе, о человеческом познании и поведении, анео природе, которая была основным объектом изучения предшествующих Сократу натурфилософов. Интересно то, что в молодости Сократ, наоборот, увлекался как раз натурфилософией, но затем разочаровался в ней, по свидетельству Платона (См. [И, с. 65­67]), поскольку она не могла дать ответы на мучающие его вопросы о причинах поведения человека, которые, как тогда уже чувствовал Сократ, вряд ли могут быть объяснены с помощью натурфилософских схем. Не помогло ему и знакомство с философией Анаксагора, как это мы уже говорили раньше. Сократ находит свой собственный путь в философии.

68 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

Вообще связь между его убеждениями и образом жизни чрезвычайно тесная. Представь себе, ходил по улицам Афин в одном и том же ветхом плаще летом и зимой босиком некий субъект, который казался многим, кто его не знал, поначалу немного туповатым, потому что вместо того, чтобы что-то утверждать, задавал и задавал собеседнику вопросы. Но как-то так получалось, что, отвечая на эти вопросы, его собеседник, в конце концов, сам безнадежно запутывался, потому что эти вопросы вдруг высвечивали все слабые места его, казалось бы, твердых построений. Вот как об этом говорит один из его собеседников Менон из одноименного диалога Платона.

Менон: Я, Сократ, еще до встречи с тобой слыхал, будто ты только и делаешь, что сам путаешься и людей путаешь. И сейчас, по-моему, ты меня заколдовал и до того заговорил, что в голове у меня полная путаница. А еще, по-моему, если можно пошутить, ты очень похож и видом, и всем на плоского морского ската: он ведь всякого, кто к нему приблизится и прикоснется, приводит в оцепенение, а ты сейчас, мне кажется, сделал со мной то же самое — я оцепенел. У меня, в самом деле, и душа оцепенела, и язык отнялся: не знаю, как тебе и отвечать. Ведь я тысячу раз говорил о добродетели на все лады разным людям, и очень хорошо, как мне казалось, а сейчас я даже не могу сказать, что она вообще такое. Ты, я думаю, прав, что никуда не выезжаешь отсюда и не плывешь на чужбину: если бы ты стал делать то же самое в другом государстве, то тебя, чужеземца, немедля схватили бы как колдуна [12, с. 587].

А.: Целью таких диалогов Сократа было не стремление поставить собеседника в тупик, а поиск истины. Ради этого поиска истины Сократ бы готов пожертвовать всем на свете. Сократ: Благодаря этой работе у меня не было досуга сделать что-нибудь достойное упоминания ни для города, ни для домашнего дела, но через эту службу богу пребываю я в крайней бедности [13, с. 76].

А.: Действительно, Сократ принципиально отвергал стремление к богатству и роскоши, но благодаря этой его установке и вся его семья жила в крайней бедности. И до нашего времени дошли предания о сварливости его жены Ксантиппы, которая, я думаю, во многом объяснялась столь сложными условиями жизни семьи (Сократ женился даже по

нынешним меркам довольно поздно — после сорока лет — ик моменту его гибели у него было трое детей, из которых двое совсем маленькие). Вот какие истории рассказывает о Сократе Диоген Лаэртский.

Диоген Лаэртский: Однажды Ксантиппа сперва разругала его, а потом окатила водой. “Так я и говорил, — промолвил он, — у Ксантиппы сперва гром, а потом дождь”. Алкивиад твердил ему, что ругань Ксантиппы непереносима; он ответил: “А я к ней привык, как к вечному скрипу колеса. Переносишь ведь ты гусиный гогот?” — “Но от гусей я получаю яйца и птенцов к столу”, — сказал Алкивиад. “А Ксантиппа рожает мне детей”, — отвечал Сократ. Однажды среди рынка она стала рвать на нем плащ; друзья советовали ему защищаться кулаками, но он ответил: “Зачем? Чтобы мы лупили друг друга, а вы покрикивали: “Так ее, Сократ! Так его, Ксантиппа!”?” Он говорил, что сварливая жена для него — то же, что норовистые кони для наездников: “Как они, одолев норовистых, легко справляются с остальными, так ияна Ксантиппе учусь обхождению с другими людьми” [10, с. 115]. А.: Впрочем, по некоторым сведениям, у Сократа была еще одна жена — Мирто, но за подробностями я отсылаю тебя к книгам о Сократе (См., например, [14]). С: Как же случилось, что Сократ был осужден? А.: Зависть, мой милый. Еще раз обратимся к Диогену Лаэртскому. Диоген Лаэртский: Ему до крайности завидовали, — тем более, что он часто обличал в неразумии тех, кто много думал о себе. Так обошелся он с Анитом, о чем свидетельствует Платон в “Меноне”; а тот, не вынесши его насмешек, сперва натравил на него Аристофана с товарищами…

А.: Известный древнегреческий драматург Аристофан высмеял Сократа в одной из своих комедий “Облака”…

Диоген Лаэртский: А потом уговорил и Мелета подать на него в суд за нечестие и развращение юношества… Клятвенное заявление перед судом было такое…: “Заявление подал и клятву принес Мелет, сын Мелета из Питфа, против Сократа, сына Софрониска из Алопеки: Сократ повинен в том, что не чтит богов, которых чтит город, а вводит новые божества, и повинен в том, что развращает юношество; а наказание за то-смерть” [10, с. 115­116].

А.: Самое главное, что Сократ мешал очень многим. Своим образом жизни он противоречил стремлениям как прави-

70 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

телей Афин, так и отдельных его граждан к обогащению, антизаконным махинациям и прочим таким вещам. Он смущал умы: вот почему один из правителей поставил в качестве условия освобождения Сократа требование “вовсе не вести бесед с молодыми людьми” (См. [14, с. 77]). Но Сократ на это не согласился. И вот в тюрьме в присутствии многочисленных учеников Сократ сам выпивает чашу с цикутой, отказавшись и от побега, который был подготовлен его друзьями. Жизнь свою и благополучие своей семьи он принес в жертву Истине. Все подробности последних часов жизни Сократа описаны Платоном в его диалоге “Федон”, я не рискую тягаться с этим великим произведением и потому умолкаю (См. [И]). С: Скажи, что же позволило ему быть столь мужественным перед лицом смерти? 3. Платон

А.: Чтобы понять это, надо познакомиться с его учением, но это мы сделаем после знакомства с биографией самого талантливого ученика Сократа Платона. Вообще говоря, имена Сократа и Платона трудно отделить друг от друга. До сих пор философы спорят о том, сколько в произведениях Платона собственно сократовских, а сколько — платоновских идей. Итак, Платон. Собственно, это не его настоящее имя, а прозвище. Настоящее его имя Аристокл, а прозвище Платон он получил, видимо, за крепкое телосложение (“платос” по-древнегречески — широта, или ширина). Сначала Платон обучался музыке и живописи и даже писал довольно неплохие стихи, но после встречи с Сократом он сжег свои произведения и навсегда отдался философии (впрочем, до нас дошло несколько его стихотворений). Платон был хорошо знаком с учениями Гераклита, Парменида и пифагорейцев; особенно много параллелей можно найти в его творчестве с орфико-пифагорейским мифом о метемпсихозе. Вместе с тем, как ни странно, Платон, как подчеркивает, например, Лосев, воспринял многое у Демокрита. Например, Демокрит свои атомы называл “идеями”, Платон же отнюдь не чуждался термина “атом” (См. [9, с. 10]). Но более подробно ты узнаешь об этом позже. Есть одна красивая легенда (а может быть, дос­товерное предание) об обстоятельствах знакомства Сократа с Платоном. Диоген Лаэртский: Рассказывают, что Сократу однажды приснился сон, будто он держал на коленях лебеденка, а тот вдруг покрылся перьями и взлетел с дивным криком; а на следующий день он встретил Платона и сказал, что это и есть его лебедь [10, с. 151]. А.: После смерти Сократа (а Платон был его учеником восемь или девять лет) Платон отправляется путешествовать, но первое пребывание его в Сицилии едва не стало для него трагическим: он вступил в дружеские отношения с родственником тирана Сиракуз, а последний, за что-то разгневавшись на Платона, велел продать его в рабство, что и было сделано. Один из его знакомых купил Платона и тут же отпустил на свободу, отказавшись от денег, которые предлагали ему друзья Платона. На эти деньги друзей Платон и основал знаменитую философскую школу — Академию, которая просуществовала практически тысячелетие. Были еще поездки Платона все на ту же Сицилию, которые опять-таки едва не кончились для него трагически, потому что философ все еще надеялся на “силу красноречивого слова и на возможность философского преобразования жизни” [9, с. 29], но эти его надежды как-то повлиять на образ мыслей и действий тирана Сиракуз оказались тщетными (См. [34], с. 54-66). С: А дальше?

Основные темы “диалогов” Демокрита и Платона 1. Бытие: атомы или идеи

А.: А дальше мы обратимся к творчеству Платона. Мы будем идти следующим путем: будем

сравнивать между собой основные положения учения о душе Демокрита, представителя

материалистической тенденции в древнегреческой философии, и Платона, представителя

идеалистической тенденции. Сначала разберем некоторые общефилософские положения

Демокрита и Платона относительно мира в целом, без чего невозможно понять их учения о

душе.

Согласно Демокриту, мир есть движущаяся материя, бесчисленное множество движущихся в пустоте атомов, и все

72 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

вещи состоят из них. “Ничто не возникает из ничего”, то есть Вселенная несотворима и неуничтожима, хотя отдельные миры могут возникать и погибать. Учение Демокрита о множестве миров, существующих во Вселенной, является предвосхищением идей гораздо более позднего времени — идей Джордано Бруно (См. [8, с. 58]). Все во Вселенной подчинено не каким-либо сверхъестественным силам, а закону необходимости (Ананке, как говорили древние). Необходимость есть бесчисленная цепь причинно-следственных отношений.

Позиция Платона противоположна. Если для Демокрита бытие — это атомы, для Платона истинным бытием обладают идеи. Идею Платон понимал как субстанциализированное родовое понятие, а также “как принцип вещи, как метод ее конструирования и познавания, как смысловую модель ее бесконечных чувственных проявлений, как смысловую ее предпосылку наконец, как такое общее, которое представляет собой закон для всего соответствующего единичного. При этом материя является функцией идеи” [9, с. 47]. С: Честно говоря, я мало что понял.

А.: Речь идет о том, что существует где-то в заоблачной дали мир особых сущностей — идей, которые гораздо более реальны, чем те чувственные вещи, которые мы имеем перед собой. Причем в доказательство этого основного положения Платон приводит основания, которые действительно не могли быть объяснены с позиций атомистического материализма. Ну вот, например, отрывок из диалога Платона “Гиппий Больший”, где разбирается проблема прекрасного самого по себе. Послушаем же Сократа и его собеседников. Сократ спрашивает их, повторяя вопрос человека, с которым якобы недавно состоялся у него разговор: что такое прекрасное? Один из нынешних собеседников Сократа, Гиппий, отвечает ему. Гиппий: Знай твердо, Сократ, если уж надо говорить правду: прекрасное — это прекрасная девушка…

Сократ: “Хорош же ты, Сократ,- скажет он. — Нуа разве прекрасная кобылица, которую сам бог похвалил в своем изречении, не есть прекрасное?…”

Гиппий: Ты верно говоришь, Сократ, ибо правильно сказал об этом бог; ведь кобылицы у нас бывают прекраснейшие.

Сократ: “Пусть так,- скажет он, — нуа что такое прекрасная лира? Разве не прекрасное?” Подтвердим ли мы это, Гиппий?

Основные темы “диалогов” Демокрита и Платона 73

Гиппий: Да.

Сократ: После этого человек скажет…: “Дорогой мой, а что же такое прекрасный горшок? Разве не прекрасное?”…

Гиппий: Так оно, я думаю, и есть, Сократ [15, с. 394-395].

А.: После ряда рассуждений Сократ и его собеседник приходят к выводу, что они обсуждали лишь прекрасные вещи, а не прекрасное само по себе, которое “делает прекрасные предметы прекрасными”, но не сводимо ни к одному из них. Сократ, а вслед за ним и Платон, считает, что прекрасные вещи прекрасны благодаря “сопричастию” особой сущности — идее прекрасного. В последующих диалогах эта мысль об объективно существующих идеях развивается и становится одним из основных положений уже психологического учения Платона о душе.

С: О котором, очевидно, у нас сейчас и будет разговор? 2. Душа: особое тело или часть мировой души

А.: Верно. Но сначала — один из фрагментов, посвященный Демокриту. Вот он: “Демокрит, считая, что душе [по природе] присуще движение, сказал, что она — огонь вследствие ее подвижности. Ведь он утверждает, что огонь состоит из шарообразных атомов, ибо шар самое подвижное из всех тел… Далее, так как душа приводит в движение, а приводящее в движение должно само более всего двигаться …,тоони утверждает, что и душа, и огонь состоят из самых подвижных атомов — из шарообразных… Так что в этом отношении …он сходится с Гераклитом. Различие же состоит в том, что Гераклит … считал огонь [из которого состоит душа] … непрерывным телом, а Демокрит отрицал это” [16, с. 192]. У Платона же душа — некая особая, не выводимая из материального сущность, часть невидимой мировой души, души космоса, сотворенного умом-демиургом (вспомни об уме у Анаксагора). В понимании души Платоном очень много этических моментов: душа — это нечто возвышенное, о чистоте души (то есть о нравственных помыслах) человек должен неустанно заботиться, иначе его душе нелегко придется после смерти тела…

74 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

3. Смертна или бессмертна душа

С: Да, я неоднократно слышал, что Платон говорит о бессмертии индивидуальной души. А.: В отличие от Демокрита, который это бессмертие отрицал.

Демокрит: Некоторые люди, не зная, что смертная природа подлежит уничтожению, но имея на совести совершенные ими дурные поступки, проводят всю свою жизнь в беспокойстве и страхах, сочиняя лживые сказки о загробной жизни… С прекращением дыхания прекращается и жизнь [16, с. 196, 193].

С: Что же, значит, все позволено, если душа смертна: твори что хочешь, наказания не будет никакого?

А.: Вот что говорит по этому поводу Демокрит.

Демокрит: Не из страха, но из чувства долга надо воздерживаться от проступков [16, с. 197]. С: Но все-таки есть правда и на стороне Платона.

А.: Безусловно. Платон подметил немаловажное обстоятельство в человеческой жизни: человек умирает, а идеи его живут. “Душа” создавшего то или иное произведение материальной или духовной культуры человека “живет” в его произведениях… С: И только? Я думал, ты разделяешь мысль Платона и пифагорейцев о метемпсихозе… А.: Нет. Я лично стою на материалистических позициях. И не вижу в этом ничего дурного, хотя сейчас у нас в стране гораздо более модными стали идеалистические тенденции. Но считаю, что любая точка зрения имеет право на существование. Только, конечно, необходимо ее обосновать. А доказательства бессмертия души Платоном представляются мне неубедительными. С: Например?

А.: Я скажу только об одном из них. Это очень интересно, с моей точки зрения, для тех, кто изучает психологию мышления. Платон утверждает, что душа до вселения ее в конкретное тело уже находилась в заоблачной дали и созерцала там идеи, а затем, при вселении в новое тело, она их “забыла”. Но можно заставить душу “вспомнить” эти идеи. С: Путем гипноза?

А.: Нет, путем четко поставленных вопросов к ней. Вот как описывает этот прием Платон в одном из своих диалогов

Менон”. В этом диалоге Сократ пытается доказать своему собеседнику Менону то, что знание есть припоминание, привлекая для этой цели мальчика-раба Менона. Сократ: А теперь внимательно смотри, что будет: сам ли он станет вспоминать или научится от меня.



Менон: Смотрю внимательно.

Сократ: Скажи мне, мальчик, знаешь ли ты, что квадрат таков? Раб: Знаю.

Сократ: Значит, у этой квадратной фигуры все ее стороны равны, а числом их четыре? Раб: Да.

Сократ: А не равны ли между собой также линии, проходящие через центр? Раб: Равны.

Сократ: А не могла бы такая же фигура быть больше или меньше, чем эта? Раб: Могла бы, конечно.

Сократ: Так вот, если бы эта сторона была бы в два фута итав два фута, то сколько было бы футов во всем квадрате?… Раб: Четыре, Сократ.

Сократ: А может быть фигура вдвое больше этой, но все же такая, чтобы у нее, как и у этой, все стороны были бы между собою равны? Раб: Может.

Сократ: Сколько же в ней будет футов? Раб: Восемь.

Сократ: Ну а теперь попробуй-ка сказать, какой длины у нее будет каждая сторона. У этой они имеют по два фута, а у той, что будет вдвое больше? Раб: Ясно, Сократ, что вдвое длиннее [12, с. 589-590]. С: Так ведь это же неправильно!

А.: Рад, что ты это заметил. Заметил это и собеседник Сократа Менон. Слушай же, как Сократ дальше побуждает мальчика-раба к рассуждениям. Он рисует рядом с первым второй квадрат, у которого все стороны равны четырем футам, и мальчик убеждается, что получившийся квадрат по площади равен 16 футам, а не 8, как он предполагал. Тогда Сократ задает следующие вопросы.

Сократ: Значит, сторона восьмифутовой фигуры непременно должна быть больше двух и меньше четырех футов?
76 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

Раб: Непременно.

Сократ: А попробуй сказать, сколько в такой стороне, по-твоему, будет футов? Раб: Три фута…

Сократ: Но если у нее одна сторона в три фута и другая тоже, не будет ли во всей фигуре трижды три фута? Раб: Очевидно, так.

Сократ: А трижды три фута — это сколько? Раб: Девять.

Сократ: А наш удвоенный квадрат сколько должен иметь футов, ты знаешь? Раб: Восемь.

Сократ: Вот и не получился у нас из трехфутовых сторон восьмифутовый квадрат [12, с. 592­593].

А.: Как видишь, опять неправильно. Но рассуждения мальчика явно продвинулись вперед в решении проблемы: он осознал теперь некоторое затруднение, которое необходимо разрешить, а раньше даже мысль об этом не приходила ему в голову. Сократ опять начинает задавать свои вопросы, шаг за шагом помогая мальчику осознать, в чем состоит это затруднение и как выпутаться из него. С: И как же?

А.: Нет уж, почитай сам. В общем, мальчик приходит к выводу, что искомым квадратом будет такой, который получается при соединении точек, расположенных на середине сторон нового, шестнадцатифутового квадрата. И вот какой вывод делает из всего этого Сократ. Сократ: Ну, как по-твоему, Менон? Сказал он в ответ хоть что-нибудь, что не было бы его собственным мнением? Менон: Нет, все его собственные.

Сократ: А ведь он ничего не знал — мы сами говорили об этом только что. Менон: Твоя правда.

Сократ: Значит, эти мнения были заложены в нем самом, не так ли? Менон: Так.

Сократ: Получается, что в человеке, который не знает чего-то, живут верные мнения о том,

чего он не знает?

Менон: Видимо, так [12, с. 595].

С: Что же тебе не нравится в этом доказательстве?

А.: Доказано лишь то, что раб, до этого не знавший способа решения задачи, нашел его в ходе беседы с Сократом, а вовсе не бессмертие души. Даже если признать, что какие-то идеи врождены, еще не значит, что их носитель — душа — бессмертна. Но я не это хочу подчеркнуть. По-моему, очень интересна сама практика такого обучения. По сути, мы имеем перед собой решение творческой задачи с помощью наводящих вопросов и своего рода “подсказок”, что потом стало интенсивно изучаться в психологии. Но это произошло уже более чем два тысячелетия спустя.

Сократ называл это свое умение доводить людей до истины майевтикой, или родовспомогательным искусством. Вот где аукнулась профессия его матери, повитухи Фенареты! Самое интересное в этом то, что Сократ впервые в истории западной мысли выявил диалогическую природу человеческого мышления и показал роль диалога в решении мыслительных задач. По-моему, искусство майевтики еще в недостаточной степени оценено в психологии и недостаточно изучается.

С: Я уже не говорю, что оно не используется и при обучении студентов психологии… 4. Проблема познания: чувственное предшествует рациональному или наоборот

А.: Теперь вкратце рассмотрим учение Демокрита и Платона о познании. Известно, что возникновение ощущений в органах чувств Демокрит объяснял истечением тонких пленок от предметов (которые он называл “образами”), причем эти пленки отпечатываются в воздухе между глазом и предметом, а затем воздух этот, изменившийся по цвету, отражается во влажной части глаза благодаря особым встречным истечениям из глаза. Сновидения — это попадание в душу таких образов, когда человек спит. Вполне материалистическое объяснение. Но вот как описано в одном фрагменте его учение о соотношении между собой чувственного и рационального познания: “Он говорит, что есть два вида познания: одно посредством чувств, другое — мысли… Он говорит дословно следующее: “Есть два вида мысли: одна — законнорожденная, другая — незаконнорожденная. К незаконнорожденной относится все следующее: зрение, слух, обоняние, вкус, осязание. Другая же законнорожденная. К ней относится скрытое [от наших чувств]”. Далее, отдавая

78 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

предпочтение законнорожденной мысли перед незаконнорожденной, он прибавляет: “Когда незаконнорожденная мысль уже не может больше [ввиду перехода] к очень мелкому ни видеть, ни слышать, ни обонять, ни чувствовать вкус, ни познавать осязанием, а [приходится прибегать] ко все более тонкому, тогда приходит на помощь законнорожденная мысль” [16, с. 191].

Таким образом, Демокрит не сводит мышление к ощущению, считая, что мышление — более “тонкое” познание невидимых для глаза вещей. Однако попытки Демокрита объяснить мышление с помощью того же распределения атомов довольно наивны и примитивны (комментатор его творчества Теофраст отмечал: “Что же касается мышления, то Демокрит ограничился заявлением, что оно имеет место, когда душа смешана в надлежащей пропорции… Он сводит мышление к [характеру] смеси [атомов] в теле” [2, с. 195]). Главное же состоит в том, что эти рассуждения не могут объяснить существования в человеческом сознании общих категорий (помнишь, мы говорили о “прекрасном вообще” у Платона?). Зато идеалистом Платоном была предпринята попытка объяснения именно общего, пусть и с иных позиций. Помнишь, я приводил слова Лосева, трактовавшего идею Платона как общее, которое представляет собой закон для соответствующего единичного? Именно наличие объективно существующих идей, сопричастных индивидуальным вещам, приводит к тому, что душа, столкнувшись с этими индивидуальными вещами, “узнает” общее в вещах, не выводимое из чувств (по Платону, рациональное познание, таким образом, предшествует чувственному: чтобы понять, что данные предметы равны, нужно уже до всякого чувственного опыта знать, что такое идея “равенства”, а она содержится в душе уже при рождении).

В истории психологии затем эта проблема соотношения чувственного и рационального так и будет разрабатываться по этим двум противоположным линиям: материалисты, как правило, будут стремиться вывести рациональное познание из чувственного, идеалисты — наоборот. 5. Каковы причины действий человека

С: А все-таки смерть Сократа доказывает справедливость его этических воззрений, а не воззрений Демокрита. Как это

Основные темы “диалогов” Демокрита и Платона 79

прекрасно: умереть ради Идеи! Все-таки, что ни говори, идеализм гораздо более возвышенное учение!

А.: Я думаю, ты не прав. Оба философа придерживались, действительно, своей этики, но, с моей точки зрения, оба они достойны уважения, поскольку, несмотря на первоначальное различие в обосновании этики, оба они пришли примерно к одним и тем же выводам: главное в жизни — “благородно стремиться к прекрасному”. Это буквальная цитата из Демокрита (См. [16, с. 197]). А что может быть прекраснее жизни мудреца, не знающего страха в стремлении не к богатству, а к истине? Разве не можем сказать мы этого и о Демокрите, и о Сократе (да и о Платоне тоже: помнишь, как он, несмотря на смертельную опасность, все-таки пытался изменить образ мыслей сиракузского тирана?). Единственно что еще отметим, что вариант материализма, предлагаемый Демокритом, не мог объяснить, почему те или иные люди готовы умереть ради идеи. В связи с этим приведу еще один отрывок из платоновского “Федона”.

Сократ, анализируя философию Анаксагора, указывает, что Ум у него остается без применения, ибо, по мнению Анаксагора, порядок вещей имеет причину не в Уме, а в воздухе, эфире, воде и тому подобном. И далее…

Сократ: На мой взгляд, это все равно, как если бы кто сперва объявил, что всеми своими действиями Сократ обязан Уму, а потом, принявшись объяснять причины каждого из них в отдельности, сказал: “Сократ сейчас сидит здесь [в тюрьме] потому, что его тело состоит из костей и сухожилий и кости твердые и отделены одна от другой сочленениями, а сухожилия могут натягиваться и расслабляться и окружают кости вместе с мясом и кожею, которая все охватывает. И так как кости свободно ходят в своих суставах, сухожилия, растягиваясь и напрягаясь, позволяют Сократу сгибать ноги и руки. Вот по этой-то причине он и сидит теперь здесь, согнувшись”. И для беседы нашей можно найти сходные причины — голос, воздух, слух и тысячи иных того же рода, пренебрегши истинными причинами — тем, что раз уж афиняне почли за лучшее меня осудить, я, в свою очередь, счел за лучшее сидеть здесь, счел более справедливым остаться на месте и понести то наказание, какое они назначат. Да, клянусь собакой, эти жилы и эти кости давно, я думаю, были бы где-нибудь в Мегарах или в Беотии, увлеченные ложным

80 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

мнением о лучшем, если бы я не признал более справедливым и более прекрасным не бежать и не скрываться, но принять любое наказание, какое бы ни назначило мне государство [11, с. 68-69].

А.: Таким образом, материалисты, в частности Демокрит, признавая детерминацию человеческого поведения, просматривали важнейший тип такой детерминации, свойственный только человеку, а именно целевую детерминацию. Ради чего Сократ остался в тюрьме, а не бежал, ради какой цели? Это опять-таки в последующем стало развиваться в различных идеалистических школах. “Человек есть мера всех вещей” (Протагор) С: А дальше кто идет?

А.: Дальше идут так называемые сократовские школы, то есть школы, основанные отдельными учениками Сократа. Но прежде несколько слов об одном философе, фразу которого очень любят повторять психологи многих школ: “Человек есть мера всех вещей”. Это Протагор, принадлежавший к так называемым софистам.

С: Это те, кто любил спорить по любому поводу и, главное, совершенно бесплодно? А.: Да, потом споры о словах стали называть софистическими спорами, но софисты были людьми, которые не только учили искусству спора о словах. Они-то как раз и создали науку о слове. Так что софисты стояли у истоков психологии речи. Но если ты почитаешь диалоги Платона, то заметишь, как неуважительно относился Платон к софистам: во-первых, потому что они учили риторике за деньги, а во-вторых, потому что они стремились не к истине как таковой, а к убедительности собственной речи, которая с одинаковой легкостью могла доказать, что белое — это черное и что белое — это белое.

Протагора обучил философии Демокрит, и неудивительно, что в философии Протагор в основном материалист. Но он особенно выделяет относительность нашего познания, элемент субъективности в нем. У Протагора можно найти много высказываний, которые, на мой взгляд, предвосхищают идеи некоторых типов психотерапии: все существует лишь в отношении к другому, для человека истинно все, что кажется ему таковым, вещь для меня такова, какой она мне

Правила искусства “быть счастливым” в сократовских школах 81 кажется. Разве нет здесь переклички с той же гештальт-тера-пией, о которой мы говорили раньше? Помнишь: для клиента правильно все, что происходит в его жизни… Вот почему фразу Протагора так полюбили психологи и психотерапевты. С: А сократовские школы мы будем рассматривать?

Правила искусства “быть счастливым” в сократовских школах 1. Киники

А.: Немного. Кроме платоновской школы, к сократовским школам принадлежали так называемые киники и кире-наики.

К киникам относят Антисфена, ученика Сократа, остававшегося с ним до самой его смерти, а также очень интересного человека Диогена Синопского, который дал образец кинического образа жизни, и других. Многое можно почерпнуть у древних, особенно в наше неспокойное время.

Собственно, и киники жили в столь же неспокойное время, когда начинался кризис античного полиса, сопровождавшийся, в частности, быстрым социальным расслоением общества, падением общественной нравственности. И<в этих условиях философия все больше становилась обоснованием особого образа жизни человека, который должен остаться человеком в столь трудных обстоятельствах. Предоставлю слово Диогену Лаэртскому: лучше о философах того периода и не скажешь. Если же захочешь познакомиться с их собственными изречениями и философией человека, обратись к сборнику текстов киников [17].

Диоген Лаэртский: Антисфен, высмеивая тех афинян, которые гордились чистотою крови, заявлял, что они ничуть не родовитее улиток или кузнечиков… Он говорил, что как ржавчина съедает железо, так завистников пожирает их собственный нрав. Те, кто хочет обрести бессмертие,… должны жить благочестиво и справедливо. По его словам, государства погибают тогда, когда не могут более отличить хороших людей от дурных… На вопрос, что дала ему философия, он ответил: “Умение беседовать с самим собой”… Мнения его были вот какие. Человека можно научить добродетели. Благородство и добродетель — одно и то же. Достаточно быть добродетель-

82 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

ным, чтобы быть счастливым: для этого ничего не нужно, кроме Сократовой силы… Мудрец ни в чем инив ком не нуждается, ибо все, что принадлежит другим, принадлежит ему… Добродетель — орудие, которого никто не может отнять… [10, с. 234-237]. А.: Надо отметить, что Антисфен возвел аскетизм в философский принцип, в отличие, например, от Сократа и Платона, которые, собственно говоря, не были аскетами. Хотя Сократ жил очень бедно (он любил говаривать в ответ на упреки: “Сам я ем, чтобы жить, а другие живут, чтобы есть”), он не возводил принцип опрощения в абсолют. По словам того же Диогена Лаэртского, когда Антисфен повернулся так, чтобы выставить напоказ дыры в плаще, Сократ сказал Ан-тисфену: “Сквозь этот плащ мне видно твое тщеславие” (См. [10, с. 114-115]). Но что Антисфен! Послушай Диогена Лаэртского о Диогене Синопском! Диоген Лаэртский: Диоген устроил себе жилье в глиняной бочке при храме… Желая всячески закалить себя, он перекатывался на горячий песок, а зимой обнимал статуи, запорошенные снегом… Он говорил, что люди соревнуются, кто кого столкнет пинком в канаву, но никто не соревнуется в искусстве быть прекрасным и добрым… Он осуждал тех, кто восхваляет честных бессребреников, а сам втихомолку завидует богачам… Увидев однажды, как мальчик пил воду из горсти, он выбросил из сумы свою чашку, промолвив: “Мальчик превзошел меня простотой жизни”. Он выбросил и миску, когда увидел мальчика, который, разбив свою плошку, ел чечевичную похлебку из куска выеденного хлеба… Афиняне любили его: … когда мальчишка разбил его бочку, они его высекли, а Диогену дали новую бочку… Когда кто-то, завидуя Каллисфену, рассказывал, какую роскошную жизнь делит он с Александром, Диоген заметил: “Вот уж несчастен тот, кто завтракает и обедает, когда это угодно Александру!”

А: Имелся в виду Александр Македонский…

Диоген Лаэртский: Алчность он называл матерью всех бед… Само презрение к наслаждению благодаря привычке становится высшим наслаждением; и как люди, привыкшие к жизни, полной наслаждений, страдают в иной доле, так и люди, приучившие себя к иной доле, с наслаждением презирают самое наслаждение. Этому он и учил, это и показывал собственным примером… Он говорил, что ведет такую

Правила искусства “быть счастливым” в сократовских школах 83

жизнь, какую вел Геракл, выше всего ставя свободу… Единственным истинным

государством он считал весь мир [10, с. 241-257].

А.: Вот это, по-моему, самое главное в образе жизни Диогена: превыше всего он ставил свободу и считал, что только свободный человек может быть по-настоящему счастлив. Здесь существует явная перекличка с другими философскими учениями: Чанышев видит параллели между учением Диогена и учением Будды и “Бхагавадгиты” с их проповедью универсальной отрешенности, свободы как преодоления всяких привязанностей в жизни (См. [2, с. 233]); можно увидеть и явные параллели с последующим учением стоицизма и — что для меня особенно важно — с некоторыми концепциями русских философов, например концепцией свободы Николая Александровича Бердяева, изложенной хотя бы в его книге “Философия свободы” [18].

Интересно, что Диоген выступил и как великолепный педагог, став наставником детей отнюдь не бедного человека. Дело в том, что когда он был захвачен пиратами и продан в рабство, его купил некто Ксениад.

Диоген Лаэртский: Диоген, воспитывая сыновей Ксениа-да, обучал их кроме всех прочих наук ездить верхом, стрелять из лука, владеть пращой, метать дротики; а потом …он велел наставнику закалять их не так, как борцов, но лишь настолько, чтобы они отличались здоровьем и румянцем. Дети запоминали наизусть многие отрывки из творений поэтов, историков и самого Диогена; все начальные сведения он излагал им кратко для удобства запоминания. Он учил, чтобы дома они сами о себе заботились, чтобы ели простую пищу и пили воду, коротко стриглись, не надевали украшений, не носили ни хитонов, ни сандалий, а по улицам ходили молча и потупив взгляд… [10, с. 243]. Хозяин повсюду рассказывал: “В моем доме поселился добрый дух” [Там же, с. 258].

С: Сразу видно, что Диоген — ученик Сократа. Эта же идея презрения к богатству, отсутствие поиска наслаждений! У Сократа и не могло быть иных учеников. 2. Киренаики

А.: Ошибаешься, как раз были. Это киренаики. Один из них — Аристипп — наоборот, проповедовал не аскетизм, а гедонизм…

84 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

С: Что это?

А.: Это стремление к счастью, под которым понимается наслаждение всеми доступными путями. В наслаждении и состоит подлинный смысл жизни. С: Такой контраст!

А.: Да, в общем, не столь привлекательное учение. Ки-ренаики говорили, что “друзей мы любим ради выгоды”, что “конечным благом является телесное наслаждение” и нужно добиваться его всеми возможными путями, несмотря на то, что при этом думают другие или говорят общепринятые законы (См. [10, с. 131-135]). Но это учение отражало интересы некоторых слоев тогдашнего общества, да, я думаю, оно и среди многих нынешних людей найдет своего почитателя, поэтому нужно знать и его тоже. Кстати, стремление к наслаждению — довольно сложное явление человеческой жизни и не раз оно ставилось во главу угла той или иной психологической концепции, например психоанализа Зигмунда Фрейда. Но об этом мы поговорим позже. А теперь обратимся к самому гениальному ученику Платона — Аристотелю. Аристотель и его Муза

С: Слушай, мне говорили студенты, изучающие историю психологии, что читать Аристотеля невозможно, особенно после Платона…

А.: Да, существует такое мнение в истории философии, что “Муза Аристотеля не поцеловала” [19,с. 139]. Но смотря что ты ищешь в Аристотеле. Если внешней занимательности — то, конечно, у Аристотеля ее нет. Но вчитайся в его тексты, и ты почувствуешь мощный логический ум, стройность его концепции, как философской, так и психологической. Как писал Алексей Федорович Лосев, Аристотель навсегда исключил “атмосферу эмоционального искусства из языка научно-философского сочинения” [34, с. 67]. Кстати, именно Аристотель написал первую специальную работу, посвященную психологии. Она так и называется “О душе”. В этой работе он дал свое понимание души, которое не сводилось ни к определению души Демокритом, ни к определению души Платоном и в принципе смягчало крайности обоих подходов. Но прежде чем говорить об этой концепции, поговорим об Аристотеле как человеке.

Отец Аристотеля, по имени Никомах, был придворным врачом македонского царя Аминты III, деда Александра Македонского. Аристотель и родился недалеко от Македонии, в полисе Стагир (Стагира); вот почему ты часто можешь встретить рядом с именем Аристотеля прибавку “Стагирит”. Семнадцатилетним юношей Аристотель начал обучаться в Академии Платона. Известна фраза Аристотеля, сказанная им позднее: “Платон мне друг, но истина дороже”. Как ты понимаешь, Аристотель пошел своим путем и подверг учение об идеях и о природе души Платона весьма суровой критике. После смерти Платона для Аристотеля начинаются годы странствий. В одном из полисов он женился на Пифиаде, приемной дочери основателя города и философа Гермия, который вскоре был казнен персами. Аристотель воспел Гермия в гимне, который, по тогдашним правилам, полагался только богам, и сделал надпись на памятнике Гермию, признанному героем Эллады. Позднее Аристотель был приглашен воспитателем для тринадцатилетнего Александра, будущего царя Македонии. Сохранились противоречивые свидетельства о взаимоотношениях философа и Александра. С одной стороны, Александр подчеркивал, что как отцу он обязан своим рождением, так Аристотелю — тем, что дает жизни цену, но, с другой стороны, как только Александр стал императором, Аристотель был вынужден уехать в Афины, где он основывает свою школу — Ликей, названную так потому, что она находилась рядом с храмом Аполлона Ликейского. Члены школы называли себя “перипатетиками”, то есть “прогуливающимися”, так как они любили, рассуждая о философских вопросах, прогуливаться по саду.

После смерти Александра Македонского в Афинах вспыхивает антимакедонское восстание, и Аристотель был вынужден покинуть Афины, передав школу своему другу Теоф-расту, известному нам по небольшой книжечке “Характеры” (одна из первых работ, посвященных этой теме — [20]). Вскоре он умер в имении своей покойной матери, успев оставить завещание, сохранившее нам образец заботы философа обо всех близких ему людях — детях, второй жене Герпиллиде, своих рабах. Есть версия, что Аристотель, видя безвыходность своего общественно-политического положения, покончил с собой, приняв яд (См. [34, с. 293­295]). Вот некоторые отрывки из текста завещания; Никанор, которого упоминает Аристотель, — приемный сын его.

86 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

Аристотель: Когда дочь придет в возраст, то выдать ее за Никанора; если же с нею случится что-нибудь до брака (от чего да сохранят нас боги!) или же в браке до рождения детей, то Никанору быть хозяином и распоряжаться о сыне и обо всем остальном достойно себя и нас. Пусть Никанор заботится и о девочке, и о мальчике Никомахе, как сочтет за благо, словно отец и брат… Далее, в память обо мне и о Герпиллиде, как она была ко мне хороша, пусть душеприказчики и Никанор позаботятся о ней во всем, и если она захочет выйти замуж, то пусть выдадут ее за человека, достойного нас. В добавление к полученному ею ранее выдать ей из наследства талант серебра и троих прислужниц, каких выберет… Какой бы дом она ни выбрала, душеприказчикам обставить его утварью, какою они сочтут за лучшее и для Герпиллиды удобнейшее.

Тихона, Филона и Олимпию с ребенком отпустить на волю при замужестве дочери. Никого из мальчиков, мне служивших, не продавать, но всех содержать, а как придут в возраст, то отпустить на волю, если заслужат.



Где бы меня не похоронили, там же положить и кости Пифиады, как она сама распорядилась… [10, с. 208-210].

С: Теперь для меня Аристотель — не скучный автор четырех толстых томов, а живой человек, и я постараюсь повнимательнее читать его тексты… “Функциональное” определение души Аристотелем как разрешение спора между Демокритом и Платоном

А.: И ты найдешь в них много интересного. Во-первых, Аристотель всегда предваряет изложение материала со своей точки зрения обзором, как бы мы сейчас сказали, точек зрения своих предшественников, и, по сути, по его работам можно познакомиться и с предшествующей философией. Во-вторых, он очень интересно решает вопрос о природе души, что для нас сейчас особенно важно. Аристотеля не устраивает точка зрения Демокрита о том, что душа — это тело (помнишь, мы говорили уже об ограничениях ее, подмеченных еще Платоном), но не устраивает его и мнение Платона о душе как особой бестелесной сущности, которая находится в

постоянном круговороте вселений в новое тело и отлетов от него после смерти. Душа и тело вообще неотделимы друг от друга, как материя (вещество), из чего сделана вещь, и форма этой вещи. Душа, по Аристотелю, есть тоже своего рода форма тела. С: Что он имеет в виду?

А.: Вообще говоря, определения, которые приводит Аристотель, довольно сложны, но мы не будем подробно на них останавливаться. Все это ты узнаешь позже. Я просто воспользуюсь теми образными сравнениями, которые сам Аристотель использует в качестве иллюстраций своих положений. Душа — это словно форма отпечатка на воске, который неотделим от самого воска.

Аристотель: Поэтому и не следует спрашивать, есть ли душа и тело нечто единое, как не следует это спрашивать ни относительно воска и отпечатка на нем, ни вообще относительно любой материи и того, материя чего она есть [21, с. 395].

А: Аристотель определяет душу и как сущность живого тела. Если бы какое-то неодушевленное тело (типа топора) было бы живым, то его душой была бы его сущность, а именно то, что он есть орудие для раскалывания. Точнее, здесь следует говорить о наиболее существенных функциях тела, которые, по Аристотелю, и есть его душа. Аристотель: Если бы глаз был живым существом, то душой его было бы зрение. Ведь зрение и есть сущность глаза как его форма (глаз же есть материя зрения); с утратой зрения глаз уже не глаз, разве только по имени, так же как глаз из камня или нарисованный глаз [Там же]. А.: Поэтому вполне естественно, что Аристотель отходит от механического понимания “движений душой тела”; он говорит, что душа движет тело не путем механического, физического толчка, а “некоторым решением и мыслью” [Там же, с. 381]. Аристотель делит все функции живого тела на три группы. Рост, питание, размножение как некоторые функции тела свойственны, кроме нас, еще и животным и растениям, поэтому совокупность этих функций Аристотель называет “растительной душой”. Эти функции, как ты видишь, собственно не психические, но древние вообще не давали критерия отличия психических функций от непсихических; то, что мы называем сейчас чисто физиологическими отправлениями организма, античные авторы рассматривали в ряду

88 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

душевных отправлений”. Некоторые психические функции, а именно: ощущения, восприятие, память, аффекты — Аристотель приписывает только животным и человеку, называя их “животной душой”. Естественно, со смертью тела, которое перестает функционировать, эти функции прекращают свое существование. С: Таким образом, Аристотель против бессмертия души? А.: Он против бессмертия растительной и животной души… С: А есть еще какая-то душа?



А.: Да, это “разумная душа” — психические функции, которые присущи только человеку. Это разум (логическое мышление) и воля. Здесь Аристотель явно непоследователен и противоречив. Эти функции не являются функциями живого одушевленного тела, эти функции — проявление божественного разума и божественной воли в человеке и потому они бессмертны и могут быть отделены от тела.

Но вернемся к более конкретным вещам. Во всем произведении Аристотеля “О душе” ты найдешь так много гениальных догадок и наблюдений относительно психической жизни животного и человека! Аристотель, например, совершенно справедливо считал осязание “главнейшим из всех чувств”; он обратил внимание на то, что ощущение какого-либо предмета может возникнуть только при условии движения органа чувств по этому предмету или, наоборот, движения предмета по нему (неподвижный предмет, положенный на руку, через некоторое время перестает ощущаться).

Но особенно интересны высказывания Аристотеля в его этических работах, например в работе, посвященной сыну Никомаху, “Никомахова этика” [22]. Здесь Аристотель рассматривает вопросы произвольности человеческого поведения, проблему нравственных и безнравственных поступков. Для меня лично близка фраза Аристотеля, что “добродетель не дается нам от природы”, что человек “делает себя сам”. Интересно, как противоречит Аристотель своему учителю Платону и, соответственно, Сократу. Сократ говорил, что люди ведут себя безнравственно потому, что не знают, что такое добро или зло, и задача философа — разъяснить им это. Но личный жизненный пример Платона (помнишь, как он неоднократно пытался “перевоспитать” путем убеждения тиранов Сиракуз?) как раз опровергает подобное мнение. Аристотель считает, что знать, что такое добро, — это полде­ла. Главное — постоянно попадать в такие ситуации, где требуется та или иная добродетель,

и тогда человек становится мужественным не потому, что он знает, как это хорошо, но

потому, что приобрел привычку поступать подобным образом в сложных ситуациях. Здесь

мне видится явная перекличка учения Аристотеля с деятельностным подходом к

воспитанию: воспитание — это не просто сообщение неких знаний, но выстраивание цепи

определенных жизненных ситуаций, где требуется активное деятельностное отношение к

ним. Только в процессе деятельности и посредством нее человек приобретает те или иные

добродетели”, то есть положительные черты характера. Но теперь мы должны двигаться



дальше и немного познакомиться с философией новой эпохи: эпохи эллинизма.

Это было весьма сложное время для граждан греческих полисов. В III веке до нашей эры в

античном обществе разразился всесторонний кризис — экономический, политический,

социальный. Не буду останавливаться на его характеристике, скажу только, что простые

граждане греческих полисов чувствовали утрату ценностей предшествующей эпохи

классики”, усиливалось социальное расслоение, враги демократии поднимали голову… В



этих условиях немудрено, что философия становится уже не учением о мироздании, а скорее

учением о том, как надо жить в этом, становящемся все более беспокойным и страшным,

мире. Вот почему философы этой эпохи писали в основном о способах достижения

счастливой личной жизни.

С: А какие направления возникают в это время?

А.: Мы рассмотрим только два из них: эпикуреизм и стоицизм.

Формулы счастья” и психотерапевтические приемы в учениях эпохи эллинизма



1. Эпикуреизм

С: Насколько я понимаю, эпикуреизм есть учение Эпикура и его последователей?

А.: Да. Я не буду говорить об учении Эпикура о природе, об ином понимании причинности,

нежели у Демокрита, ска-

90 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

жу только, что Эпикур придерживался атомистического учения Демокрита с определенными поправками. Но главное, с моей точки зрения, — этическое учение Эпикура, которое, я думаю, твоей душе психотерапевта может многое сказать. Интересно, что материалистическая позиция Эпикура тоже возникла у него не просто так, а была обусловлена обстоятельствами его жизни. Хотя предки Эпикура были знатны, родители его были бедны. Чтобы обеспечить семью, глава семейства зарабатывал преподаванием, но и мать Эпикура тоже работала: ходила по домам более обеспеченных сограждан Самоса и “изгоняла злых духов”. По преданию, сын помогал ей в этом занятии; может быть, поэтому у него возникло с детства отвращение к нему и вообще ко всему, что связано с идеалистическими представлениями о душе (См. [23, с. 28]). Отец, тем не менее, дал ему хорошее образование. В возрасте 36 лет Эпикур поселяется в Афинах, где покупает себе дом и сад для философских бесед: его школа так и называлась — “Сад”. С: Кажется, я что-то начинаю припоминать. Это эпикурейцы превыше всего ставили удовольствие и говорили, что это есть цель человеческой жизни? А.: Не совсем так. Ты несколько смешиваешь гедонистов киренаиков, о которых мы говорили раньше, с эпикурейцами. Для Эпикура удовольствие существует, скорее, в отрицательном смысле — удовольствие есть отсутствие страдания. Эпикур: Когда мы говорим, что удовольствие есть конечная цель, то мы разумеем не удовольствия распутников и не удовольствия, заключающиеся в чувственном наслаждении, как думают некоторые, …но мы разумеем свободу от телесных страданий и от душевных тревог. Нет, не попойки и кутежи непрерывные, не наслаждения мальчиками и женщинами, не наслаждения рыбою и всеми прочими яствами, которые доставляет роскошный стол, рождают приятную жизнь, но трезвое рассуждение, исследующее причины всякого выбора и избегания и изгоняющее [лживые] мнения, которые производят в душе величайшее смятение [24, с. 127-128].

А.: Итак, идеал философа — невозмутимость. А она достигается путем избавления от всяческих страхов. Это в твой — психотерапевтический — огород камешек. Уже тогда разрабатывались фактически психотерапевтические приемы

борьбы со страхами, например со страхом болезни или смерти. Но что особенно интересно — Эпикур, не придерживаясь концепции бессмертия души, показывает, что освобождение от страха смерти возможно и с позиций материализма.

Эпикур: Приучай себя к мысли, что смерть не имеет к нам никакого отношения. Ведь все хорошее или дурное заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущения… Глуп тот, кто говорит, что он боится смерти не потому, что она причинит страдание, когда придет, но потому, что она причиняет страдание тем, что придет: ведь если что не тревожит присутствия, то напрасно печалиться, когда оно только еще ожидается. Таким образом, самое страшное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения, так как, когда мы существуем, смерть еще не присутствует; а когда смерть присутствует, тогда мы не существуем. Таким образом, смерть не имеет отношения ни к живущим, ни к умершим, так как для одних она не существует, а другие уже не существуют [Там же, с. 126]. А.: Человек боится еще, по Эпикуру, богов. Но и их бояться не надо: они находятся в “междумирьях”, то есть в промежутках между мирами, и не вмешиваются в жизнь смертных. Материалистическое учение Эпикура о мире и душе, может быть, не получило бы такого отзвука в истории философии, если бы не гениальная поэма “О природе вещей” продолжателя дела Эпикура, уже римского поэта, Тита Лукреция Кара. Сам Эпикур, по общему мнению, писал далеко не блестяще. Удивительно, что эта поэма дошла до нас. И я думаю, что благодаря поэтическому слову Лукреция основные доказательства материализма приобрели такую же убедительность, что и рассуждения идеалистов благодаря диалогам Платона.

С:Яо нем ничего не знаю.

А.: И никто не знает. Историки философии шутили, что девиз эпикурейства “проживи незаметно” Лукреций истолковал столь буквально, что не оставил после себя никаких сведений о самом себе. Нет даже уверенности в том, был ли он свободным гражданином или рабом. Известно только, что умер он довольно рано и, по-видимому, из-за какого-то душевного расстройства, может быть, покончил жизнь самоубийством в припадке безумия, и что благодаря знаменитому политическому деятелю Рима Цицерону стала известна эта

92 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

его поэма. Цитировать ее можно бесконечно. Вот как Лукреций доказывает в поэме

смертность души.

Лукреций:

Но ведь ни глаз, ни ноздрей, ни руки у души не бывает,

Ни языка, ни ушей, раз она отделилась от тела;

Значит, ни чувства, ни жизнь без тела для душ невозможны…

Кроме того, коль душа обладает бессмертной природой,

И поселяется в нас, при рождении в тело внедряясь,

То почему же тогда мы не помним о жизни прошедшей,

Не сохраняем следов совершившихся раньше событий?

Ибо, коль духа могла измениться столь сильно способность,

Что совершенно о всем миновавшем утратил он память,

Это, как думаю я, отличается мало от смерти,

И потому мы должны убедиться, что бывшие души

Сгибли, а та, что теперь существует, теперь и родилась…

В собственность жизнь никому не дается, а только на время.

Ты посмотри: как мало для нас значенья имела

Вечного времени часть, что прошла перед нашим рожденьем…

[25, с. 109-119].

А.: Напоследок — для собственного удовольствия — я тебе прочту еще один отрывок из Лукреция, который кое-что может сказать тебе о психологии людей, охваченных страстью. Лукреций говорит о “любовном ослеплении”, когда человек, влюбившись в другого, видит достоинства там, где одни недостатки. Лукреций:

Черная кажется им “медуницей”, грязнуха — “простушкой”,

Коль сероглаза она, то “Паллада сама”, а худая -

Козочка”. Карлица то — “грациозная кошечка”, “искра”;



Дылду они назовут “величавой”, “достоинства полной”;

Мило щебечет” заика для них, а немая — “стыдлива”;



Та, что несносно трещит беспрестанно, — “огонь настоящий”;

Неги изящной полна” тщедушная им и больная;



Самая сладость” для них, что кашляет в смертной чахотке;

Туша грудастая им — “Церера, кормящая Вакха”;

Если курноса — “Силена”, губаста — “лобзания сладость”

[Там же, с. 155].

А.: Да, с юмором у древних было не слабо! Кстати, Лукреций подметил, что страсть — или эмоция в широком смысле — действительно позволяет человеку иначе смотреть на мир, но для самого Лукреция любовная страсть — скорее нечто негативное, искажающее истинный облик любимого человека. Писатели и психологи, позже посвящавшие любви свои произведения, говорили, что, наоборот, человек не приписывает любимому достоинства, а открывает их в нем. Впрочем, мы отвлеклись. С: Кажется, ты хотел говорить еще о стоицизме. 2. Стоицизм

А.: Мы буквально только коснемся этого учения. Стоики были противниками эпикуреизма. Во-первых, если эпикуреизм опирался на атомизм Демокрита, то стоики в учении о природе склонялись к учению Гераклита. Во-вторых, если эпикурейцы считали, что человек должен стремиться вырваться из оков “железной необходимости” (не случайно даже атомы у Эпикура могут самопроизвольно отклоняться), то для стоиков это просто невозможно и задача человека — смириться с неизбежным и быть мужественным перед лицом неотвратимой необходимости.

С: Мне представляется, что истина лежит где-то посередине: бывают ситуации, когда человек действительно может свободно проявить свою волю, а бывает, например в случае смертельной болезни, человек должен смириться с неизбежным.

А.: Впоследствии известный психотерапевт XX века Виктор Франкл скажет, что и в этом последнем случае человек может проявить свою свободу: если мы не в состоянии изменить действительность, мы можем изменить к ней отношение. Но во многом та или иная позиция обусловливается еще и временем, в котором живет человек. Не зря стоицизм так распространился в Древнем Риме на рубеже старой и новой эры и затем в первые столетия новой эры, когда возникают диктатуры тех или иных римских императоров. На опыте собственной истории мы убедились, как непросто повлиять на события в условиях диктатуры.

Первыми стоиками были еще греческие философы III века до нашей эры Зенон Китайский и Хрисипп, но мы будем говорить о римском стоицизме, в частности о стоицизме Сенеки. С: Если можно, немного о нем как о человеке.

А.: Как отмечают историки философии, его жизнь была полна взлетами, падениями и противоречиями. Луций Ан-ней Сенека родился в семье знатного жителя города Корду-

94 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

бы (Испания) Марка Аннея Сенеки, страстью которого была риторика. Сохранились и опубликованы его произведения по этому предмету. Отец Сенеки был действительно блестящим оратором: в этом ему помогала и феноменальная память (по его же словам, он мог запомнить 2 тысячи имен подряд, причем воспроизвести этот ряд он мог как в прямом, так и в обратном порядке). В то же время это был человек довольно прагматически ориентированный: он считал более важным “заниматься практическим делом” и не дал заниматься философией матери Сенеки, своей жене Гельвии. Сыновьям он прочил политическую карьеру. И действительно, при императоре Калигуле, а впоследствии и при императоре Нероне Сенека всегда занимал политические должности. Близость к известным своей жестокостью императорам неоднократно трагически влияла на жизнь Сенеки: одна из его речей вызвала такую зависть Калигулы, что он распорядился убить Сенеку, и только вмешательство одной из наложниц императора (которая сказала, что Сенека и так скоро умрет — он никогда не отличался отменным здоровьем и вид у него был болезненный) спасло его от гибели в этот раз. Затем он был сослан, при изменении дворцовой обстановки возвращен из ссылки и стал воспитателем Нерона, который и стал причиной его гибели: Сенека был обвинен в очередном заговоре и Нерон потребовал от него покончить жизнь самоубийством, что он и сделал.

Проповедуя стоическое учение, Сенека в то же время обладал несметными богатствами, которые неоднократно ставились ему в вину. Современники отмечали его корыстолюбие и честолюбие, ивтоже время из его произведений мы узнаем о мучительной духовной борьбе Сенеки за право жить нравственно в безнравственном обществе.

Как отмечает его биограф Ошеров, каждый трактат Сенеки — это ответ на вопросы самому себе, и главный из них: как не раствориться в потоке безнравственной жизни? Ответ Сенеки: необходимо всегда сохранять сознание нравственных норм, того, что в народе называют совестью, и в свете этого нравственного эталона оценивать свои поступки (См. [26]). К общему учению стоиков о неотвратимой судьбе, которой следует подчиниться, Сенека добавляет от себя, что это не значит быть пассивным и плыть по течению: наоборот, философ должен осознавать меру ответственности за свое поведение в той или иной ситуации и активно стремиться к добру.

Сенека: Закон судьбы совершает свое право ничья мольба его не трогает, ни страдания не сломят его, ни милость. Он идет своим невозвратным путем, предначертанное вытекает из судьбы… Мы не можем изменить мировых отношений. Мы можем лишь одно: обрести высокое мужество, достойное добродетельного человека, и с его помощью стойко переносить все, что приносит нам судьба, и отдаться воле законов природы… Судьбы ведут того, кто хочет, и тащат того, кто не хочет… [27, с. 134]. А.: По сути дела, самый свободный человек, по Сенеке, — это философ. Сенека: Философия — не лицедейство, годное на показ толпе, философом надо быть не на словах, а на деле. Она — не для того, чтобы приятно провести день и без скуки убить время, нет, она выковывает и закаляет душу, подчиняет жизнь порядку, управляет поступками, указывает, что следует делать и от чего воздержаться… Она дает нам силу добровольно подчиняться божеству, стойко сопротивляться фортуне, она научит следовать веленьям божества и сносить превратности случая…

Нет причин, почему бедность или даже нищета могли бы отвлечь тебя от философии. Тому, кто к ней стремится, необходимо терпеть даже голод. Терпели же осажденные, видя одну награду за выносливость: не попасть под власть врага. А тут нам обещано еще больше: быть навеки свободными, не бояться ни людей, ни богов. Право, этого стоит добиться даже ценой истощения!

Излишества лишь научат тебя желать еще большего, … ибо все ложное не имеет границ. Идя

по дороге, придешь к цели, блуждание же бесконечно… [28, с. 35-37].

С: По-моему, это просто обращение к нам! Абсолютно те же проблемы и у нас.

А.: В общем-то, всякое новое — хорошо забытое старое. И вы, будущие психологи и

психотерапевты, не забывайте обращаться к древним. Они могут научить вас даже

большему, чем современные авторы.

С: А кто еще принадлежал к римскому стоицизму?

А.: Иногда сюда причисляют римского императора Марка Аврелия, а иногда его рассматривают вместе с жившим гораздо ранее Цицероном как представителей римского эклектизма.

С: Опять новое направление?

96 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

3. Римский эклектизм

А.: Я не буду его охарактеризовывать, просто упомяну то, что, на мой взгляд, ты должен в будущем почитать. Это книга Марка Аврелия Антонина “Наедине с собой” (или, в другом переводе, “Размышления”) [29]. Время правления этого императора-философа оценивается как “золотой век” Рима. Основная мысль его сочинения — нет ничего интереснее, чем познание собственной души, и углубление в ее тайники может помочь человеку прийти к нравственному совершенству. И вот что еще интересно. Просто для сравнения с современными нравами подчеркну, что Марк Аврелий Антонин учредил четыре кафедры философии в Афинах, где были представлены четыре направления в философии того времени: академическая, перипатетическая, стоическая и эпикурейская традиции. Профессорам этих кафедр было назначено государственное содержание (См. [30, с. 88]). С: А Цицерон?

А: У Марка Туллия Цицерона тоже весьма сложная судьба и он тоже находит утешение в философии. Не случайно, будучи отстраненным от политической деятельности, с трудом пережив смерть своей любимой дочери Туллии (он был близок даже к самоубийству в это время), Цицерон начинает усиленно заниматься философией и находит в ней прекрасное психотерапевтическое средство, вернувшее его к жизни [31, с. 20]. У Цицерона особенно сильно звучит мысль о человеческой активности даже в условиях торжества необходимости.

Цицерон: Я признаю, что не. от нас зависит родиться с острым умом или тупым, сильным или слабым. Но тот, кто из этого сделает вывод, что не в нашей воле сидеть или гулять, тот не видит, что за чем следует… Стильпон, мегарский философ, был, как о нем сообщают, человеком очень тонкого ума и пользовался в свое время большим уважением. А друзья его пишут, что он был и к пьянству склонен, и женолюбив. Однако пишут они это не в осуждение Стильпону, а скорее в похвалу, потому что он так сумел наукой обуздать и подавить порочную натуру, что никто никогда не видел его пьяным и не замечал в нем и следа похотливости. А Сократ? Разве мы не читали, как Сократа охарактеризовал Зопир, физиогномик претендовавший на то, что он может определять характер и нрав человека по его телосложению, по

Материалистическое и идеалистическоге понимание души 97

глазам, лицу, лбу? Этот Зопир определил Сократа как человека глупого и тупого, так как у него ключицы не были вогнуты, а эти части тела, как он говорил, являются помехой и препятствием для ума. Вдобавок он нашел в нем женолюбие… Но если эти пороки могут произойти от естественных причин, то их искоренение и полное уничтожение — так, чтобы тот самый человек, который был склонен к таким порокам, полностью от них избавился, — зависят уже не от природных причин, а от нашей воли, старания, упражнения… [32, с. 302]. Плюсы и минусы материалистического и идеалистического понимания души в античности

А.: Вместе с тем, справедливо подчеркивая активность воли человека, Цицерон считает, что ее невозможно объяснить никакими материальными причинами: “Наша воля не нуждается во внешних и предшествующих причинах” [Там же, с. 308].

Опять повторилась та же ситуация: философ-материалист пытается объяснить психическую жизнь из естественных причин, но при этом впадает в упрощение и уплощение рассматриваемого предмета; какие-то реалии невозможно объяснить в парадигме античного материализма, как это верно подмечают сторонники идеалистических учений; идеалисты же, напротив, рассматривают эту несводимую к механическим взаимодействиям реальность, в частности активность и моральность человеческого поведения, но не объясняют ее с научной точки зрения.

Так можно подытожить наш многочасовой разговор о проблемах души в античности. Сейчас не модно цитировать классиков марксизма, но я все же приведу цитату из Фридриха Энгельса, и ею вполне можно закончить наш разговор: “В многообразных формах греческой философии уже имеются в зародыше, в процессе возникновения почти все позднейшие типы мировоззрений” [33, с. 369]. Ты, наверное, убедился и в том, как многое могут дать древние авторы человеку, который хочет быть практическим психологом, — ведь жизнь любого философа, которого мы сегодня рассматривали, по сути дела предстает своего рода живым “психотерапевтическим руководством”. Чтобы быть счастливым, говорят нам эти 4 Е. Е. Соколова

98 Диалог 2. Первая научная гипотеза древнего человека

люди, надо быть философом, а чтобы быть философом, надо еще и знать философию. Ты

убедился, что нет одной философии, как нет и одной психологии. Хотя бы познакомиться с

ними — наша с тобой задача.

Литература

1. Тайлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1989.

2. ЧанышевА.Н. Курс лекций по древней философии. М, 1981.

3. ВыготскийЛ.С. Исторический смысл психологического кризиса// Л. С. Выготский. Собр. соч. вбтт. М, 1982. Т. 1. С. 291-436.

4. Фрагментыраннихгреческихфилософов. М, 1989. Ч. 1.

5. Рожанский И.Д. Ранняя греческая философия // Фрагменты ранних греческих философов. М, 1989. Ч. 1. С. 5-32.

6. Keccudu Ф.Х. Гераклит. М, 1982.

7. РожанскийИД Анаксагор. М, 1983.

8. Buu, Б.Б. Демокрит. М, 1979.

9. ЛосевА.Ф. Жизненный и творческий путь Платона // Платон. Собр. соч. в4тт.М: Мысль, 1990. Т. 1. С. 3-63.

10. Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1979.
11. Платон. Федон // Платон. Собр. соч. вЗтт. М., 1970. Т. 2. С. 11-94.

12. Платон. Менон // Платон. Собр. соч. в4тт. М., 1990. Т.1.С. 575-612.

13. Платон. Апология Сократа // Там же. С. 70-96.

14. НерсесянцВ.С. Сократ. М., 1984.

15. Платон. Гиппий Больший // Платон. Собр. соч. в4тт. М., 1990. Т. 1.С. 386-417.

16. Демокрит. Избранные фрагменты//Б.Б. Виц. Демокрит. М., 1979. С. 183-199.

17. Антологиякинизма. М., 1984.
18. БердяевН.А. Философия свободы. М., 1989.

19. Васильева Т.В. Афинская школа философии. М., 1985.

20. Теофраст. Характеры. Л., 1974.

21. Аристотель. О душе // Аристотель. Собр. соч. в4тт. М., 1976. Т. 1.С. 369-448.

22. Аристотель. Никомахова этика // Аристотель. Собр. соч. в4тт. М., 1984. Т. 4. С. 53-293.

23. Шакир-Заде С. Эпикур. М., 1963.
24. Человек: Мыслители прошлого и настоящего о его жизни, смерти и бессмертии. Древний мир — эпоха Просвещения. М., 1991.

25. Лукреций Т.К. О природе вещей. М., 1983.

26. Ошеров С.А. Сенека. От Рима к миру // Л.А. Сенека. Нравственные письма к Луцилию. Кемерово, 1986. С. 390-427.

24. Сенека Л.А. Отдельные высказывания // Человек: Мыслители прошлого и настоящего о его жизни, смерти и бессмертии. Древний мир — эпоха Просвещения. М., 1991. С. 133-136.

25. СенекаЛ.А. Нравственные письма к Луцилию. Кемерово, 1986.

29. АврелийМ.А. Размышления. Л., 1985.

20. ДоватурА.И. Римский император Марк Аврелий Антонин // М.А. Аврелий. Размышления. Л., 1985. С. 76-93.

31. МайоровГ.Г. Цицерон как философ // Цицерон. Философские трактаты. М., 1985. С. 5-59.

32. Цицерон. Философскиетрактаты. М., 1985.

33. МарксК., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20.

34. ЛосевА.Ф., Тахо-ГодиА.А. Платон. Аристотель. М., 2000.

Диалог 3. Я МЫСЛЮ, СЛЕДОВАТЕЛЬНО, СУЩЕСТВУЮ

(Предпосылки возникновения и становление психологии как науки о сознании)

А.: Сегодня мы с тобой перепрыгнем через тысячелетие и очутимся сразу в XVI или даже в

XVII веке, когда психология перестает быть наукой о душе и становится наукой о сознании

или явлениях сознания…

С: Я не хочу перепрыгивать! Во время этого прыжка мы можем пронестись мимо стольких интересных лиц и учений! И потом: мне хотелось бы проследить, как произошел этот переход…

А.: Ты приобретаешь вкус к историческим исследованиям! С: Просто интересно следить за судьбами людей и идей.

Проблема соотношения веры и знания и познание души в христианской теологии и философии

А.: Но все же мы уделим этому тысячелетию меньше внимания, чем предыдущему, поскольку — такова уж действительность - это тысячелетие, хотя и богато именами, небогато новыми психологическими знаниями, да и направлениями в философии. Это было тысячелетие практически полного господства одного учения — религиозной философии. В принципе, конечно, внутри религиозной философии встречались разные точки зрения на решение мировоззренческих проблем — соотношения Бога и мира, тела и души, природы души (можно проследить даже некоторые материалистические тенденции в решении этих вопросов). Однако в целом они не выходили за рамки идеалистической философии, которая подчиняется собственно теологии. Это означает, что если раньше, в античности, философы-идеалисты пытались рационально обосновать те или иные положения защищаемого ими учения, то теперь большее значение придается вере в истинность положений, изложенных в Священном писании и произведениях признанных богословов — “отцов церкви”.

Наиболее ярко эту позицию выразил христианский мыслитель и проповедник, карфагенянин Квинт Тертуллиан, живший еще в период поздней античности, то есть на рубеже II и III веков нашей эры.

С: Это он, кажется, сказал: “Верую, ибо это абсурдно”?

А.: Да, нечто в этом роде. Как пишет историк философии Василий Васильевич Соколов, “воспитанный в традициях римской юридической культуры, Тертуллиан холодно и даже враждебно относился к умозрительным построениям греческой философской мысли. “Жалкий Аристотель” установил для еретиков диалектику, “искусство строить и разрушать”, искусство, само по себе бесплодное, но порождающее многочисленные ереси” [1,с.39]. Тертуллиан считал, что христианству не нужно никакого философского обоснования, доказывал несовместимость веры и разума.

К. Тертуллиан: После Христа не нужна никакая любознательность, после Евангелия не нужно никакого исследования… Сын божий был распят; не стыдимся этого, хотя это и постыдно; сын божий умер, — вполне верим этому, потому что это нелепо… И погребенный воскрес; это верно, потому что это невозможно (Цит. по [1, с. 39]). А.: Тертуллиан хотел тем самым подчеркнуть, что сила истинной веры обратно пропорциональна разумным доводам человеческого рассудка. Истинный верующий не думает, насколько соответствует действительности то, во что он верит. Тем самым также как бы задавалась стратегия исследования души. “Все” о душе было уже сказано в Священном писании, затем в учениях “отцов церкви”, затем к этим источникам прибавился и определенным образом истолкованный Аристотель… С: Аристотель?

А.: Да. Но это произойдет намного позже, в частности, в учении наиболее знаменитого схоласта Запада Фомы Ак-винского… Интересно, что сам Тертуллиан, находясь еще под влиянием стоических учений, которые были в целом материалистическими, склонялся к мысли о телесности души. Однако затем теологов, которые, в отличие от Тертул-лиана, пытались обосновать теологию с помощью некоторых философских учений, начинают привлекать произведения Платона и его последователей в Риме первых веков нашей эры. О них мы не говорили, но ты догадываешься,

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

наверное, что это были представители сугубо идеалистических учений о душе. Наиболее ярким христианским мыслителем этого периода, прекрасно знавшим предшествующую философию и широко использовавшим родственные ему по духу произведения Платона и неоплатоников, был один из западных “отцов церкви” Аврелий Августин, Блаженный Августин, как его часто называют в литературе. Он жил в конце четвертого — начале пятого века нашей эры.

На нем мы остановимся более подробно, потому что в его произведениях появляются некоторые новые моменты, которые впоследствии сыграли большую роль в изменении предмета психологии…

Проблема достоверности познания души в учении Бл. Августина

С: А что ты можешь рассказать о нем как о человеке?

А.: К христианству Августин пришел далеко не сразу. Свой путь к нему он описал в знаменитом произведении “Исповедь”, которая очень интересна для любого психолога углубленным внутренним анализом жизненного пути человека, практически с момента рождения, борьбы со своими пороками и многочисленными соблазнами; вся книга полна тонких наблюдений над “диалектикой души”. Я советую тебе почитать эту книгу на досуге. С: Я учту это.

А.: Интересно, что вначале у Августина пробудился интерес не к христианству, а к философии, благодаря не сохранившейся до нашего времени книге Цицерона “Гортензий”, в которой описывались едва ли не все философские системы. Долгое время нравственным идеалом для Августина был сократовский “мудрец”… С: Он и мой нравственный идеал.

А.: …Но впоследствии, как указывал сам Августин, он понял, что философия — лишь “любовь к мудрости”, а сама мудрость — это Бог, и поэтому главной целью Августина в христианский период его творчества стало постижение Бога и души… С: Души?

Проблема достоверности познания души в учении Бл. Августина 103

А.: Да. Августин неоднократно повторяет, что он хочет познать душу и Бога — и больше

ничего, потому что знание этих двух вещей для него было тождественно знанию вообще…

Психологу, на мой взгляд, должно быть интересно и следующее обстоятельство жизни

Августина. Дело в том, что большую роль в обращении Августина в христианство сыграла

его мать, сама страстно верующая женщина. Когда он увлекался манихейством…

С: Что это?

А.: Одно из религиозно-философских учений, которое считалось в ортодоксальном христианстве “еретическим”. Так вот. Когда Августин увлекался манихейством, мать даже не позволила ему жить у нее и разделять с ней трапезу. Она заставила сына отказаться от любимой жены, которая вынуждена была уехать, оставив Августину ребенка. Когда однажды она обратилась к одному из священнослужителей за советом по поводу сына, этот священнослужитель сказал ей: “Поистине, сын, вызывающий такие слезы, не может не спастись” (См. [2, с.22-50]). Вот что может сделать любящая мать в воспитании своего уже взрослого ребенка.

С: Ты что-то говорил о новых идеях Августина?

А.: Давай послушаем самого Августина, когда он рассуждает о достоверности познания души. Вот отрывок из его работы “Монологи”, которая, по сути, представляет собой диалоги Августина с самим собой, или, как говорит сам Августин, с его Разумом (поэтому в книге, естественно, присутствуют два собеседника: сам Августин — А.и его Разум — Р.). А. Августин: Р.: Ты, который желаешь знать себя, знаешь ли ты, что существуешь? А.: Знаю. Р.: Откуда ты знаешь? А.: Не знаю. Р.: Простым ли ты себя чувствуешь или сложным? А: Не знаю. Р.: Знаешь ли ты, что ты движешься? А.: Не знаю. Р.: Знаешь ли ты, что ты мыслишь? А.: Знаю. Р.: Итак, то истинно, что ты мыслишь? А.: Истинно. Р.: Знаешь ли, что ты бессмертен? А.: Не знаю [3, с. 259].

С: Что-то очень похожее, по-моему, на Декарта: “Я мыслю, следовательно, существую”. А.: Действительно, поразительное сходство данных высказываний Августина с идеями Декарта, который жил более чем тысячелетие спустя после Августина, поражало и современников Декарта. Чуть дальше я скажу, как относился к этому сам Декарт. Действительно, Августин здесь подчеркивает, что наиболее очевидное и потому достоверное знание

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

есть только знание о том, что я существую и о том, что я мыслю. А вот бессмертие души не столь очевидно, его нужно еще доказать. Вот одно из доказательств.

А. Августин: Если все, что существует в субъекте, продолжает всегда свое существование, то необходимо будет продолжать свое существование и самый субъект. Но всякая наука существует в субъекте, в душе. Следовательно, если наука продолжает свое существование, необходимо, чтобы всегда продолжала свое существование и душа. Но наука есть истина, а истина … пребывает всегда. Следовательно, душа пребывает всегда, и не называется умершею душою [Там же, с. 283-284].

А.: Итак, Августин доказывает бессмертие души через бессмертие идей, которые действительно могут пережить человека, в душе которого они возникли, и живут уже, как мы сейчас сказали бы, в общественном сознании. Но для Августина существование идей после смерти человека означает и существование его души. Кроме того, идеи для Августина не “возникают” в душе, а существуют в ней с момента рождения, как и у Платона. А. Августин: Наука и основные положения чисел, будучи неизменны, внедрены в душу вместе с жизнью… [4, с. 304].

А.: И опять не может не поразить нас сходство других высказываний Августина относительно души и соответствующих идей Декарта.

А. Августин: Тело же не мыслит; да и душа мыслит без помощи тела: потому что, когда мыслит, отвлекается от тела… Душа связана не местом… [Там же, с. 300, 323]. А.: В последнем высказывании Августин подчеркивает непространственность (непротяженность) души. Интересно, что на этом основании он сравнивает душу со справедливостью: ведь не можем же мы сказать, какой толщины или длины справедливость, а она ведь несомненно существует. Такова и душа, которая не имеет пространственных характеристик (См. [5, с. 332]). Эти аргументы Августина были направлены против механистического, по своей сути, учения о душе в атомистическом материализме, который понимал под душой некое тело. Но ты помнишь диалог Платона “Федон”, в котором уже была доказана невозможность объяснить с позиций атомистического материализма существование общих понятий и морально-этических категорий? С: Помню.

Проблема достоверности познания души в учении Бл. Августина 105 А.: Что еще сказать об Августине? Он выделял семь степеней (то есть как бы ступеней) души, в чем уже чувствуется влияние Аристотеля с его классификацией душ. Первая степень души, общая у человека с растениями, есть душа, которая держит в единстве тело, дает ему жизнь, ответственна за питание, рост и размножение. Вторая степень души, общая у человека с животными, “ощущает” и “видит сны”. Третья и более высокие степени души присущи только человеку. Третьей степени души присущи память и речь. Для человека, имеющего душу “четвертой степени”, характерно стремление к добру, то есть к высоким целям человеческого общества, он прислушивается к “авторитету мудрых”. Пятая степень души характеризует “очищенную душу”, которая уже свободна от страха смерти, присутствующего на четвертой степени души. Для души шестой степени характерно стремление к Богу, что тождественно для Августина созерцанию истины. Наконец, душа седьмой степени поглощена Богом, то есть полным созерцанием истины. Это и есть подлинная цель души, которую достигает очень редкий человек, все остальное — “суета сует” (См. [Там же, с. 412]). Человек, достигающий последней степени, должен отрешиться от всех земных забот и быть поглощенным только созерцанием истины. Для обыкновенных смертных, погрязших в житейских делах, существует иной и даже более короткий путь: путь веры в авторитет.

А. Августин: Такие люди, которых всегда громадное большинство, если желают постигать истину разумом, легко одурачиваются подобием разумных выводов и впадают в такой смутный и вредный образ мыслей, что отрезвиться и освободиться от него не могут никогда, или могут только самым бедственным для них путем. Таким полезнее всего верить превосходнейшему авторитету и соответственно ему вести свою жизнь… Вера в авторитет весьма сокращает дело и не требует никакого труда [Там же, с. 339].

А.: Вот так и получилось, что и Августин сыграл свою роль в укреплении авторитета церкви,

и с той поры не только собственно Священное писание, но и труды “отцов церкви” не

должны были подвергаться никакому сомнению на предмет их истинности.

С: Ты что-то говорил, что Декарт возражал против отождествления его позиции с позицией

Августина?

А.: Да. Декарт действительно считал, что Августин уже сформулировал его положение “Мыслю — следовательно, су-

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

ществую”, но оно было сформулировано в другом контексте и предназначалось для иных целей. Вот что он пишет в письме к одному из своих корреспондентов. Р. Декарт: Я очень обязан Вам за то, что Вы предупредили меня о месте у Св. Августина, к которому мое “Ямыслю, следовательно, я существую” имеет некоторое отношение; я познакомился с этим местом сегодня в нашей городской библиотеке и нахожу, что он действительно пользуется этим положением для доказательства достоверности нашего бытия и затем для того, чтобы показать, что в нас есть некий образ Троицы, поскольку мы существуем, знаем, что существуем, и, наконец, мы любим это бытие и это имеющееся у нас знание; однако я пользуюсь тем же положением, чтобы дать понять, что именно я, мыслящий, — нематериальная субстанция, не содержащая в себе ничего телесного; а это совсем различные вещи [35, с. 608-609].

А.: С другой стороны, и Августин был не первый, кто указал на одновременное существование переживания и осознания этого переживания — об этом говорили еще и Платон, и Аристотель (См. [6, с. 58]). Однако для Декарта это положение означало полное изменение, как бы мы сейчас сказали, “парадигмы” изучения психики, которая с его работ начинает отождествляться с сознанием. Ведь Декарт впервые отделил собственно психические функции от непсихических (физиологических) как раз на основании того, что психические функции осознаются, а физиологические (телесные) — нет. С: Неужели до Декарта больше не было крупных мыслителей?

А.: Мне очень хочется рассказать тебе об одном интересном человеке, средневековом философе Пьере Абеляре, но, боюсь, разговор о нем слишком далеко уведет нас от рассмотрения смены одного предмета психологии другим — слишком интересна жизнь этого человека. Некоторые историки даже говорят, что она интереснее его учения. Психология жизненного пути в “Истории моих бедствий” П. Абеляра С: Так это то самое, что нужно мне в качестве практического психолога!

А.: Впрочем, всегда трудно отделить одно от другого.

У Абеляра есть произведение, аналогичное августиновс-кой “Исповеди” по своему исповедальному характеру, по углубленному анализу психологии жизненного пути… Это произведение называется “История моих бедствий”. Там-то он и описывает свой трудный жизненный путь, трудный как в профессиональной области, так и в личной жизни. Философский путь Абеляра трудно понять, не зная некоторых обстоятельств философских споров средневековья. Именно к тому времени, когда жил Абеляр (а это было на рубеже XI и XII веков), и именно в той стране, где он жил (а именно во Франции), сложились два основных направления ранней схоластики — номинализм и реализм, которые, в частности, затрагивали и вопросы человеческого познания. Они поставили в центр своих научных дискуссий проблему, которую мы с тобой уже неоднократно затрагивали, когда говорили об античности: откуда берутся универсалии, то есть наиболее общие понятия; существуют ли они объективно, независимо от человеческого сознания, аналогично платоновским идеям, как считали реалисты, или же они суть общие названия для сходных предметов, которые даются человеком, а в действительности “общее” объективно не существует. С: Какие-то крайние позиции…

А.: Да, действительно, нельзя доводить ни ту, ни другую идею до абсурда, как это делали крайние реалисты или крайние номиналисты (а такие были в то время), но эти противоположные точки зрения отражали борьбу идеалистических и материалистических тенденций в понимании мира и человеческого познания. Абеляр как раз не был “крайним”, но его взгляды были гораздо ближе к номинализму, который вызывал острую неприязнь церкви. Известно, что на одном из церковных соборов церковь предала известного номиналиста того периода, учителя Абеляра Росцелина, анафеме. То же случилось и с Абеляром. Собор 1121 года осудил его взгляды как еретические и заставил публично сжечь его собственный труд, которым он особенно гордился. Известны и другие идеи Абеляра, вызывавшие неприязнь церкви. В отличие от многих представителей схоластики (в том числе и живших позднее) Абеляр постоянно подчеркивал преимущество знаний перед слепой верой. Он выражался, в частности, в том смысле, что тот, кто читает священные тексты, ничего в них не

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

понимая, уподобляется ослу с лирой, считающему, что можно играть на ней без всякой предварительной подготовки (См. [1,с. 161]).

Это означало, как ты догадываешься, и сомнение в истинности писаний отцов церкви, хотя в авторитете Священного писания Абеляр не сомневался. Безусловно, эта позиция Абеляра сыграла свою роль в постепенном освобождении науки и философии от плена теологии и последующей критике антиэмпирических схоластических установок. С: Но что же все-таки ты расскажешь мне о его личной жизни?

А.: Она была столь же трудна, что и жизнь Сократа, которого ты берешь своим идеалом. Как и образ жизни, так и блестящие философские лекции Абеляра, огромное количество его учеников, которые буквально боготворили своего учителя, вызывали зависть очень многих. Впрочем, помнишь, и Сенека испытал это на себе, когда Калигула хотел его отравить за одну из блестящих речей? Мне кажется, что в этом, даив других случаях осуждений Абеляра сыграли роль не только собственно его взгляды, но и простая человеческая черта — зависть посредственности к таланту и гению. Сам Абеляр именно так истолковывает многие нападки на него. Ведь слава о нем гремела по всей Франции. И вот однажды, когда после очередного осуждения Абеляру разрешено было поселиться в уединенном месте, случилось следующее. Вот как описывает это сам Абеляр в своей “Истории…”.

П. Абеляр: Я удалился в уже известную мне пустынь в округе Труа, где некие лица подарили мне участок земли. Там с согласия местного епископа я выстроил сначала из тростника и соломы молельню во имя святой Троицы. Проживая в уединении от людей вместе с одним клириком, я поистине мог воспеть псалом Господу: “Вот, бежав, я удалился и пребываю в пустыне”. Узнав об этом, мои ученики начали отовсюду стекаться ко мне и, покидая города и замки, селиться в пустыне, вместо просторных домов — строить маленькие хижинки, вместо изысканных кушаний — питаться полевыми травами и сухим хлебом, вместо мягких постелей — устраивать себе ложе из сена и соломы, а вместо столов — делать земляные насыпи…

Но чем больше прибывало их в эту местность и чем суровей был образ жизни, который они вели, тем более в гла-

зах моих врагов это приносило мне славы, а им самим унижения…

Школяры же стали снабжать меня всем необходимым — пищей и одеждой, заботились об обработке полей и приняли на себя расходы по постройкам, чтобы никакие домашние заботы не отвлекали меня от учебных занятий [7, с. 44-46].

А.: Но особенно большую славу (в том числе и посмертную) принес Абеляру его знаменитый

роман с Элоизой…

С: Я ничего об этом не знаю.

А.: Ну, об этом, конечно же, надо говорить отдельно. Я думаю, здесь очень много материала для психологов, изучающих любовные чувства… Элоиза была очень образованной девушкой той эпохи, что особенно было привлекательно для Абеляра. Абеляр стал ее учителем по просьбе ее дяди, у которого девушка воспитывалась. Абеляр вошел в дом Элоизы, и между учителем и ученицей вспыхнуло страстное чувство. Для Абеляра это чувство даже на время затмило его занятия по философии. Однако по условиям той эпохи существовали определенные препятствия к законному браку. Брак закрывал для Абеляра всякую духовную карьеру: по реформе папы Григория VII безбрачие стало обязательным для священников. Впрочем, как раз Элоиза и была против брака. Абеляр так передает ее возражения против брака с ним.

П. Абеляр: Она спрашивала: как сможет она гордиться этим браком, который обесславит меня и равно унизит меня и ее; сколь большого наказания потребует для нее весь мир, если она отнимет у него такое великое светило; сколь много вызовет этот брак проклятий со стороны церкви, какой принесет ей ущерб и сколь много слез исторгнет он у философов; как непристойно и прискорбно было бы, если бы я — человек, созданный природой для блага всех людей, — посвятил себя только одной женщине и подвергся такому позору!… Представь себе условия совместной жизни в законном браке. Что может быть общего между учениками и домашней прислугой, между налоем для письма и детской люлькой, между книгами и таблицами и прялкой, между стилем, или каламом, и веретеном? Далее, кто же, намереваясь посвятить себя богословским или философским размышлениям, может выносить плач детей, заунывные песни успокаивающих их кормилиц и гомон толпы домашних слуг и служанок? Кто в состоянии терпеливо смотреть на посто-

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

янную нечистоплотность маленьких детей? Это, скажешь ты, возможно для богачей, во дворцах или просторных домах которых есть много различных комнат, для богачей, благосостояние которых не чувствительно к расходам и которые не знают треволнений ежедневных забот. Но я возражу, что философы находятся совсем не в таком положении, как богачи; кто печется о приобретении богатства и занят мирскими заботами, не будет заниматься богословскими или философскими вопросами.

Поэтому-то знаменитые философы древности, в высшей степени презиравшие мир и не только покидавшие мирскую жизнь, но и прямо бежавшие от нее, отказывали себе во всех наслаждениях и искали успокоения только в объятиях философии [7, с. 26-28]. А.: Тем не менее, Абеляр тайно обвенчался с любимой и увез ее к своей сестре, где она родила ему сына. Брак этот было решено — по причине все тех же условностей — не предавать огласке. Но дядя Элоизы начал всюду рассказывать о нем, в то время как Элоиза отрицала факт брака. По совету Абеляра Элоиза временно, как им казалось тогда, уходит в монастырь. Однако дядя, решивший, что Абеляр таким образом хочет вообще избавиться от его племянницы, подкупил слугу и однажды, когда Абеляр спал в своем доме, наемные люди напали на него и зверски изувечили (оскопили). С: Какой ужас!

А.: Но это было в то время и страшным позором. Абеляр вынужден был сам уйти в монастырь, хотя продолжались редкие встречи его с Элоизой и их переписка, которая сохранилась и послужила затем основой для многих пьес и романов… С: Надо же, найти женщину, столь близкую по духу, — и потерять ее! А.: Я думаю, она сыграла большую роль не только в его любовных переживаниях. Думаю, они в своих беседах затрагивали и философские проблемы. Не случайно же даже сына своего они назвали “научным именем” — Астролябий. Я не проводил специального исследования, но посмотри, как в одном из писем Элоиза буквально в точности повторяет (а может быть, формулирует для него?) идеи Абеляра о моральной ответственности человека за свои поступки. Абеляр стоял на той точке зрения, что мораль человека не находится

Психология жизненного пути у П. Абеляра 111

целиком в руках Бога, как говорило большинство богословов, что человек сам ответствен за свои поступки. И главное: ни один человеческий поступок сам по себе ни злой, ни добрый. Таковым его делает намерение человека, с которым он совершает этот поступок. Сравни же с этим одно место из письма Элоизы.

Элоиза: Я принесла тебе много вреда, но во многом, как ты сам знаешь, я совсем невиновна. Ведь в преступлении важно не само деяние, а намерение совершающего его лица. Справедливость оценивает не само деяние, а управлявшую им мысль. А о том, какие намерения по отношению к тебе я питала, ты один только и можешь судить по собственному опыту… [8, с. 69].

С: Все-таки философы не совсем правы, когда говорят, что человек должен ради философии отрешиться от всего земного. Счастье, по-моему, в гармонии земной жизни и “над-мирского” поиска истины.

А.: Что же, я с тобой согласен. Ты знаешь, в психотерапии эта гармония не раз ставилась целью психотерапевта и клиента. Как говорил родоначальник психоанализа Зигмунд Фрейд, человек счастлив, если он может любить и работать…

Ну, что же. Об Абеляре у нас разговор завершается. Хотел бы напоследок только привести слова о нем известного русского философа Георгия Петровича Федотова. Г.П. Федотов: Абеляру суждено было стать жертвой популяризации. О нем написано больше романов (и драм), чем научных исследований… Личность Абеляра представляется нам интереснее его “дела”. Его философия отрывочна, неза-кончена, неясна в своих очертаниях. Его литературное наследство едва ли может объяснить то огромное впечатление, которое его личность производила на современников. Ему удалось приковать к себе страстную любовь и страстную ненависть… Самосознание Абеляра должно привлечь внимание историка, который задумывается над генезисом Ренессанса. Если не отказаться от мысли видеть в Ренессансе прежде всего рождение личности (как бы многозначно ни было это слово), то историк не может пройти мимо этого катастрофического взрыва личного самосознания в самой глубине средневековья [9, с. 9-10].

А.: Я бы добавил: не только историк заинтересуется личностью Абеляра, но и исторический психолог…

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую С: Это тот, кто занимается историей психологии?

А.: Нет. Историческая психология и история психологии — разные вещи. История психологии изучает историю психологических учений, вот примерно чем мы с тобой занимаемся. Историческая психология — это психология людей разных эпох (скажем, первобытнообщинной формации, рабовладельческой и так далее). С: Что же дальше?

А.: Чем дальше, тем больше растет недовольство умозрительностью религиозной философии, крепнет стремление к эмпирическим знаниям. Это происходит не случайно, а в связи с определенными историческими условиями. В условиях разложения феодализма и появления первых капиталистических отношений растет роль практических и прикладных знаний и наук, а не умозрительных схем схоластики. Для схоластики же было характерно не столько получение какого-либо нового знания, в том числе о душе, сколько выведение новых следствий из уже раз и навсегда данного “готового” знания в Библии и в ряде других источников. Вот что говорит об этом Сергей Сергеевич Аверинцев.

С.С. Аверинцев: Как Священное писание и священное предание, так и наследие античной философии, активно использовавшееся схоластикой, выступали в ней в качестве замкнутого нормативного текста. Предполагалось, что всякое знание имеет два уровня — сверхъестественное знание, даваемое в “откровении”, и естественное, отыскиваемое человеческим разумом; норму первого содержат тексты Библии, сопровождаемые авторитетными комментариями отцов церкви, норму второго — тексты Платона и особенно Аристотеля, окруженные не менее авторитетными комментариями позднеантич-ных и арабских философов. Потенциально в тех или других текстах уже дана “вечная истина”; чтобы актуализировать ее, надо вывести из текстов полноту их логических следствий при помощи цепи правильно построенных умозаключений (ср. характерный для зрелой схоластики жанр суммы — итогового энциклопедического сочинения). Мышление схоластики постоянно идет путем дедукции и почти не знает индукции; его основная форма — силлогизм. В известном смысле вся схоластика есть философствование в формах интерпретации текста. В этом она противоположна новоевропейской науке с ее стремлением открыть истину через анализ опыта [10, с. 639].

Опыт как источник познания в трудах Р. Бэкона

А.: Естественно, что в новых исторических условиях, когда начинает развиваться промышленность, торговля и тому подобное, растет стремление к получению новых знаний из опыта. Впервые в истории философии понятие “опытная наука” употреблено, вероятно, английским мыслителем XIII века Роджером Бэконом.

Его называли “удивительным доктором”, потому что он фактически создал для своего времени энциклопедию наук: математики, физики, этики, знал несколько иностранных языков. Математику, кстати, он считал царицей наук.

Вот что он сам говорил об опыте как источнике познания: “Без опыта ничего нельзя понять в достаточной мере”, “опытная наука — владычица умозрительных наук” (Цит. по [1, с. 330]). Правда, речь еще не идет об опытном познании души.

Р. Бэкон: Но опыт бывает двоякий. Один — приобретаемый с помощью внешних чувств. Так мы исследуем небесные явления с помощью изготовленных для этого инструментов, и земные вещи мы испытываем с помощью зрения. А о том, что отсутствует в тех местах, где мы находимся, мы узнаем от других сведущих людей, знавших это по опыту… Но этого опыта недостаточно человеку, ибо он не вполне удостоверяет нас относительно телесных вещей из-за трудностей познания и совсем не касается духовных вещей. Поэтому необходимо, чтобы ум человека поспешествовал и по-иному, и поэтому святые отцы и пророки, которые первыми дали миру науку, обрели внутреннее озарение, а не ограничились ощущениями [11, с. 874].

А.: Однако встречаются у Бэкона и противоречащие этому суждения, например, когда он высказывается в том смысле, что духовные предметы тоже познаются через “телесные следствия” (См. [1, с. 331]). Если Бэкон стремился к рационализации образов Священного писания, то гораздо более традиционно решал проблему сознания и веры крупнейший теолог XIII века Фома Аквинский. В концепции Фомы, который был равнодушен к изучению природы, теология опять ставится выше философии, хотя и он пытался приспособить теологию к запросам практики, используя при этом учение Аристотеля. Но для нас с тобой это не столь интересно, мы с

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

тобой упомянем ряд мыслителей, которые сыграли большую роль в последующем переходе к эмпирическому изучению явлений сознания. К таковым относится неоднократно дискутировавший в своих трудах с Фомой Аквинским английский мыслитель Уильям Оккам. “Бритва Оккама” и ее роль в последующем эмпирическом изучении сознания С: Это он, кажется, придумал “бритву Оккама”? Только не помню, что он ею разрезал. А.: Мы с тобой говорили, что в схоластике было очень много псевдообобщений, “споров о словах”. Ну вот, например, один из схоластических споров относительно различия “сущности” и “существования”. Томисты — то есть сторонники Фомы Аквинского — отделяли сущность от существования, считали, что существование — это особый объект. Оккам полагал, что в реальности этого различия нет, что ошибка томистов — в сползании в “дурную бесконечность”. В самом деле, получается, что существованию как особому объекту можно приписать “свою” сущность и высказываться тогда о следующих абстрактных понятиях: 1) “сущность существования”; 2) “существование сущности существования”; 3) “сущность существования сущности существования” и так до бесконечности (См. [12, с. 91]). Вот на отсечение таких “псевдосущностей” и была направлена “бритва Оккама”. Чаще всего она формулируется следующим образом: “Без необходимости не следует утверждать многое” или “То, что можно объяснить посредством меньшего, не следует выражать посредством большего” (См. [1, с. 412]). Сейчас философы больше склонны формулировать этот принцип Оккама более кратко: “Сущностей не следуетумножать без необходимости”. Итак, “бритва Оккама” становится лозунгом эмпиризма. Объективно она сыграла весьма существенную роль в отсечении понятия “души” в последующей эмпирической психологии. В самом деле, то, что за психическими явлениями, знакомыми каждому из нас, стоит некая “душа” как особая сущность, не только не помогало их объяснению, но, наоборот, порождало лишь новые вопросы. К тому же, как мы видели раньше, под душой понимались совершенно различ-

Проблемы эмпирического познания души в работах Ф. Бекона 115

ные вещи: совокупность атомов в атомистическом материализме, бестелесная особая

сущность в платоновском идеализме, совокупность функций тела, некоторые из которых

почему-то, в отличие от других, не умирают вместе с телом. Изучавшие психологические

вопросы мыслители позже говорили о необходимости “отсечь” от эмпирических

исследований все метафизические понятия, в том числе понятие “душа”.

С: А кто же первый высказался о необходимости такого отсечения?

А.: Это был английский же мыслитель Фрэнсис Бэкон.

Разработка методологических проблем

эмпирического познания психики

в работах Ф. Бэкона

С: Родственник Роджера Бэкона?

А.: Нет, его однофамилец. Правда, ты немного забежал вперед: мне хотелось хотя бы лишь упомянуть других мыслителей, кроме Оккама, сыгравших свою роль в критике схоластического типа философствования. Это и знаменитые Данте и Петрарка, и Эразм Роттердамский, и Мишель Монтень и другие. Но ты прав: все эти фигуры очень интересны сами по себе — и для практического психолога несомненный интерес представляет произведение Мишеля Монтеня “Опыты”, но рассмотрение их жизни и творчества уведет нас сейчас далеко в сторону. Поэтому обратимся к работам Фрэнсиса Бэкона. Фрэнсис Бэкон жил уже много позже Роджера — в конце XVI — начале XVII века. Он воспел целый гимн эмпирической науке и заложил основы эмпирического изучения явлений сознания.

С:Ао нем как о человеке?

А.: Я думаю, что многое в его биографии может вызвать у тебя внутренний протест: и это философ, который должен как бы парить над жизнью, так сказать, относиться к ней философски и не опускаться от бытийного до бытового уровня? С: А что, Бэкон опускался?

А.: Суди сам. Бэкон родился в семье одного из высших сановников елизаветинского двора. Его отец был храните-

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

лем большой печати Англии. Может быть, атмосфера в доме наложила свой отпечаток на ценности Бэкона, и он всю жизнь стремился к занятию высоких должностей при дворе. Бэкон получил блестящее образование, учился в Кембридже, причем к этому времени образование приобретает все более и более светский характер. Один из современников этих перемен писал с восторгом, что Кембридж “стал совсем другим… Аристотель и Платон читаются даже мальчиками… Софокл и Эврипид теперь авторы более знакомые, чем в наше время Плавт” (Цит. по [13, с. 15]). Однако на всю жизнь Бэкон сохранил неприязнь к Аристотелю. Догадываешься, почему? С: Нет.

А.: Аристотель ведь был взят схоластами в качестве одного из непререкаемых авторитетов; конечно, при этом его определенным образом истолковали. И Аристотель для Бэкона олицетворял стиль схоластического мышления. В16 лет Бэкон уже был в Париже, в английском посольстве. Однако смерть отца вынудила его заняться юридической практикой. В юридической корпорации он основательно изучил философию, и у него возникла идея универсальной реформы науки. Однако, “царедворец по природе” (См. [13, с. 18-19]), он мечтал о занятии высоких должностей при дворе. В32 года он уже заседает в палате общин, одно время даже возглавляет оппозицию. Однако королева лишь консультировалась с Бэконом по поводу тех или иных правовых и государственных вопросов, а он хотел штатной должности королевского адвоката. Наконец, новый правитель Яков I Стюарт дает ему эту должность, затем он становится хранителем большой печати, ав 1618 году — пэром Англии. Естественно, он втянулся и в придворные интриги и махинации. Он был обвинен в коррупции, признал это обвинение и отказался от защиты, заявив, что разделял злоупотребления своего времени, был заключен в Тауэр и приговорен к крупному штрафу. Впрочем, чуть позже он добился помилования, хотя политическая карьера его была уже кончена. Ему оставалась только философия и задуманная им реформа наук. С: Весьма неприятная личность.

А.: Это лишь “дворцовая биография” Бэкона. В философских произведениях перед нами предстает другой человек, который не преклоняется ни перед чьим авторитетом. Прошло время. И что мы помним сейчас о придворных интригах ловкого царедворца Фрэнсиса Бэкона? А философия его живет до сих пор.

Проблемы эмпирического познания души в работах Ф. Бекона 117 С: Ну, уж и до сих пор!

А.: Яне преувеличиваю. Приведу тебе сначала знаменитое высказывание Фрэнсиса Бэкона, сыгравшее весьма существенную роль в психологии.

Ф. Бэкон: Ни голая рука, ни предоставленный самому себе разум не имеют большой силы. Дело совершается орудиями и вспоможениями, которые нужны разуму не меньше, чем руке. И как орудия дают или направляют движение, так и умственные орудия дают разуму указания или предостерегают его [14, с. 12].

А.: Пройдет несколько веков, и эта идея об опосредствованное™ разума специальными орудиями будет разработана нашим выдающимся соотечественником Львом Семеновичем Выготским в культурно-исторической теории происхождения и развития высших психических функций. А это уже современная нам психология… С: А как насчет гимна эмпирической науке, о котором ты говорил? А.: Давай послушаем самого Бэкона.

Ф. Бэкон: Человек, слуга и истолкователь природы, столько совершает и понимает, сколько постиг в ее порядке делом или размышлением, и свыше этого он не знает и не может… Пусть люди на время прикажут себе отречься от своих понятий и пусть начнут свыкаться с самими вещами [14,с. 17].

А.: Очевидно, Бэкон критикует схоластический способ мышления, полностью отрицающий опыт, тогда как “самое лучшее из доказательств есть опыт, если он коренится в эксперименте” [14, с. 34]. Теологи по причине своего невежества закрыли, по Бэкону, вообще доступ к истинной философии, а строптивую и колючую философию Аристотеля больше, чем надо, смешали с религией. Теологи, с иронией пишет Бэкон, боятся использовать истинную философию, как будто они не уверены в прочности религии. Однако “после слова Бога естественная философия есть вернейшее средство против суеверия и тем самым достойнейшая пища для веры” [Там же, с. 52]. С: Ага, значит, все-таки слово Бога?

А.: Да, но Бэкон, в отличие от схоластов, считает, что вера не выше знания, наоборот, она подкрепляется знанием, то есть зависит от него. Но слушай дальше.

Ф. Бэкон: Те, кто занимался науками, были или эмпириками, или догматиками. Эмпирики, подобно муравью, толь-

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

ко собирают и довольствуются собранным. Рационалисты, подобно пауку, производят ткань из самих себя. Пчела же избирает средний способ: она извлекает материал из садовых и полевых цветов, но располагает и изменяет его по своему умению. Не отличается от этого и подлинное дело философии. Ибо она не основывается только или преимущественно на силах ума и не откладывает в сознании нетронутым материал, извлекаемый из естественной истории и из механических опытов, но изменяет его и перерабатывает в разуме. Итак, следует возложить добрую надежду на более тесный и нерушимый (чего до сих пор не было) союз этих способностей — опыта и рассудка [Там же, с. 56-57]. А.: Тебе это ничего не напоминает? С: Нет.

А.: Да ведь это же наш разговор при первой встрече о теоретических и эмпирических исследованиях. Схоластические словопрения не удовлетворяют Бэкона, но не могут его удовлетворить и несистематические эмпирические наблюдения и сборы “фактов” без знания целого искусства этого сбора. Здесь у Бэкона опять-таки идет перекличка с Выготским, когда оба они говорят о необходимости своего “языка”, своих понятий и категорий, для конкретной науки, занимающейся изучением какого-либо аспекта реальности. Бэкон называет эти понятия, принципы, категории, которые свои для каждой конкретной науки, “средними аксиомами”, Выготский говорит о необходимости “посредствующих” понятий между философскими категориями и эмпирическими фактами, об особой системе собственной методологии психологии.

Ф. Бэкон: Не меньшее зло состоит и в том, что в философии и в размышлениях своих они направляют усилия на исследование начал вещей и последних оснований природы, в то время как вся польза и практическая действенность заключается в средних аксиомах. Отсюда и получается, что люди продолжают абстрагироваться от природы до тех пор, пока не приходят к потенциальной, бесформенной материи; и не перестают рассекать природу до тех пор, пока не дойдут до атома. И если бы даже это было истинно, то немногим могло бы содействовать благосостоянию людей [Там же, с. 32].

А.: Так что же мешает человеку идти в поисках истины правильным путем? С: Кажется, Бэкон говорил о ложных авторитетах.

Проблемы эмпирического познания души в работах Ф. Бекона 119 А.: Не только. То, что мешает человеку отыскивать истину, Бэкон называл очень своеобразно: призраками, или идолами. Они словно уводят человека в тупики лабиринта познания, и очень трудно оттуда выбраться. Бэкон различает четыре вида таких призраков. Ф. Бэкон: Идолырода находят свое основание в самой природе человека, в племени или самом роде людей, ибо ложно утверждать, что чувства человека есть мера вещей. Наоборот, все восприятия как чувства, так и ума покоятся на аналогии человека, а не на аналогии мира. Ум человека уподобляется неровному зеркалу, которое, примешивая к природе вещей свою природу, отражает вещи в искривленном и обезображенном виде [Там же, с. 18]. А.: Бэкон имеет в виду здесь, например, часто свойственное человеку вмешательство “страстей” в познание, когда человек отвергает нечто, потому что у него нет терпения исследовать его; или еще: ум склонен обращать внимание на то, что его привлекает, он склонен к порядку и единообразию, и это тоже вносит искажающий момент в истину. Ф. Бэкон: Идолы пещеры суть заблуждения отдельного человека. Ведь у каждого помимо ошибок, свойственных роду человеческому, есть своя особая пещера, которая ослабляет и искажает свет природы. Происходит это или от особых прирожденных свойств каждого, или от воспитания и бесед с другими, или от чтения книг и от авторитетов, перед какими кто преклоняется, или вследствие разницы во впечатлениях, зависящей от того, получают ли их души предвзятые или предрасположенные или же души хладнокровные и спокойные [Там же, с. 19].

А.: Бэкон имеет в виду здесь, например, то, что люди любят теории, которые они считают своими или к которым они привыкли, одним приятна новизна, других привлекает древность. “Истину же, — говорит Бэкон, — надо искать не в удачливости какого-либо времени, которая непостоянна, а в свете опыта природы, который вечен” [Там же, с. 24]. Ф. Бэкон: Существуют еще идолы, которые происходят как бы в силу взаимной связанности и сообщества людей. Эти идолы мы называем … идолами площади. Люди объединяются речью. Слова же устанавливаются сообразно разумению толпы. Поэтому плохое и нелепое установление слов удивительным образом осаждает разум. Определения и разъяснения, которыми привыкли вооружаться и охранять себя уче-

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

ные люди, никоим образом не помогают делу. Слова прямо насилуют разум и ведут людей к пустым и бесчисленным спорам и толкованиям [Там же, с. 19].

А.: Бэкон подчеркивает, что громкие и торжественные диспуты ученых часто превращаются в споры о словах.

Ф. Бэкон: Существуют, наконец, идолы, которые вселились в души людей из разных догматов философии, а также из превратных законов доказательств. Их мы называем идолами театра, ибо мы считаем, что, сколько есть принятых или изобретенных философских систем, столько поставлено и сыграно комедий, представляющих вымышленные и искусственные миры… Вымыслам этого театра свойственно то же, что бывает и в театрах поэтов, где рассказы, придуманные для сцены, более слажены и красивы и скорее способны удовлетворить желания каждого, нежели правдивые рассказы из истории [Там же, с. 19, 27].

А.: Итак, все теории — лишь пьесы, которые только в той или иной степени отражают истину.

С: Как же все-таки уберечься от этих призраков?

А.: Бэкон считает, что это можно сделать, вооружив разум орудиями познания, одно из которых — индуктивную логику — Бэкон превратил в стройную систему правил и законов. С: А что собственно нового внес Бэкон в психологию?

А.: Можно сказать, что Бэкон своим творчеством завершает этап “психология как наука о душе” и начинает им новый — “психология как наука о сознании”. Давай кратко вспомним, что было в предшествующий этап. Душа была неким объяснительным понятием для множества разнообразных явлений человеческой психики и поведения, то есть выступала как особая сущность, лежащая “за” явлениями и объясняющая их. На самом деле объяснение это было в общем мнимым. Скажем, на вопрос: “Почему восприятие происходит так, а не иначе?” следовал ответ: “Такова природа души”. Причем сама природа понималась по-разному. Одни считали душу состоящей из мелких, подвижных атомов, и такое понимание природы души как-то позволяло объяснять естественными причинами элементарные психические процессы (восприятие, механическую память), сновидения и тому подобное. Однако в атомистическом материализме необъяснимыми оставались общие понятия (универсалии) и морально-этические категории, которые явно не сводимы к движе-

Проблемы эмпирического познания души в работах Ф. Бекона 121 нию атомов, но каким-то образом определяют человеческое поведение. В идеалистической трактовке души Сократа и Платона подчинение поведения человека ценностям, целям, смыслам и прочему объяснялось особой природой души — нетелесной, божественной и так далее. Казалось, крайности обоих подходов снял Аристотель, когда определил душу как форму живого тела, то есть совокупность наиболее существенных функций живого тела. Однако высшие функции человеческой души — разум и воля — опять не находили себе объяснения с естественных позиций, они вообще как бы выпадали из стройной системы Аристотеля и назывались по своему происхождению “божественными”. Так что понятие “природа души” уже в древности было чрезвычайно многозначным. В Средние века, как мы убедились, материалистическое учение о душе вообще практически не существует, развиваются исключительно идеалистические идеи Платона и Аристотеля. “Развиваются” — это вообще сильно сказано, потому что мы убедились, что развитие это было по сути истолкованием имеющихся текстов о душе, а не получением нового знания о психических функциях.

Естественно, с ростом городов и развитием промышленности схоластические словопрения отходят на второй план и перед философами практикой жизни буквально ставится вопрос: что же дальше? А дальше возникают идеи эмпирического изучения вещей “как они есть”, невзирая на то, что написано в тех или иных авторитетных текстах. По отношению к изучению души происходят два важнейших события: во-первых, если древние понимали душу очень широко, отождествляли фактически душу и жизнь, то впервые у Фрэнсиса Бэкона “жизненность” и “душевность” отделяются друг от друга; правда, критерия их отличия Бэкон не дает. Во-вторых, Бэкон призывает отказаться от пустых изучений “метафизических” вопросов о сущности, бессмертии, частях души, а перейти к непосредственному эмпирическому изучению психических процессов и явлений как таковых. Вот в этом заслуга Бэкона перед психологией (См. [6, с. 72-73]). Все остальные подробности психологического учения Бэкона ты узнаешь из курса истории психологии. С: А кого мы будем рассматривать дальше?

А.: Того философа, кто впервые дал критерий отличия психических процессов от “жизненных”, или физиологических, как бы мы сейчас сказали, которые обеспечивают орга-

122 Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

низму поддержание его существования и что Аристотель называл “растительной душой”.

Это философ XVII века Рене Декарт.

Метод универсального сомнения Р. Декарта и его путь к понятию сознания

С: Мыслю, следовательно, существую?

А.: Да. Он несомненно это сказал, но нам надо понять, почему он это сказал. Иначе мы не поймем правду его понимания сознания, которое потом стало признаваться несостоятельным. Но это произойдет намного позже, а пока давай перенесемся в коллегию Ля Флеш, основанную орденом иезуитов… С: Куда?

А.: Было такое учебное заведение в тогдашней Франции, в котором учился Рене Декарт. Эта коллегия находилась под особым покровительством французского короля Генриха IV; все профессора и сотрудники этого учебного заведения были монахами, членами иезуитского ордена, а целью обучения в коллегии было подготовить подрастающее поколение для “дружины Иисуса”. Вот каковы были порядки в этом учреждении, по сообщению одного из биографов Декарта.

Я.А. Ляткер: В Ля Флеши строгая дисциплина поддерживалась неукоснительным распорядком жизни. Спали воспитанники в общих спальнях (дортуарах). Подъем происходил по сигналу и был обязателен для всех, причем вставали очень рано, вне зависимости от времени года. Общим строем на молитву, на учебу, на обед, на прогулки — воспитание единомыслия будущих сержантов духа начиналось со “строевой подготовки” [15, с. 21-22]. А.: Так что Декарт был буквально вскормлен схоластикой и схоластами — даже распорядок дня был направлен на воспитание в учениках единомыслия.

С: Но, насколько я понимаю, учение это не пошло Декарту впрок? В том смысле, что Декарт отличался своеобразным отношением к схоластике?

А.: Ты верно говоришь. Я думаю, немаловажную роль в таком направлении мыслей Декарта сыграли, как ни странно, весьма печальные обстоятельства его жизни.

Метод универсального сомнения Р. Декарта 123

С: Какие?

А.: Врачи с детства предрекали Декарту смерть от туберкулеза. От него умерла мать Декарта, когда маленькому Рене едва исполнился год. Над ним всегда висел дамоклов меч “близкой смерти”, а это, как писал еще Сенека, зачастую приводит к тому, что человек живет намного дольше, чем предполагают окружающие. Из-за этой постоянной угрозы руководство коллегии предоставило Декарту ряд поблажек: одной из них было то, что он мог оставаться после подъема в постели до 10-11 часов утра (впоследствии Декарт писал, что именно эти утренние часы были особенно продуктивны для его размышлений). Во-вторых, ему разрешили пользоваться по своему усмотрению любой имеющейся в библиотеке литературой. А библиотека коллегии была весьма богата не только каноническими произведениями, но и сочинениями еретиков (для того чтобы будущие служители Христа могли лучше бороться с ересями). Известно, что многие из авторов, признанных в коллегии “еретиками”, сыграли большую роль в становлении Декарта как мыслителя, например Мишель Мон-тень, автор знаменитых “Опытов” (См. [15, с. 24]).

Большую роль сыграл, как ни неожиданно, особый способ обучения в коллегии. Известно, какое значение придавали схоласты оттачиванию логического аппарата мышления своих воспитанников. Вот как это происходило.

Я.А. Ляткер: Идетурок философии. Преподаватель (в коллегии он именовался профессором философии) только что прочел текст, который служит материалом для обсуждения. Обсуждается текст в ряде извлеченных из него вопросов. Поставленный вопрос тщательно, скрупулезно отделяется от других вопросов. Профессор разделяет его на множество различных частей, в отношении которых путем так называемого определения терминов постепенно исключается всякий намек на двусмысленность. Теперь следует изложение нескольких ясных и неопровержимых принципов (“начал”). После рассмотрения (“обговаривания”) этих принципов и на их основании разворачивается последовательность доказательств, суть которых резюмируется в сжатой словесной “формуле” — силлогизме. По нашим понятиям, работа здесь заканчивается, и дальше идти уже некуда. Ан нет! По канону приемов схоластической логики пройдена лишь половина пути к истине. Получен, как бы мы теперь сказали, только положительный результат, его “да”.

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

Вторая часть пути состоит в последовательном возведении цепочки возражений. Каждое последующее возражение посредством процедуры “градации требований” становится все более сильным, пока требования не достигают наивысшей степени трудности. Возведение полновесного “нет” закончено.

Наступает кульминация: “да” и “нет” сталкиваются лицом к лицу. И тогда на основе силлогизма несколькими точными ударами руки мастера “нет” повергается в прах: возражения разбиваются, как бы сильны они ни были. “Да” торжествует, и это нам понятно. Непонятным, странным представляется то, что торжество это невозможно без “нет” — последнее полностью его разделяет: истина постигнута лишь в триумфе “да-нет”! …Профессор учил превращать любой текст в объект дискуссии, и на репетициях эта техника доводилась до совершенства, до степени искусства… По свидетельству одного из соучеников по коллегии, Декарт … блестяще овладел этим искусством [15, с. 26-28]. А.: Оно, безусловно, сыграло свою роль в последующих рассуждениях Декарта о сомнительности многих “логических доказательств”: если об одном и том же предмете можно утверждать одно и тут же — нечто другое, противоположное ему, стало быть, сомнение в истинности подобного рода доказательств неизбежно. Кстати, подобные диспуты идут от Абеляра — у него есть работа “Да и нет”, которая когда-то воспринималась как чуть ли не еретическая, а потом была положена в основу преподавания в различных схоластических школах. Это была своего рода хрестоматия из отрывков произведений различных христианских авторов, которые давали иногда взаимоисключающие ответы на одни и те же вопросы. Поэтому именно в творчестве Абеляра схоластика становится стройной, логически обоснованной системой. Немудрено поэтому, что мятежный монах, несмотря на все злоключения своей жизни, все-таки не был физически уничтожен — он был нужен Церкви.

С: Что же дальше происходит с Декартом?

А.: Несмотря на широту образования, даваемого в коллегии (а там изучались древние языки, литература, риторика, логика, этика, физика и математика; кстати, именно в коллегии Декарт заинтересовался математикой и обнаружил большие математические способности), у Декарта растет не­удовлетворенность им. Во время обучения у него все время возникает сомнение по поводу достоверности доводов и доказательств практически всех изучаемых в коллегии наук. Кстати, Декарт не только блестяще овладел искусством “доказывать противоположное”, как я уже говорил, но изобрел свой собственный способ дискутирована, что вызывало большое неудовольствие преподавателей: он, сталкиваясь с открытиями в науках, стремился к тому, чтобы, не читая автора (!), самому прийти к этим открытиям (См. [15, с. 28]). Естественно, что это тоже приводило его к размышлениям о путях поиска истины. И он приходит к выводу о недостоверности оснований, на которых покоятся многие науки. Р. Декарт: Особенно нравилась мне математика из-за достоверности и очевидности своих доводов, но я еще не видел ее истинного применения, а полагал, что она служит только ремеслам, и дивился тому, что на столь прочном и крепком фундаменте не воздвигнуто чего-либо более возвышенного. Наоборот, сочинения древних язычников, трактующие о нравственности, я сравниваю с пышными и величественными дворцами, построенными на песке и грязи. Они превозносят добродетели и побуждают дорожить ими превыше всего на свете, но недостаточно научают распознавать их, и часто то, что они называют этим прекрасным именем, оказывается не чем иным, как бесчувственностью, или гордостью, или отчаянием, или отцеубийством.

Я почитал наше богословие и, не менее чем кто-либо, надеялся обрести путь на небеса. Но, узнав, как вещь вполне достоверную, что путь этот открыт одинаково как для несведущих, так и для ученейших и что полученные путем откровения истины, которые туда ведут, выше нашего разумения, я не осмеливался подвергать их моему слабому рассуждению и полагал, что для их успешного исследования надо получить особую помощь свыше и быть более, чем человеком.

О философии скажу одно: видя, что в течение многих веков она разрабатывается превосходнейшими умами и несмотря на это в ней доныне нет положения, которое не служило бы предметом споров и, следовательно, не было бы сомнительным, я не нашел в себе такой самонадеянности, чтобы рассчитывать на больший успех, чем другие. И, принимая во внимание, сколько относительно одного и того же предмета может быть разных мнений, поддерживаемых учеными людьми, тогда как истинным среди этих мнений мо-

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

жет быть только одно, я стал считать ложным почти все, что было не более чем правдоподобным.

Далее, что касается других наук, то, поскольку они заимствуют свои принципы из философии, я полагал, что на столь слабых основаниях нельзя построить ничего прочного… Наконец, что касается ложных учений, то я достаточно знал им цену, чтобы не быть обманутым ни обещаниями какого-нибудь алхимика, ни предсказаниями астролога, ни проделками мага, ни всякими хитростями или хвастовством тех, что выдают себя за людей, знающих более того, что им действительно известно.

Вот почему, как только возраст позволил мне выйти из подчинения моим наставникам, я совсем оставил книжные занятия и решил искать только ту науку, которую мог обрести в самом себе или же в великой книге мира, и употребил остаток моей юности на то, чтобы путешествовать, видеть дворы и армии, встречаться с людьми разных нравов и положений и собрать разнообразный опыт, испытав себя во встречах, которые пошлет судьба, и всюду размышлять над встречающимися предметами так, чтобы извлечь какую-нибудь пользу из таких занятий [16, с. 254-255]. С: А что, Декарт много путешествовал?

А.: Достаточно. В Голландии у него было много встреч с разными учеными, и одна из них — с голландским физиком и математиком Исааком Бекманом — переросла в тесное сотрудничество. Под влиянием Бекмана Декарт стал задумываться о создании новой науки — “всеобщей математики”. Вообще, если ты поговоришь с математиками, то узнаешь, что Декарт внес существенный вклад в эту науку: он ввел буквенные символы, обозначил буквами х, у, z переменные величины, ввел систему прямолинейных координат и еще многое другое. Но интересно то, что Декарт в этих путешествиях, как он сам говорил, обратил особое внимание на собственный внутренний мир, на собственное Я. С: А чем же это можно объяснить?

А.: Многие биографы Декарта отмечают, что Декарт, видимо, из-за своей болезни и постоянной угрозы смертного приговора стремился “построить свою жизнь” сам. Р. Декарт: Моим правилом было всегда стремиться побеждать скорее себя, чем судьбу изменять свои желания, а не порядок мира и вообще привыкнуть к мысли, что в полной нашей власти находятся только наши мысли и что после

того, как мы сделали все возможное с окружающими нас предметами, то, что нам не удалось, следует рассматривать как нечто абсолютно невозможное. Этого одного казалось мне достаточно, чтобы не желать в будущем чего-либо сверх уже достигнутого и таким образом находить удовлетворение… В этом, я думаю, главным образом состояла тайна тех философов, которые некогда умели поставить себя вне власти судьбы и, несмотря на страдания и бедность, соперничать в блаженстве со своими богами. Постоянно рассматривая пределы, предписанные им природой, они пришли к полнейшему убеждению, что в их власти находятся только собственные мысли, и одного этого было достаточно, чтобы помешать им стремиться к чему-то другому; над мыслями же они владычествовали так неограниченно, что имели основание почитать себя богаче, могущественнее, свободнее и счастливее, чем люди, не имеющие такой философии и никогда не обладающие всем, чего они желают, несмотря на то что им благоприятствуют и природа и счастье [Там же, с. 264­265].

С: Слушай, это ведь своего рода психотерапия!

А.: Несомненно. Великие философы умели быть философами не только в своих произведениях. Вот еще примеры того, как Декарт пытался “оседлать” свою судьбу, работая над собой.

Я.А. Ляткер: Однажды Декарт внезапно исчез. Друзья узнали о его местопребывании чисто случайно, несколько месяцев спустя: он укрылся в пригороде Парижа, где изучал математику, овладевал искусством фехтования и упражнялся в верховой езде [15, с. 39]. А.: Это было немного спустя после окончания Декартом коллегии Ля Флеш. Из очередного путешествия — в Италию — Декарт возвращается с решимостью создавать новую науку и одновременно с намерением никогда не занимать чиновничьих должностей и никогда не жениться. Возможной невесте — некой мадам Розэ — было заявлено, что “невозможно найти красоты, сравнимой с красотой Истины”, а в кругу друзей Декарт любил повторять, что найти “прекрасную женщину, хорошую книгу и истинного проповедника” труднее всего на свете (См. [15, с. 67]).

С: А его страсть к путешествиям тоже из разряда “делания себя”?

А.: Я думаю, что да. Не случайно Декарт — мы только что слышали его слова об этом — изучал во время путеше-

128 Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

ствий людей и свои реакции на их поведение. Я думаю, что это позволило ему написать его чисто психологическое произведение “Страсти души” с тонкой наблюдательностью знатока человеческой психологии. Декарт вообще многократно менял места своего пребывания — средства позволяли ему снимать дома и квартиры в различных местностях, например в той же Голландии, где философ провел большую часть своей жизни. Последнее же путешествие — в Швецию — стало для него роковым. Его пригласила в Швецию королева Христина и стала назначать ему непривычно ранние для него утренние часы бесед. Именно нарушение привычного для Декарта распорядка выбило его из колеи — он простудился и умер (См. [15, с. 23]).

Итак, давай перейдем теперь к содержательному аспекту его творчества — для нас особый интерес представляет то новое, что внес Декарт в изучение души. Это новое было весьма значительным — фактически с Декарта начинается отсчет психологии как “науки о сознании” — Декарт открывает эту реальность для психологического изучения. Проследим же путь Декарта к этому понятию, тогда мы лучше поймем его суть. Итак, сомнение в истинности оснований наук подвинули Декарта на поиск наиболее достоверных оснований познания различных предметов и, в частности, собственной души. С: И где же он нашел эти достоверные основания?

А.: Послушаем самого Декарта на этот счет. Вот отрывок из его большого произведения “Первоначала философии”. Для удобства Декарт разделил текст на небольшие разделы и озаглавил каждый из них. Р. Декарт:

Человеку, исследующему истину, необходимо хоть одинраз в жизниусомнитъся во всех вещах — насколько они возможны.

Так как мы появляемся на свет младенцами и выносим различные суждения о чувственных вещах прежде, чем полностью овладеваем своим разумом, нас отвлекает от истинного познания множество предрассудков; очевидно, мы можем избавиться от них лишь в том случае, если хоть раз в жизни постараемся усомниться во всех тех вещах, в отношении достоверности которых мы питаем хотя бы малейшее подозрение. Мы должны также считать все сомнительное ложным.

Более того, полезно считать вещи, в коих мы сомневаемся, ложными, дабы тем яснее

определить то, что наиболее достоверно и доступно познанию [17, с. 314].

А.: Декарт оговаривается далее, что он имеет в виду только поиск научной истины, а не

житейскую практику: если мы будем постоянно сомневаться в том, что мы делаем в

обыденной жизни, то напрасно усложним себе эту жизнь.

Р. Декарт:

Почемумы можем сомневаться в чувственных вещах.

Итак, теперь, когда мы настойчиво стремимся лишь к познанию истины, мы прежде усомнимся в том, существуют ли какие-либо чувственные или доступные воображению вещи: во-первых, потому, что мы замечаем, что чувства иногда заблуждаются, а благоразумие требует никогда не доверять слишком тому, что хоть однажды нас обмануло; затем потому, что нам каждодневно представляется во сне, будто мы чувствуем или воображаем бесчисленные вещи, коих никогда не существовало, а тому, кто из-за этого впадает в сомнение, не даны никакие признаки, с помощью которых он мог бы достоверно отличить состояние сна от бодрствования.

Почему мы сомневаемся даже в математических доказательствах.

Мы усомнимся и во всем остальном, что до сих пор считали максимально достоверным, — даже в математических доказательствах и в тех основоположениях, кои до сегодняшнего дня мы считали само собою разумеющимися, — прежде всего потому, что мы наблюдаем, как некоторые люди заблуждаются в подобных вещах и, наоборот, допускают в качестве достовернейших и самоочевидных вещей то, что нам представляется ложным; но особенно потому, что мы знаем о существовании Бога, всемогущего, создавшего нас: ведь нам неведомо, не пожелал ли он сотворить нас такими, чтобы мы всегда заблуждались, причем даже в тех вещах, которые кажутся нам наиболее ясными… [17, с. 315]. С: Ага, значит, в существовании Бога мы все-таки не можем сомневаться? А.: Ошибаешься, Декарт не считает истину о существовании Бога самоочевидной, ведь сколько людей в прошлом и настоящем являются атеистами…

Р. Декарт: Если же мы вообразим, что созданы не всемогущим Богом, а самими собою или кем-то другим, то, чем менее могущественным мы будем считать нашего твор-5 Е. Е. Соколова

130 Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

ца, тем больше поверим в такую степень нашего несовершенства, которая постоянно ведет нас к ошибкам… Итак, отбросив все то, относительно чего мы можем каким-либо образом сомневаться, и, более того, воображая все эти вещи ложными, мы с легкостью предполагаем, что никакого Бога нет и нет ни неба, ни каких-либо тел, что сами мы не имеем ни рук, ни ног, ни какого бы то ни было тела… [Там же, с. 315-316].

С: Но это, прости меня, уже бессмыслица. Как это мы можем сомневаться в наличии нашего тела?

А.: Очень просто. Ты знаешь, что такое “фантомные боли”? С: Нет.

А.: Это боли, которые возникают после ампутации той или иной конечности: руки или ноги

нет, а человеку кажется, что она болит. Вот тебе и сомнение: если так было хоть раз, то где

гарантия, что мое тело вообще существует?

С: Так что, тогда вообще нет ничего достоверного?

А.: Есть.

Р. Декарт: Однако не может быть, чтобы в силу всего этого мы, думающие таким образом, были ничем: ведь полагать, что мыслящая вещь в то самое время, как она мыслит, не существует, будет явным противоречием. А посему положение “Я мыслю, следовательно, я существую” — первичное и достовернейшее из всех, какие могут представиться кому-либо в ходе философствования [Там же, с. 316]. С: А ведь я знал эту фразу, но сейчас забыл.

А.: Немудрено. Ты ее фактически не знал: это было не знание, а механическое запоминание не имеющей для тебя смысла фразы. А теперь ты можешь сказать, что знаешь ее: ты знаешь способ, каким Декарт пришел к этому положению, и поэтому твое знание является более прочным и осмысленным.

С: Значит, наше сомнение и мышление — самое достоверное из всех вещей на свете? А.: По Декарту, да: мышление познается нами прежде и достовернее, чем какая бы то ни было телесная вещь: “Ведь наше мышление мы уже восприняли, а по поводу всего остального продолжаем сомневаться” [Там же]. Вот критерий достоверности: мое ясное и отчетливое восприятие (в других местах — осознание, сознание) того, что происходит во мне, мое непосредственное восприятие моего мышления.

Метод универсального сомнения Р. Декарта 131

С: Именно мышления?

А.: Декарт понимает мышление очень широко, поэтому здесь имеется в виду фактически любая психическая деятельность, которая осознается. Р. Декарт:

Что такое мышление.

Под словом “мышление” я понимаю все то, что совершается в нас осознанно, поскольку мы это понимаем. Таким образом, не только понимать, хотеть, воображать, но также и чувствовать есть то же самое, что мыслить. Ибо если я скажу: “Я вижу…” или “Я хожу, следовательно, я существую” — и буду подразумевать при этом зрение или ходьбу, выполняемую телом, мое заключение не будет вполне достоверным; ведь я могу, как это часто бывает во сне, думать, будто я вижу или хожу, хотя яине открываю глаз, и не двигаюсь с места, и даже, возможно, думать так в случае, если бы у меня вовсе не было тела. Но если я буду разуметь само чувство или осознание зрения или ходьбы, то, поскольку в этом случае они будут сопряжены с мыслью, коя одна только чувствует или осознает, что она видит или ходит, заключение мое окажется вполне верным [Там же, с. 316-317]. А.: Я приведу тебе еще более старый перевод на русский язык первой фразы из этого раздела, который фактически немного иначе трактует те же слова Декарта (кстати, интересно было бы проанализировать, почему переводы так отличаются друг от друга): “Под словом “мышление” …я разумею все то, что происходит в нас таким образом, что мы воспринимаем его непосредственно сами собою…” [18, с. 429].

Теперь ты более подготовлен к моему выводу из изучения текстов Декарта. С Декарта идет величайшее заблуждение психологии…

С: Заблуждение? По-моему, у него настолько все логично, что не придерешься. А.: И все-таки последующее развитие психологии показало, что Декарт заблуждался. Этим заблуждением было утверждение, что иметь некий психический процесс и осознавать его можно одновременно, что нет неосознаваемых психических процессов. Теоретически возможность существования бессознательных психических процессов доказал уже немецкий философ и ученый Готфрид Вильгельм Лейбниц, о котором мы сегодня тоже будем говорить, а практически эту проблему разрабатывало множество психологов уже бо-

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

лее позднего периода — конца XIX — начала XX века (как отечественных (например, Сеченов, Узнадзе), так и зарубежных (Фрейд, Юнг и неофрейдисты))… С: Подожди-подожди. Давай вернемся к Декарту. Ведь его шаг был, по-моему, абсолютно логичным и необходимым в то время, в период господства схоластических представлений о душе и “выведении” истин из текстов?

Критерий отличия психических процессов от непсихических и постановка психофизической проблемы

А.: Да. В этом смысле Декарт сделал колоссальный шаг вперед в познании сознания. Он отверг разные рассуждения о душе до того, как будут обнаружены наиболее достоверные основания ее познания. И он нашел эти достоверные основания в “непосредственном переживании” психических процессов. Это та первая истина, которую мы вообще имеем в познании, — осознание собственной психической деятельности. Отсюда было совершенно логичным вообще прекратить все рассуждения о природе и сущности души и исследовать только то, что дано нам “непосредственно” в нашем сознании. Это и было открытием для эмпирического изучения сознания как особой реальности. Поэтому я вначале и сказал, что с Декарта начинается новый этап развития психологии — психология теперь развивается в рамках “науки о сознании”. Но что понималось под сознанием? То, что наблюдающий себя философ или психолог находит в себе, непосредственно переживает. С: А разве есть какое-то иное представление о сознании?

А.: Да. Но об этом несколько позже. Итак, на данный момент мы можем констатировать, что Декарт — в отличие от древних авторов, которые не могли дать критерия отличия психических процессов от непсихических, но обеспечивающих жизнедеятельность, как бы мы сейчас сказали, физиологических, — дал этот критерий. Он состоит в том, что психические процессы мы осознаем, тогда как физиологические — нет. Дав впервые в истории психологии критерий отличия психических процессов от непсихических, Декарт

одновременно сузил психическую реальность до сознания, не признавая наличия

бессознательных психических процессов, которые, являясь не физиологическими, а

психическими, тем не менее, не осознаются. Вместе с тем он открыл путь для эмпирического

изучения осознаваемых психических процессов, основные приемы которого будут

сформулированы в последующем развитии психологии. Этот путь, как ты догадываешься,

был путем непосредственного самонаблюдения своих переживаний.

С: А разве существует какой-то другой путь познания собственного сознания?

А.: В свое время мы об этом поговорим. А теперь продолжим обсуждение Декарта.

С:Ая вот сейчас только взял тексты Декарта в руки и увидел, что он по-прежнему говорит о

душе.

А.: Да, он по-прежнему считает душу субстанциональным носителем психических процессов. Но, в отличие от древних, в его учении о душе появляются новые моменты — Декарт ставит психофизическую проблему, то есть проблему отношения души и тела. С: Но разве древние не говорили об этом?

А.: Да, они говорили о связи души и тела, о различиях между ними, но никто не доходил до такого полного противопоставления двух этих реальностей, как Декарт. Декарт противопоставил “духовную субстанцию” (то есть душу), которой свойственно мышление в указанном им смысле, телесной субстанции (телу), которой свойственны совершенно иные характеристики — пространственные например. Даже у идеалистов в древности не было такого полного разделения двух этих сущностей. У Платона, если ты’почитаешь его диалоги, посвященные судьбе души после смерти, встречаются утверждения о том, что грешная душа, например, более тяжелая, плотная и менее прозрачная, чем легкие, светлые души философов. То есть даже такая отличная от материи сущность, как душа, мыслится в каком-то отношении как почти телесное существо. У Декарта это две абсолютные противоположности. Вот как делаются проблемы. Сначала нечто единое разъединяется, а потом части пытаются каким-то образом соединить. С: И как это делал Декарт?

А.: У Декарта существует фактическое соединение двух субстанций в человеке. Животные — слушай внимательно —

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

лишены души вообще, ибо у них нет сознания. Декарт впервые объясняет физиологические процессы (питания, размножения, дыхания и так далее) не вмешательством особых функций души, а чисто телесными (материальными) причинами. В его произведениях ты найдешь очень интересные описания рефлексов у животных (и у человека), так что Иван Петрович Павлов по праву считал Декарта своим предшественником.

Р. Декарт: Ошибка заключается в том, что, видя все мертвые тела лишенными тепла и даже движений, воображали, будто отсутствие души и уничтожило эти движения и это тепло. Таким образом, безосновательно предполагали, что наше природное тепло и все движения нашего тела зависят от души, тогда как следовало думать наоборот, что душа удаляется после смерти только по той причине, что это тепло исчезает и разрушаются те органы, которые служат для движения тела [19, с. 483].

А.: Таким образом, Декарт считает тело машиной, работа которой подчиняется вполне материальным законам и не нуждается в привлечении души.

Р. Декарт: Все движения мышц, как и все ощущения, зависят от нервов, представляющих собой как бы маленькие ниточки или узенькие трубочки, идущие от мозга и содержащие, подобно ему, некий воздух, или очень нежный ветер, называемый животными духами [Там же, с. 485].

С: Это что, нечто производное от души?

А.: Как раз наоборот. Это образное название для материальных носителей нервных импульсов, как бы мы сейчас сказали. Благодаря животным духам, переносимым по этим нервным трубочкам, осуществляются все телесные процессы в организме. Например, при появлении перед глазами какого-нибудь страшного предмета человек обращается в бегство одним лишь телесным образом, без всякого содействия души (См. [Там же, с. 499]). С: И что, он при этом ничего не чувствует?

А.: Нет, его душа, деятельность которой, по Декарту, больше всего связана с некой железой в головном мозгу, при появлении этого страшного предмета “чувствует страх”, и при особой “силе” души последняя может повлиять на поведение человека — например, отвратить его от бегства. Но и здесь душа действует на тело посредством “животных духов”: она “раскачивает железу” и заставляет животные духи

идти по соответствующим путям. Таким образом, человеческие страсти (нынешние эмоции), по Декарту, имеют две стороны: душевную и телесную. Душа, таким образом, часто только страдательно “испытывает страсти”, каку слабых людей, которые обращаются в бегство при опасности; однако у сильных людей она может заставить иначе работать рефлекторный механизм “бегства”, и человек остается на месте. Декарт считает, что одного желания и воли души не всегда бывает достаточно для этого: победить страсти можно интеллектуально, то есть знанием истины, осознанием последствий того же бегства и так далее (См. [Там же, с. 501]).

С: Таким образом, Декарт говорит о постоянном взаимодействии души и тела? А.: Да. Он решает поставленную им самим же психофизическую проблему в духе психофизического взаимодействия. Два его современника — англичанин Томас Гоббс и голландский философ Бенедикт Спиноза — совсем иначе решали ту же проблему. Гоббс считал, что из рассуждений Декарта можно прийти к совершенно противоположному выводу — вещь мыслящая есть нечто телесное, а не духовное, то есть нет особой духовной субстанции, отличной от телесной. В то же время Гоббс совершал упрощение действительного положения вещей: психические процессы считались тенями чисто телесных, материальных процессов. То есть Гоббс был первым, кто решал психофизическую проблему в духе психофизического параллелизма, точнее, эпифеноменализма: согласно этому учению, психические процессы не имеют самостоятельного значения в жизни человека. Спиноза, как и Гоббс, тоже признавал существование одной субстанции, а не двух, но в отличие от него не сводил мышление к собственно телесным процессам, считая, что хотя онтологически телесные процессы и мыслительные суть одно и то же, они все же могут быть разведены как разные стороны единого процесса… С: Подожди, я ничего не понял.

А.: Это я виноват, забежал вперед. Но мы будем с тобой говорить о разных способах решения психофизической проблемы отдельно, поэтому сейчас я начинаю разговор о дальнейшем развитии представлений о новом предмете психологии. Это происходит в работах английского философа Джона Локка, младшего современника Декарта.

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

Линия эмпирического изучения сознания у него разработана настолько, что Локка называют “отцом эмпирической психологии”. Научную биографию Джона Локка и своеобразие его психологической концепции нельзя понять, не учитывая обстановку, в которой жил и формировался будущий философ, а также последующие обстоятельства его жизни, тесно связанные с политическими событиями тогдашней Англии… Многие его идеи являются прямо-таки ответами на запросы времени. Вот, например, его положение о равенстве всех людей.

Эмпиризм Дж. Локка как ответ на “запросы времени”

Дж. Локк: Существа одной и той же породы и вида, при своем рождении без различия получая одинаковые природные преимущества и используя одни и те же способности, должны быть равными между собой без какого-либо подчинения или подавления [20, с. 263]. А.: Что это, как не требование буржуазной революции? В тех условиях эта идея в совокупности с другими его идеями была оправданием свержения монархии Стюартов и установления новых порядков, весьма прогрессивных для того времени. Однако общие требования эпохи, как всегда, преломлялись через индивидуальную судьбу автора, в данном случае Локка, поэтому давай познакомимся с ней. С: Я готов.

А.: Антимонархическая направленность взглядов Локка во многом объясняется семейными влияниями: он родился в пуританской семье, которая находилась в оппозиции королю Карлу I Стюарту. Отец его участвовал в военных действиях армии Оливера Кромвеля. Несомненно, на будущие взгляды философа оказала свое влияние весьма жестокая борьба между представителями различных религиозных течений тогдашней Англии — кальвинистов и католиков. Известно, что многие свои работы Локк посвятил проблеме веротерпимости, признавая право человека на свободу совести, — это тоже отражение новых общественных требований.

Учился Локк в Вестминстерской монастырской школе…

Эмпиризм Дж. Локка как ответ на “запросы времени” 137

С: Где тоже господствовала схоластика?

А.: Верно, причем, несмотря на бурные политические события, в частности казнь короля, учителя буквально оберегали своих учеников от различных новых философских учений как от будоражащих умы ересей (См. [21, с. 5]).

Практически та же атмосфера была и в Оксфордском университете, где Локк продолжил учебу. Но, как и Декарт, Локк не принимал схоластику и поэтому не захотел принять духовный сан, как того требовали тогдашние условия. Это означало конец карьеры в университете, хотя вначале Локку разрешили преподавать некоторые предметы — греческий язык, риторику и этику. Параллельно он самостоятельно занимается медициной, физикой, химией. Его ближайшим другом становится известный физик Роберт Бойль. Потом Локк решает вообще порвать с университетом и живет как домашний врач и воспитатель в семье графа Шефтсбери, который также был в оппозиции реставрированной в это время монархии. Начинает заниматься политикой и Локк, и ряд его политических трактатов обосновывает необходимость идущего на смену феодальным порядкам нового типа общества. Естественно, растет и его интерес к философии. Безусловно, на формирование взглядов Локка, в целом материалистических, оказали свое влияние занятие естественными науками и встречи с учениками последователя Эпикура в Новое время Пьера Гассенди.

Всех перипетий политической борьбы Локка я и сам не знаю, знаю только, что ему пришлось бежать в Голландию и даже скрываться под чужим именем. Только в конце жизни он обретает более или менее спокойное существование: после известных событий “славной революции” 1688-1689 годов возвращается в Англию, занимается политической деятельностью, интересуется естественными науками (он был лично знаком с Исааком Ньютоном и неоднократно беседовал с ним). В 1690 году выходит его самый замечательный для нас, психологов, трактат “Опыт о человеческом разумении”, который Локк писал 16 лет. В последние годы жизни он поселяется в поместье своего друга леди Мэшем, которая была дочерью известного в то время философа и сама интересовалась философией. Известна ее переписка с немецким философом Лейбницем, и Локк, пока был жив, не только был в курсе этой переписки, но и явно определял направление мыслей леди Мэшем в этих пись-

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

мах. В этом доме Локк опять становится воспитателем сына леди Мэшем, и, наверное, не случайны педагогические труды Локка, который был педагогом по призванию. Здесь же Локк и умер ВІ704 году.

С: Слушай, какие все-таки это были универсалы! И медицина, и политика, и физика, и педагогика!

А.: Да, надо отдать должное способностям философов той эпохи. Но эта универсальность, кстати, была обусловлена и тем, что науки как таковые еще плохо были отделены друг от друга и не произошел их “развод” с философией. А необходимость специализации уже тогда остро чувствовалась. Ученые не хотели уподобляться схоластам, которые “все знали”, и сам Локк выражался в том смысле, что “никто не обязан знать все” (Цит. по [22, с. 405]). Вернемся, однако, к нашей теме. Нам необходимо понять, какую роль сыграло главное произведение Локка в дальнейшем развитии представлений о сознании и методах его исследования.

Сразу скажу, что работа эта полемическая, направленная против сторонников теории врожденных идей.

Две грани эмпиризма Локка. Критика теории врожденных идей С: А кто к ним принадлежал?

А.: Да все тот же Рене Декарт, хотя эту грань его творчества мы с тобой не затрагивали. Но главным противником Локка были так называемые кембриджские платоники, которые развивали теорию Платона о врожденных идеях.

В этой работе Локк подходит к изучению открытой Декартом реальности сознания как эмпирик, причем в двух отношениях. Во-первых, он сторонник эмпирического изучения явлений или процессов сознания (прежде всего, познавательных процессов) без специальных дискуссий о природе души… С: Он что, вообще не говорит о ней?

А.: Нет, говорит, но в решении вопроса о природе “субстанционального носителя” психических процессов Локк колеблется и прямо не говорит, является ли она телесной или духовной (См. [23, с. 43-45]). Но главное, что этот вопрос

Две грани эмпиризма Локка. Критика теории врожденных идей 139

безразличен для него в плане эмпирического изучения явлений сознания.

Во-вторых, Локк эмпирик и в другом отношении. Путем длительных рассуждений,

основанных не на умозрительных постулатах и выкладках, а на вполне реальных

эмпирических наблюдениях, накопленных к этому времени в различных дисциплинах, Локк

приходит к выводу о том, что все содержание нашего сознания — идеи, как он говорит, —

есть результат нашего опыта, то есть они существуют в сознании не с рождения, а

приобретены прижизненно.

С: Давай воспроизведем эти рассуждения.

А.: Послушаем самого Локка.

Дж. Локк: Указать путь, каким мы приходим ко всякому знанию, достаточно для доказательства того, что оно неврожденно. Некоторые считают установленным взгляд, будто в разуме есть некие врожденные принципы, некие первичные понятия, … так сказать, запечатленные в сознании знаки, которые душа получает при самом начале своего бытия и приносит с собою в мир. Чтобы убедить непредубежденных читателей в ложности этого предположения, достаточно лишь показать, как люди исключительно при помощи своих природных способностей, без всякого содействия со стороны врожденных впечатлений, могут достигнуть своего знания и прийти к достоверности без всяких первоначальных понятий или принципов… Я начну с умозрительных принципов и приведу в пример прославленные принципы доказательства: “Что есть, то есть” и “Невозможно, чтобы одна и та же вещь была и не была”, — которые более всяких других, как мне кажется, имеют право называться врожденными. Они приобрели себе такую славу общепринятых положений, что, без сомнения, покажется странным, если кто усомнится в этом. И тем не менее, я беру на себя смелость утверждать, что эти предложения так далеки от всеобщего их признания, что значительной части человечества совершенно неизвестны.

Эти положения не запечатлены в душе от природы, ибо они неизвестны детям, идиотам и другим людям. Ибо,… очевидно, что дети и идиоты не имеют ни малейшего понятия или помышления о них. А этого пробела достаточно, чтобы расстроить всеобщее согласие, которое должно непременно сопутствовать всем врожденным истинам; мне кажется чуть ли не противоречием утверждение, будто есть запечатленные в душе истины, которых душа не осознает и не понима-

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

ет, … ибо запечатление чего-либо в душе без осознания его кажется мне малопонятным. Если, стало быть, у детей и идиотов есть разум, есть душа с отпечатками на ней, они неизбежно должны осознавать эти отпечатки и необходимо знать и признавать эти истины. Но так как они этого не делают, то очевидно, что таких отпечатков нет [24, с. 96-97]. А.: Таким образом, Локк фактически обращается к известным ему данным по детской и патологической психологии; вот еще одно подобное наблюдение Локка. Дж. Локк: Ребенок не знает, что три и четыре — семь, пока не научится считать до семи и не получит имени и идеи равенства… Истина положения выявилась для него, как только в его душе закрепились ясные и определенные идеи, обозначаемые упомянутыми словами. И тогда ребенок познает истинность этого положения на том же основании и тем же самым способом, каким он узнал раньше, что розга и вишня не одно и то же… [Там же, с. 104]. А.: Локк доказывает далее, что нет и врожденных нравственных принципов, обращаясь к данным, к которым позднее будут апеллировать многие психологи и этнографы, — к запискам путешественников и миссионеров, которые столкнулись с фактами различия этических принципов в разных культурах, а также к фактам различного отношения к моральным максимам в различных слоях общества.

Дж. Локк: Я не понимаю, каким образом люди уверенно и спокойно могли бы нарушать эти нравственные правила, будь они врожденны и запечатлены в их душе. Посмотрите на войско, которое грабит захваченный им город; посмотрите, как соблюдает ■ сознает оно нравственные принципы и какие угрызения совести оно испытывает за все совершаемые жестокости. Грабежи,убийства, насилия — вот забавы людей, освобожденных от страха наказания или порицания… Разве в некоторых странах все еще не хоронят новорожденных в одних могилах с матерями, когда те умирают при родах? Разве не отправляют их на тот свет, если так называемый астролог скажет, что они родились под несчастной звездой? И разве в некоторых местах не убивают и не бросают на произвол судьбы своих родителей, достигших известного возраста, без каких-либо угрызений совести вообще? …В некоторых местах едят своих собственных детей… Добродетели, благодаря которым, по верованиям племени туупинамбо, попадают в рай, есть мстительность и пожирание возможно боль­шего числа врагов. У них нет даже слова “бог”, они не имеют никаких представлений о божестве, никакой религии, никакого культа [Там же, с. 120]. А.: Ну и так далее. Таким образом, все идеи нашего сознания происходят из опыта. С: А что понимал Локк под опытом?

А.: Сначала разберем, что такое идея. Идея у Локка -это элемент всякого знания, в том числе и ощущение. Примеры идей: “белизна”, “твердость”, “мышление”, “движение”, “человек”, “войско” и так далее (См. [Там же, с. 154]).

Все идеи происходят из опыта, и Локк различает два вида опыта. Два вида опыта и метод изучения сознания

Дж. Локк: Объекты ощущения — один источник идей… Наши чувства, будучи обращены к отдельным чувственно воспринимаемым предметам, доставляютуму разные, отличные друг от друга восприятия вещей… Таким образом мы получаем идеи желтого, белого, горячего… и все те идеи, которые мы называем чувственными качествами… Этот богатый источник большинства наших идей, зависящих всецело от наших чувств и через них входящих в разум, я и называю ощущением [Там же, с. 155]. А.: Второй источник идей — так называемая рефлексия. С: Что это такое?

А: Послушай Локка внимательно, чтобы не запутаться.

Дж. Локк: Другой источник, из которого опыт снабжает разум идеями, есть внутреннее восприятие действий … нашегоума, когда он занимается приобретенными им идеями. Как только душа начинает размышлять и рассматривать эти действия, они доставляют разуму … идеи другого рода, которые мы не могли бы получить от внешних вещей. Таковы “восприятие”, “мышление”, “сомнение”, “вера”, “рассуждение”, “познание”, “желание” и все различные действия нашего ума… Называя первый источник ощущением, я называю второй рефлексией, потому что он доставляет только такие идеи, которые приобретаются умом при помощи размышления о своей собственной деятельности внутри себя [Там же]. А.: Таким образом, Локк считает, что ум может одновременно заниматься приобретенными идеями и рефлекти-

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

ровать (то есть наблюдать) эту свою деятельность. Тем самым он обосновывает метод изучения собственной психической деятельности — метод “внутреннего восприятия”, “самонаблюдения”, который долгое время считался в психологии единственным методом познания собственной душевной деятельности. И вот отсюда его “классическое” определение сознания (которое потом на все лады будет повторяться в эмпирической психологии сознания): “Сознание есть восприятие того, что происходит у человека в его собственном уме” [Там же, с. 165]. Никакого другого доступа в этот замкнутый мир нет: “Еслиямыслю, но об этом не знаю, никто другой не может знать этого” [Там же, с. 163]. Таким образом, существует только один путь проникновения в сознание — путь внутреннего восприятия собственных психических процессов. С: А разве есть что-то еще?

А.: Мы поговорим об этом в свое время. А пока остановимся очень кратко на представлении Локком системы психических процессов. При появлении в сознании идей ощущения ум пассивен: как только появится перед глазами объект, ощущения его свойств автоматически появляются в сознании. Правда, при одном условии: если это воздействие достаточно сильно, чтобы вызвать ощущение (Локк описывает здесь явление, которое потом будет интенсивно изучаться в психологии и получит название “порогов” восприятия). Память — более активный психический процесс, ведь это способность вызывать по своему произволу некоторые идеи, которые “закрепились” в нашем сознании благодаря частому повторению или особенной силе впечатления. Локк здесь утверждает, что лучше всего запечатлевается эмоционально небезразличная идея — положение, которое потом было подтверждено в экспериментальной психологии. Наконец, мышление — наиболее активная деятельность нашего ума. Локк рассматривает ряд операций мышления: сравнение, абстрагирование, обобщение. В результате этих операций простые идеи, которые выступают элементами наших знаний, превращаются в составные, то есть сложные: сложные идеи, таким образом, — результат работы разума. Таким путем образуются, например, идеи субстанции, идеи отношения и так далее.

К слову, Локк стоит у истоков одной педагогической концепции, идеи которой очень живучи и в практике совре-

менного школьного обучения: эта концепция эмпирического обобщения. Вот, например, как характеризуется процесс образования понятий в одной из книг по дидактике, которые выходили уже во второй половине XX века: “Для самостоятельной выработки понятия, прежде всего, необходимо, чтобы учащиеся проанализировали и сравнили друг с другом довольно большое количество одинаковых или сходных предметов, специально для этой цели отобранных и предложенных учителем. При этом последовательно рассматриваются отдельные качества различных предметов и определяется, в чем эти предметы отличаются друг от друга. Происходит отбор качеств, общих для всех предметов, …и эти последние дают, в конце концов, определение понятия в форме перечня общих качеств тех предметов, которые входят в объем соответствующего понятия” [25, с. 73­74].

С: А что, разве не так развивается мышление детей? Ведь школьники должны оперировать сначала некими наглядными представлениями, затем абстрагировать какие-то их общие черты, и таким путем образуются общие понятия и развивается понятийное мышление школьников…

А.: В том-то и дело, что не развивается. Этот принципиальный недостаток такого способа обучения был исследован в цикле работ, ведущихся с иных позиций, в частности в школе известного отечественного психолога Василия Васильевича Давыдова… Выделить общее — это не всегда заначит выделить существенное, которое как раз и необходимо для формирования именно понятия об объекте, и движение по локковскому принципу обобщения приводит к формированию не научных, а житейских понятий об объектах, которые по своей структуре являются не истинными понятиями, а так называемыми псевдопонятиями (с этим термином ты встретишься позже, в курсе психологии познавательных процессов)…

С: А как же сформировать именно научное понятие об объекте?

А: Согласно Давыдову, истоки концепции которого можно усмотреть еще в философии Спинозы, путь к научному понятию о каком-либо объекте лежит через усвоение способа построения этого объекта.

В.В. Давыдов: Иметь понятие о том или ином объекте — это значит уметь мысленно воспроизводить его содержание,

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

строить его… Это положение обычно иллюстрируется путем приведения определения круга, данного Спинозой… Сущность круга Спинозаусматривал в акте его возникновения, построения (“творения”). Определение круга должно выражать причину возникновения данной вещи, метод ее построения. “Круг по этому правилу, — пишет Спиноза, — нужно определить так: это фигура, описываемая какой-либо линией, один конец которой закреплен, а другой подвижен”. Здесь указан метод получения любых и бесконечно разнообразных кругов [26, с. 105, 107].

А.: У Локка общее значит одинаковое, у Спинозы и в концепции Давыдова — существенное.

А проявиться сущность может и вовсе неодинаково. Теперь ясно?

С: Мне стало ясно и другое. По-моему, твои диалоги со мной — это как раз метод

построения основных понятий психологии.

А.: Спасибо. Но мы отвлеклись…

С: Стало быть, сложные идеи образуются благодаря активной деятельности разума? А: Да.

С: А откуда же берется тогда сама эта деятельность разума, который комбинирует, абстрагирует и тому подобное?

А: Вот на этот-то вопрос Локк как раз и не отвечает. Он просто констатирует наличие такой деятельности — и все. Пройдет менее ста лет — и французский философ Этьенн Бонно де Кондильяк скажет, что не только идеи, но и операции ума возникают опытным путем… А пока давай еще раз бросим взгляд на картину сознания, нарисованную Локком. Итак, простые идеи — это своего рода “атомы”, то есть элементы сознания, далее не делимые. Возникают они в сознании пассивно, как только соответствующий предмет появится перед глазами. Ум определенным образом может обрабатывать эти идеи: сравнивать их друг с другом, выделять общее и так далее. В процессе развития человека фактически не происходит никакого развития операций ума: они наличествуют — и все. Тебе эта картина ничего не напоминает? С: Нет.

А.: А мне кажется уместным провести аналогию картины сознания, нарисованной Локком, с представлением о строении физического мира, которое разрабатывал собеседник Локка великий английский ученый Исаак Ньютон. Та же

механистичность и метафизичность (в смысле отсутствия развития), раз и навсегда заведенный порядок (вероятно, Богом), те же лишь количественные изменения (у взрослых и образованных больше идей, так как больше опыта) и так далее… Впрочем, психология и не могла быть тогда другой. С: Почему?

А.: Механика была как бы образцом для всех других постепенно отделяющихся от умозрительных философских построений наук: именно в XVII веке происходит мощный расцвет этой науки, причем созданная Ньютоном картина мира считалась вплоть до конца XIX века вечной (См. [27, с. 145]). Правда, у Локка нет абсолютного механицизма в понимании работы сознания: он ведь не исключает активности разума, которая предполагает некую произвольность человеческих действий. Эта механистичность в понимании работы сознания усилится несколько позже — в работах представителей ассоциативного направления, которое мы с тобой рассмотрим в другой раз.

Сегодня же мы завершим наш разговор анализом творчества немецкого мыслителя Готфрида Вильгельма Лейбница, в работах которого как раз и были предостережения против такого механистического понимания психики. Они тоже сыграли свою роль в последующем развитии психологии. Расскажу тебе о том удивлении, которое я испытал, взяв в руки том Лейбница… С: А что такое?

Роль Г.В. Лейбница в разработке методологических вопросов наук, в том числе психологии

А.: Дело в том, что я сначала подумал, что перепутал тома и взял томик Локка: в основной работе Лейбница, посвященной психологическим проблемам, изложение и соответственно оглавление, глава за главой, параграф за параграфом, буквально идентичны с соответствующими названиями глав и параграфов работы Локка “Опыт о человеческом разумении”, только рассматриваемым там вопросам дается совершенно иное толкование. Да и называется эта полемическая работа “Новые опыты о человеческом разумении” [28].

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

С: Это Лейбниц говорил о какой-то монаде? И я что-то слышал о вкладе Лейбница в разработку математических проблем, кажется, дифференциального исчисления… А.: Да, по этому поводу у него возник весьма тяжкий спор о приоритете с Исааком Ньютоном. Вот что пишет об этом биограф Лейбница.

И.С. Нарский: Ньютон на десять лет раньше, чем Лейбниц, взялся за исследование, вылившееся в открытие дифференциального исчисления, но Лейбниц уже в. 1684 г., т.е. за три года до Ньютона, опубликовал сообщение об аналогичном открытии, что и послужило толчком к тягостному спору о научном первенстве. В заслугу Лейбницу должно быть поставлено то, что его трактовка дифференциального исчисления была связана не только со значительно более удобной, чем у его британского соперника, символикой, ноис глубокими идеями общефилософского характера и более широким пониманием роли математических абстракций в познании вообще [29, с. 15-16].

А.: Лейбниц, собственно говоря, и создалтермины “дифференциал”, “дифференциальное исчисление”, а также “функция”, “координаты”, которые широко используются в математике. Но Лейбниц внес свой вклад не только в математику. В 20 лет он написал диссертацию “О комбинаторном искусстве”, о которой создатель кибернетики Норберт Винер скажет, что она начинает собой эру кибернетики (См. [30, с. 3]). Он изобрел счетное устройство, за создание которого Лондонское естественнонаучное общество избрало Лейбница своим членом (См. [31, с. 9]). Он занимался политикой и экономикой, лингвистикой и геологией, изобрел насосы для откачки подземных вод, использовавшиеся в серебряных рудниках (См. [29, с. 17­18]) и прочее, и прочее. С: Откуда такая универсальность?

А: Может быть, ее частично можно объяснить обстоятельствами жизни этого удивительного философа и человека. Он рано потерял родителей, хотя они, несомненно, оказали большое влияние на формирование его интересов. Отец Лейбница был профессором морали Лейпцигского университета, родственники по материнской линии были юристами, богословами, чиновниками… Но все его биографы отмечают рано проявившуюся самостоятельность Лейбница, его увлеченность “скучными” для большинства школьников того времени предметами, а именно логикой (См. [31,с. 4]). Од­нако логика никогда не была для него самоцелью: он видел в ней только прекрасное и универсальное средство науки — “органон познания и открытия”. Конечной же целью его трудов, как он сам говорил, служил триединый идеал “мудрости, добродетели и счастья”, осуществление которого на практике он считал делом реальным, ибо глубоко верил в человеческий прогресс, победу культуры над варварством (См. [30, с. 3-4]). Один семестр Лейбниц провел в Иенском университете, где углубленно занимался математикой, но в конечном итоге он выбрал специальность юриста, по которой защитил докторскую диссертацию. После ее защиты перед Лейбницем встала проблема выбора: либо выбрать спокойное и обеспеченное место профессора университета, либо искать какие-то иные источники существования. Лейбниц выбрал второе.

С: Почему? Ведь в университетах, наверное, были сосредоточены лучшие научные силы того времени?

А.: К этому времени роль университетов меняется. Они к XVII веку подпадают под влияние схоластической системы обучения и отстают от запросов науки, которая особенно бурно развивается именно в этом веке. Кстати, все крупнейшие философы этого времени — Декарт, Локк, Гоббс и Спиноза — как раз и не были связаны с университетами (См. [31, с. 5]). Лейбниц состоит теперь на службе у власть имущих: сначала у курфюрста города Майнца, занимаясь, главным образом, вопросами законодательства и права, затем при одном герцогском дворе, где он состоял заведующим придворной библиотекой… С: И это величайший ум Германии!

А.: Что ж, за все надо платить, в том числе и за свободу и за возможность заниматься любимым делом. Тем более, что большинство правителей тогдашней “лоскутной” Германии мало внимания уделяли развитию науки и просвещению народа. Не таков был русский царь Петр I, который принял Лейбница на службу в звании тайного юстиц-советника (См. [Там же, с. 14]). Лейбницу принадлежат, в частности, проект организации Академии наук в Санкт-Петербурге, некоторые экономические и технические проекты. И тем не менее, последние годы его жизни проходили нелегко.

И.С. Нарский: Окруженный недоверием, презрением и недоброй славой полуатеиста, великий философ и ученый доживал последние годы, оказываясь иногда без жалованья и

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

терпя крайнюю нужду. Для англичан он был ненавистен как противник Ньютона в спорах о научном приоритете, для немцев он был чужд и опасен как человек, перетолковывающий все общепринятое по-своему. Но и прежде ему приходилось нелегко: надо было все эти годы ладить с коронованными властителями и их министрами, выполнять их, подчас тягостные, поручения… При третьем правителе — курфюрсте Георге Людвиге — Лейбницу приходилось особенно плохо. Неоднократные выговоры за “нерадивость”, нелепые подозрения, прекращение выплаты денежного содержания — так был вознагражден престарелый философ за долголетнюю службу. Ему то и дело давали понять, что он больше не нужен и даром ест свой хлеб. При странных обстоятельствах Лейбниц скончался 14 декабря 1716 г. Прописанное ему лекарство от подагрических приступов, которыми он страдал, лишь приблизило конец, и вскоре после приема снадобья последовала мучительная смерть [29, с. 14, 20].

А.: Но и после смерти философ вызывал ненависть…

И.С. Нарский: Целый месяц тело философа лежало в церковном подвале без погребения. Лютеранские пасторы, почти открыто называвшие Лейбница “безбожником”, ставили под сомнение саму возможность захоронения его на христианском кладбище. Когда, в конце концов, скромный кортеж направился к могиле, за гробом шло только несколько человек, почти все из них случайные лица, а от двора не присутствовал никто. И один из немногих свидетелей церемонии, понимавший подлинное значение того, что произошло,… заметил: “Этот человек составлял славу Германии, а его похоронили как разбойника”. Только Парижская академия торжественно почтила память Лейбница [Там же, с. 20-21]. С: Что же это такое! Почему же гениям так не везет ни при жизни, ни после смерти! А.: А это интересный вопрос для психологического исследования: может быть, ты им когда-нибудь и займешься. А теперь я хочу остановиться еще на одном аспекте творчества Лейбница, который сыграл чрезвычайную роль в разработке философских и методологических вопросов науки. Дело в том, что Лейбниц за свою жизнь находился в переписке с бесчисленным количеством ученых и политических деятелей, написав в общей сложности более 15 тысяч писем, в которых обсуждались и формулировались (быть может, впер­вые) сугубо научные и философские вопросы. А переписка XVII века, по оценкам методологов науки, представляет собой особое духовное явление той эпохи, сыгравшее значительную роль в становлении культуры научных дискуссий. Мне кажется интересным для нашей науки проанализировать те психологические превращения, которые претерпевает сообщение, ставшее письменной речью.

Т.Б. Длугач, Я.А. Ляткер: Когда один ученый описывает другому, как и что он проделал в ходе эксперимента, сообщение постепенно начинает приобретать иные логические характеристики, чем если бы имело место устное сообщение. Так, автор не может рассчитывать на непосредственное живое восприятие, ему (и читателю) требуется воображение. Далее, словесное описание начинает сопровождаться рисунками, чертежами, схемами и т.д., то есть слово постепенно в ряде случаев заменяется графическим, геометрическим изображением. И, наконец, самое важное — при описании реальный описываемый предмет с необходимостью превращается в предмет идеализированный, который никогда не совпадает …с действительным предметом. Иначе говоря, в ходе переписки, возникающей в силу определенных общественно-исторических причин, формируется новый логический феномен — мысленный эксперимент, выступающий в качестве обязательного дополнения эксперименту реальному, без которого в строгом смысле слова последний вообще не может быть поставлен… [32, с. 300]. А.: При этом в письмах такого рода большое внимание обращается не столько на полученные результаты, сколько на обоснование их вывода, то есть на то, без чего невозможно понять эти самые результаты. Так, например, Декарт в одном из писем, отвечая на просьбу объяснить некое физическое явление, пишет: “Я охотно ответил бы на Ваши вопросы, касающиеся пламени свечи и других подобных вещей, но предвижу, что никогда не смогу достаточно удовлетворительно сделать это до тех пор, пока Вы не ознакомитесь со всеми принципами моей философии” (Цит. по [32, с. 303]).

Тебе не кажется, что я пытаюсь доказать тебе то же самое: нельзя знакомиться с решением какого-либо частного психологического вопроса без обращения к исходным основаниям, на которые это решение опирается, то есть невозможно понять какие-либо практические приемы психотерапии без знания философии человека, которая за ними стоит?

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

С: Теперь-то я с тобой согласен, а раньше, признаюсь, мне казалось это ненужной “метафизикой”, которой занимаются люди, не владеющие практическими приемами. А.: Утешай себя тем, что не ты один так думал. Дальнейшее развитие науки в XVIII и XIX веках приводит как раз к такому отделению результатов от их философского и конкретно-научного методологического обоснования: это имело, впрочем, не только отрицательные, но и свои положительные стороны.

С: Неужели положительные? Значит, не случайно я так долго придерживался этой “антитеоретической” позиции?

А.: Не случайно. Это был неизбежный этап развития науки, в том числе и психологической. Различные конкретные науки и философия окончательно отделяются друг от друга… Т.Б. Длугач, Я.А. Ляткер: Период формирования академий наук стал временем “разложения” письма: “Мавр сделал свое дело, Мавр должен был уйти”. Научная переписка продолжает сохраняться, но отходит на задний план интеллектуальной жизни; ее место занимают, с одной стороны, научные сообщения различного рода, с другой — философские сочинения. То, что в письме было от “логики спора”, то есть обоснования “начал” нового знания, превратилось в основное содержание философии; то, что было ориентировано на дедуктивные выводы, послужило основой естественнонаучной теории [32, с. 306]. А.: Психология одной из последних произвела это разведение двух аспектов научного творчества. Со второй половины XIX века психология постепенно превращается в экспериментальную науку, и характерными становятся сочинения, озаглавленные, например, так: “Психология без всякой метафизики”. Сочинение под таким заглавием выпустил в начале XX века известный русский философ и психолог Александр Иванович Введенский. Для подобных сочинений характерна изначальная установка на “эмпирические исследования” без обращения к различным рассуждениям о природе души, ее бессмертии и так далее. При всем положительном замысле этих эмпирических сочинений они страдают двумя недостатками.

С: Догадываюсь, какими. Только что Декарт об этом сказал: трудно понять конкретные результаты, не зная логики их “вывода”. А в чем другой их недостаток?

А.: В неучете диалогической природы мышления, что приводит ученого к убежденности (иногда неоправданной) в истинности одной-единственной точки зрения на изучаемый им предмет, чаще всего своей собственной.

Т.Б. Длугач, Я.А. Ляткер: Если в философских трудах, по сути дела, все время идет спор мыслителя со своим alter ego, то в научных сочинениях все возражения собеседников и оппонентов устраняются; микросоциум личности как бы ссыхается до одного-единственного участника, не сомневающегося в незыблемости оснований своей концепции… Вопрос о том, действительно ли так уж бесспорны эти посылки, снимается. При этом ученый не осознает того, что те основания научной теории, которые он полагает в качестве бесспорных, можно даже сказать “само собой разумеющихся”, стали таковыми … лишь после того, как были “опробованы” на истинность ранее, в длительных спорах… [Там же, с. 306]. А.: Лишь в начале XX века появляются сомнения в возможности построить психологию на чисто эмпирических основаниях, без специального теоретико-методологического анализа… Но мы с тобой настолько отвлеклись, что забыли, что говорили про Лейбница… С: Напротив, мне это поможет понять его творчество лучше. Три линии дискуссий Лейбница с Локком по психологическим вопросам А.: Сейчас мы с тобой остановимся на споре Лейбница с Джоном Локком по некоторым психологическим вопросам, и ты увидишь, что в споре действительно рождается истина. Интересны обстоятельства этого спора. Напомню, что Лейбниц в своем исследовании “Новые опыты о человеческом разумении” буквально повторяет структуру локковской работы “Опыт о человеческом разумении”. Эта книга, действительно, была по замыслу своему полемикой с локковской концепцией души и сознания. И написана, она, кстати, в форме диалога двух лиц, одно из которых представляет взгляды Лейбница, а второе — Локка. Когда книга была завершена, Локк скончался (до этого через леди Мэшем, в переписке с которой состоял Лейбниц, немецкий философ излагал

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

некоторые положения этого труда), и Лейбниц счел неудобным публиковать свое сочинение. Случилось так, что оно было опубликовано лишь во второй половине XVIII века (См. [33, с.5-6])-

С: Каковы же разногласия между Лейбницем и Локком?

А.: Можно выделить, по крайней мере, три линии полемики (См. [6, с. 99-100]). Первая из них: есть ли душа “чистая доска”, как говорил Локк, на которой опыт пишет свои письмена, или она нечто другое.

Г.В. Лейбниц: Наши разногласия касаются довольно важных вопросов. Речь идет о том, действительно ли душа сама по себе совершенно чиста, подобно доске, на которой еще ничего не написали (tabula rasa), как это думают Аристотель и наш автор, и действительно ли все то, что начертано на ней, происходит исключительно из чувств и опыта или же душа содержит изначально принципы различных понятий и теорий, для пробуждения которых внешние предметы являются только поводом, как это думаю я вместе с Платоном … исо всеми теми, которые толкуют соответствующим образом известное место в послании Св. Павла к римлянам где он говорит, что закон божий написан в сердцах… [28, с. 48]. С: После того, что я услышал, мне кажется это шагом назад в познании души. Опять апелляция к врожденным идеям и так далее.

А.: Я думаю, что здесь нельзя говорить о шаге назад: Лейбниц, как и ранее Платон, отмечает принципиальную слабость механистического сенсуализма в понимании сознания. Согласно этому подходу, нет ничего в разуме, чего не было бы в чувствах. Но, как и Платон, Лейбниц видит невыводимость “всеобщих категорий” человеческого рассудка непосредственно из чувственного познания.

Г.В. Лейбниц: Хотя чувства необходимы для всех наших действительных знаний, но они недостаточны для того, чтобы сообщить их нам полностью, так как чувства дают всегда лишь примеры, то есть частные или индивидуальные истины. Но как бы многочисленны ни были примеры, подтверждающие какую-либо общую истину, их недостаточно, чтобы установить всеобщую необходимость этой самой истины; ведь из того, что нечто произошло, не следует вовсе, что оно всегда будет происходить таким же образом [Там же, с. 49]. А.: И Лейбниц дает классическую формулу философского рационализма, в которой содержится основное положе-

Три линии дискуссий Лейбница с Локком 153

ние этого философского учения: “Нет ничего в разуме, чего не было бы раньше в чувствах, за исключением самого разума” [Там же, с. 111].

Г.В. Лейбниц: Мне укажут на принятую среди философов аксиому, что нет ничего в душе, чего не было бы раньше в чувствах. Однако отсюда нужно исключить самое душу и ее свойства… Но душа заключает в себе бытие, субстанцию, единое, тождественное, причину, восприятие, рассуждение и множество других понятий, которых не могут дать чувства [Там же].

А.: А вот еще одна грань этой критики сенсуализма Лок-ка. Лейбниц затрагивает проблему человеческих способностей, которые различны у разных людей, и видит источник этого различия в изначальной индивидуальности души.

Г.В. Лейбниц: Всегда существует некоторое конкретное предрасположение к действию, и притом предпочтительно к такому-то действию, анек иному. И кроме предрасположения существует известная тенденция к действию и даже одновременно бесконечное множество тенденций у каждого субъекта; и тенденции эти дают всегда некоторый результат… [Там же, с. ПО].

А.: Лейбниц использует в этом смысле сравнение души с полотном (экраном) в темной комнате, который может принимать изображения извне, но это полотно имеет некие складки как некоторые врожденные особенности души. В дальнейшем развитии психологии мы будем практически всегда находить эти две тенденции в понимании человеческих способностей: одни авторы будут, подобно Локку, считать, что можно научить всему практически любого здорового человека, то есть, образно говоря, они будут считать главным условием развития психики внешние условия, другие же авторы, подобно Лейбницу, будут считать, что существуют некие внутренние условия, которые могут облегчать или затруднять действие внешних факторов (и под этими внутренними условиями понимать способности, задатки, врожденные знания и прочее). Подобный спор будет происходить в XVIII веке между французскими философами Гельвецием и Дидро, а в XX веке — между известными представителями двух “деятельно-стных школ” — Леонтьевым и Рубинштейном. Второй предмет спора между этими философами — роль активности души в восприятии воздействий внешнего мира. Это положение тесно связано с толкованием души как одного из видов монад.

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую С: А что такое монада?

А.: Монадология Лейбница — очень сложное построение, но если в двух словах, то Лейбниц был против понимания мира как системы, где имеют место лишь количественные изменения, он считал мир системой разнокачественных объектов, которым присущи свои уникальные свойства. В мире нет двух капель воды, похожих друг на друга. Поэтому Лейбниц говорит не об одной или двух субстанциях, которые производят вещи, меняясь лишь количественно, в мире наблюдается “множественность субстанций”. Фактически в основании каждой вещи лежит своя субстанция, которую он и называет монадой. С: Какое-то невероятное усложнение природы вещей…

А:Ая вижу в монадологии Лейбница стремление объяснить разнокачественность явлений, отказ от каких-либо редукционистских установок, которые будут впоследствии так распространены в психологии, когда психика будет сводиться к физиологическим процессам, а физиология будет пониматься тоже грубо механистически… Монада есть как бы “внутренний закон” того или иного предмета (который отличен от закона функционирования другого предмета)…

Г.В. Лейбниц: Каждая монада необходимо должна быть отлична от другой. Ибо никогда не бывает в природе двух существ, которые были бы совершенно одно как другое и в которых нельзя было бы найти различия внутреннего или же основанного на внутреннем определении…

Естественные изменения монад исходят из внутреннего принципа, так как внешняя причина не может иметь влияния внутри монады [34, с. 414].

А: Любая монада “отражает весь мир”, причем монады отличаются друг от друга своеобразием восприятия этого мира, которое определяется “внутренним законом этой монады”. Восприятие в широком смысле, которое понимается Лейбницем как преходящее состояние, свойственно любой монаде; если же восприятия более отчетливы и сопровождаются памятью, то эти монады могут быть названы душами (См. [Там же, с. 416]). Таковы души животных — Лейбниц против картезианской концепции животных как “автоматов”. Но у животных еще нет осознания восприятий. Лишь у человека появляется сознание, или апперцепция, как называет Лейбниц осознание человеком своих восприятий и стремлений.

Что касается спора с Локком относительно активности сознания, то у Лейбница неоднократно говорится о наличии

внутреннего принципа”, “внутреннего закона” деятельности монады. Г.В. Лейбниц: Деятельность внутреннего принципа, которая производит изменение или переходит от одного восприятия к другому, может быть названа стремлением. Правда, стремление не всегда может вполне достигнуть цельного восприятия, к которому оно стремится, но в известной мере оно всегда добивается этого и приходит к новым восприятиям [Там же, с. 415],



А.: Таким образом, Лейбниц подчеркивает активность сознания и при получении элементарных ощущений, а не только при образовании сложных идей, как это говорил Локк. Наконец, в-третьих, Лейбниц неоднократно говорит о “неосознаваемых восприятиях”, а, как ты помнишь, Локк в своем труде “Опыт о человеческом разумении” считает, что трудно представить себе запечатление в душе чего-либо без его осознания (См. [25, с. 97]). Лейбниц называет эти бессознательные восприятия “малыми восприятиями”. Г.В. Лейбниц: Так как, однако, придя в себя из бессознательного состояния, мы сознаем наши восприятия, то последние необходимо должны были существовать и непосредственно перед тем, хотя бы мы и вовсе не сознавали их, ибо восприятие может естественным путем произойти только от другого восприятия, как и движение естественным путем может произойти только из движения [34, с. 417].

А.: Это утверждение, правда, лишь теоретически, умозрительно доказывает существование бессознательной психической деятельности. Лейбниц исходит из общефилософского принципа, который он формулирует образно как “природа не делает скачков”: несмотря на уникальность каждой отдельной монады самой по себе, все они в совокупности образуют континуум… С: Чего-чего?

А.: То есть непрерывную последовательность монад. Это одна из первых попыток введения бессознательной психической деятельности в план специального изучения, которое было затем продолжено рядом немецкоязычных авторов, в том числе Зигмундом Фрейдом. Что касается самого спора с Локком, то многие биографы Лейбница подчеркивают, что, вообще говоря, позиция Лейбница в понимании сознания далеко не так отличается от Локковской, как это хочет представить немецкий философ (См. [33, с. 10]). Локк говорил о наличии и врожденных

Диалог 3. Я мыслю, следовательно, существую

предрасположенностей (способностей), и “смутных восприятий”, и активности разума (хотя бы в образовании сложных идей). Однако это относится по большей части к “позднему Локку”, то есть к более поздним его сочинениям, например к известной работе “Мысли о воспитании”, в которой Локк допускает врожденное различие в умах людей. Лейбниц же полемизирует с локковским “Опытом о человеческом разумении”. Эта полемика отражала те крайние позиции в психологии сознания, которые затем будут неоднократно встречаться в психологической литературе. И в этом смысле эта полемика — хотя и не смогла оказать прямого воздействия на философскую мысль первой половины XVIII века, поскольку, как ты помнишь, книга эта была опубликована спустя около 50 лет после ее написания, — сыграла значительную роль в осмыслении возможных путей развития психологии в более поздние времена.

А в следующий раз мы начнем разговор с развития идей эмпирического изучения сознания, представленных в работах Локка, которое происходило по нескольким линиям. Литература

1. СоколовВ.В. Средневековая философия. М., 1979.

2. ГеръеВ. БлаженныйАвгустин. М., 1910.

3. АвгустинА. Монологи // Творения Блаженного Августина, Епископа Иппонийского. В 8 гг. Киев, 1880. Т. 2. С. 227-298.

4. Августин А. О бессмертии души // Там же. С. 299-326.

5. Августин А. О количестве души // Там же. С. 327-418.

6. Ждан А.Н. История психологии от античности до наших дней. М., 1990.

7. АбелярП. История моих бедствий. М., 1959.

8. Первое письмо Элоизы Абеляру // П. Абеляр. История моих бедствий. М., 1959. С. 63-71.

9. Федотов Т.П. Абеляр. Пг., 1924.
10. АверинцевС.С. Схоластика//Философскийэнциклопедическийсловарь. М., 1989. С. 639.

11. Антология мировой философии: В4тт.М., 1969. Т. 1.4. II.

12. КурантовА.П., СтяжкинН.И. УильямОккам. М., 1978.

13. СубботинА.Л. ФрэнсисБэкон. М., 1974.

14. Бэкон Ф. Новый Органон // Ф. Бэкон. Соч. в2тт.М., 1978. Т. 2. С. 5-214. !5. ЛяткерЯЛ. Декарт. М., 1975.

16. Декарт Р. Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках // Р. Декарт. Соч. в2тт.М, 1989. Т. 1.С. 250-296. 11. Декарт Р. Первоначала философии // Там же. С. 297-422.

18. Декарт Р. Избранные произведения. М, 1950.

19. Декарт Р. Страсти души // Р.Декарт. Соч. в2тт.М, 1989. Т.1.С. 481-572.

20. ЛоккДж. Два трактата о правлении // Дж. Локк. Соч. вЗтт. М., 1988. Т. 3. С. 135-405.
21. Нарский И.С. Джон Локк и его теоретическая система // Дж. Локк. Соч. вЗтт.М., 1988. Т. 1. С. 3-76.

22. СоколовВ.В. Европейская философия XV—XVII веков. М, 1984.

23. ЗаиченкоГ.А. ДжонЛокк. М, 1988.

24. ЛоккДж. Опыт о человеческом разумении // Дж. Локк. Соч. вЗтт. М, 1985. Т. 1.С. 78­582.

25. Дидактика // Пер. с нем. под ред. И.Н. Казанцева. М, 1959.

26. Давыдов В.В. Проблемы развивающего обучения: Опыт теоретического и экспериментального исследования. М., 1986.

27. ЯрошевскийМ.Г. Историяпсихологии. М., 1985.

28. Лейбниц Г.В. Новые опыты о человеческом разумении автора системы предустановленной гармонии // Г.В.Лейбниц. Соч. в4тт. М, 1983. Т. 2. С. 47-545.
29. НарскийИ.С. Готфрид Лейбниц. М, 1972.

30. МайоровГ.Г. Лейбниц как философ науки // Г.В. Лейбниц. Соч. в4тт. М, 1984. Т. 3. С. 3-40.

31. Соколов В.В. Философский синтез Готфрида Лейбница // Г.В. Лейбниц. Соч. в4тт. М, 1982. Т. 1. С. 3-77.

32. Философия эпохи ранних буржуазных революций. М., 1983.

33. Нарский И.С. Основное гносеологическое сочинение Лейбница и его полемика с Локком // Г.В. Лейбниц. Соч. в4тт.М, 1983. Т. 2. С. 3-46.

34. Лейбниц Г.В. Монадология // Г.В.Лейбниц. Соч. в4тт. М., 1982. Т.1.С. 413-429.

35. Декарт Р. Письмо к А. Кольвию // Р. Декарт. Соч. в2тт. М., 1989. Т. 1.С. 608-609.

Диалог 4. “МЕНТАЛЬНАЯ МЕХАНИКА” ИЛИ “МЕНТАЛЬНАЯ ХИМИЯ”? (Новые проблемы эмпирической психологии сознания)

А.: Условно можно выделить три линии развития эмпирической психологии сознания, основы которой были заложены Локком. Любопытно, что эти линии определенным образом связаны с особенностями философской культуры в тех или иных странах… С: Что ты имеешь в виду?

А.: Я имею в виду следующее интересное явление: в Англии, Франции и Германии разрабатывались фактически разные проблемы психологии как науки о сознании; при этом использовались не только идеи Локка, но и других авторов, о которых мы говорили в прошлый раз. В Англии получила особое распространение и развитие линия разработки идей Локка об ассоциации. Само явление ассоциации как некоторой “связи идей” было известно еще в древности, но термин “ассоциация” предложил именно Локк. Предпосылки формирования ассоциативной психологии: ассоциация как “случайная связь идей” в концепции Дж, Локка

Дж. Локк: Некоторые наши идеи имеют естественное соотношение и связь между собой. Назначение и преимущество нашего разума заключается в том, чтобы прослеживать и поддерживать их вместе в том сочетании и соотношении, которое основано в свойственном им бытии. Кроме этой связи есть еще другая связь идей, целиком обязанная случаю или обычаю: идеи, сами по себе вовсе не родственные, в умах некоторых людей соединяются так, что очень трудно разделить их. Они всегда сопровождают друг друга, и, как только

Ассоциация как “случайная связь идей” в концепции Дж. Локка 159 одна такая идея проникает в разум, вместе с нею сейчас же появляется соединенная с нею идея; а если таким образом соединено более двух идей, то вместе показывается все неразлучное всегда скопище… Такие прочные сочетания идей, не соединенных от природы, ум образует в себе или произвольно, или случайно [1,с.451].

А.: Именно такая “неестественная” связь идей и называется Локком ассоциацией. Несмотря, однако, на эту “неестественность”, ассоциации играют весьма большую роль в жизни человека.

Дж. Локк: Результатом такого соединения бывают некоторые антипатии… У взрослого человека, объевшегося меда, когда он услышит название его, так тотчас же фантазия вызовет боль и тошноту в желудке, и он не может вынести самой идеи меда; эту идею тут же сопровождают другие идеи — идеи отвращения, тошноты и рвоты… [Там же, с. 452-453]. А.: Благодаря ассоциациям образуются некоторые заблуждения и предрассудки. Дж. Локк: Идеи домовых и привидений в действительности связаны с [идеей] темноты не больше, чем со светом. Но достаточно глупой няньке, внушая эти идеи уму ребенка, вызывать их у него вместе, чтобы потом ребенок, быть может, никогда во всю свою жизнь не смог отделить их друг от друга; темнота всегда будет для него нести с собой эти страшные идеи, и они будут соединены так, что он одинаково не будет в состоянии переносить их обе [Тамже, с. 453-454].

А.: Как прирожденный педагог, Локк делает отсюда далеко идущие и не устаревшие педагогические выводы.

Дж. Локк: Многие дети, приписывая испытываемые ими в школе страдания книгам, за которые их наказали, так тесно соединяют эти идеи, что книга делается для них предметом отвращения, и они потом всю свою жизнь не примиряются с учением и употреблением книг; и для них становится мукою чтение, от которого при других условиях они, быть может, получили бы великое наслаждение в жизни… Я обращаю на это внимание чтобы люди, имеющие детей, или те, кому поручено их воспитание, сочли стоящим труда тщательное наблюдение за неправильной связью идей в умах юного поколения и заботливое предупреждение ее [Там же, с. 455, 453].

А.: Итак, ассоциация у Локка — это, в общем, случайное явление в психической жизни, где основную роль играет иное

160 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? соединение идей посредством закономерной и целесообразной деятельности разума. Но после Локка в английской эмпирической психологии появляется мощное течение ассоци-анизма, которое ставит ассоциацию во главу угла и считает ее не просто основным, а единственным механизмом работы сознания. Но это происходит уже в XVIII веке. С: Неужели не ясно, что это чрезмерное упрощение? По-моему, все это для нас неинтересно. А.: Сначала давай выявим основания для такого упрощения. Как я тебе уже говорил, в любой психологической концепции есть своя “правда”, в том числе и в ассоцианизме. Давай попытаемся ее найти в этом большом направлении в психологии. Это именно направление, которое существовало более чем 200 лет и объединяло представителей как материалистической, так и идеалистической линии… С: Опять это членение на материалистов и идеалистов?

А.: Оно неизбежно. В рамках ассоциативной психологии эта чисто философская позиция

того или иного автора обусловливает понимание им природы ассоциативных связей. Вот,

например, Джордж Беркли. Этот епископ внес свой вклад в психологию, сделав попытку

объяснить механизмом ассоциации явления зрительного восприятия пространства.

Распространение принципа ассоциации

на объяснение механизма восприятия пространства

(Дж. Беркли)

С: Он что, специально этим занимался?

А.: Не только этим. Беркли тоже, как Локк и Лейбниц, был универсалом. До книги, о которой я сейчас говорю — “Опыт новой теории зрения”, — он опубликовал две работы по математике; затем занимался политикой и экономикой, медициной и, конечно же, философией. Кстати — что мне лично всегда импонирует — Беркли был философом не только в своих произведениях, ноив жизни. Вот что про него однажды сказал его близкий друг, известнейший английский писатель Джонатан Свифт.

Дж. Свифт: Он — абсолютный философ в том, что касается денег, титулов и властолюбия (Цит.’по [2, с. 25]).

А.: Свифт имел в виду полное отсутствие у Беркли тщеславия и стремления к добыванию денег. Беркли стремился к

Объяснение механизма восприятия пространства (Дж. Беркли) 161 высшим человеческим идеалам и ценностям: главной из них он считал веру в Бога. А что больше всего, по мнению Беркли, подрывало эту веру? Материализм и атеизм. Вот почему, как неизменно подчеркивают все его биографы, основным смыслом жизни Беркли была его борьба с неверием, материализмом и атеизмом (См. [2, с. 19-20]). Уже в 25 лет это был совершенно зрелый философ, прекрасно ориентировавшийся в системе современных ему философских учений. Это великолепное знание предмета и помогло ему бить материалистов их же оружием. С: Каким?

А.: Помнишь, мы говорили о номинализме средних веков как некоторой материалистической тенденции в философии и психологии? Беркли тоже был номиналистом и высоко ставил в этом отношении Уильяма Оккама, но его номинализм приводил к прямо противоположным материализму выводам. С: Как же это могло быть?

А: Я уже неоднократно замечал в истории философии и психологии: любая идея, доведенная до абсурда, превращается в свою противоположность. А по мнению биографов, Беркли довел до абсурда эмпиризм Локка (См. [Там же, с. 46]). Если у Локка идеи отражали все-таки некоторые объективные свойства предметов окружающего мира (я имею в виду ощущения), то у Беркли идеи (ощущения) есть некая самодостаточная реальность, только и известная субъекту сознания. Ведь критерием истины у Беркли, как и у Декарта, считается ясность и отчетливость моего чувственного восприятия, моих ощущений. Как и Декарт, живший ранее, как многочисленные авторы, рассматривавшие проблему сознания после него, Беркли считал, что самым достоверным и непосредственно мне данным является мое сознание, мои ощущения. Отсюда его знаменитые фразы: “Вещь — это комплекс ощущений”, “Существовать — значит, быть воспринимаемым”. Правда, в трактате “Опыт новой теории зрения”, о котором мы сейчас поговорим, Беркли не был еще “правоверным берклианцем”. В этой работе Беркли исследует вопрос, который до сих пор интересует психологов: каким образом человек воспринимает пространственные характеристики видимых объектов? До Беркли считалось, что глаз “непосредственно” видит глубину, чувствуя углы, образуемые лучами света в аппарате глаза. Беркли считает, что это абсолютно 6 Е. Е. Соколова

162 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? не соответствует реальности: это очевидно следует из самонаблюдения, поскольку “всякий сам есть наилучший судья в отношении того, что он воспринимает и чего не воспринимает” [3, с. 56]. Правда, Беркли, кроме данных самонаблюдения, опирается и на некоторые рассуждения, и на имевшиеся в то время случаи обретения зрения слепыми с детства людьми, что придает доказательствам Беркли особую убедительность. Во-первых, непосредственно глазом расстояние не воспринимается хотя бы потому, что расстояние до предмета есть линия, перпендикулярная к глазу, в проекции представляющая собой точку при любом расстоянии до объекта. Во-вторых, исследования прозревших слепых показало, что они не видят “непосредственно”, что их еще нужно учить видеть. И отсюда Беркли делает интересный вывод.

Дж. Беркли: Я знаю с очевидностью, что расстояние само по себе не воспринимается, что, следовательно, оно должно восприниматься через посредство некоторой другой идеи, воспринимаемой непосредственно и притом изменяющейся вместе с различными степенями расстояния [3, с. 57-58].

А.: Беркли считает, что такими “опосредствующими” идеями являются, во-первых, ощущения от поворота глаз и другие мышечные и осязательные ощущения, которые возникают, например, при перемещении к какому-либо предмету; во-вторых, степень неясности объектов (в случае близлежащих предметов); в-третьих, “яркость” (точнее, “неяркость”) отдаленных объектов. Связь между идеей расстояния и данными “опосредствующими” идеями образуется в опыте: наш прошлый опыт подсказывает нам, что каждый раз, когда объект нам кажется неясным, он расположен где-то близко от нас, когда же объект виден отчетливо, но менее ярко — значит, объект, наоборот, далеко. Определенное напряжение глазных мышц также говорит, что объект находится на том или ином расстоянии. Но эта связь между одними и другими зрительными идеями и идеями зрения и осязания не есть необходимая связь: она образуется только при временном совпадении двух различных идей.

Дж. Беркли: Нет никакой естественной или необходимой связи между ощущением, воспринимаемым нами от поворота глаз, и большим или меньшим расстоянием. Но вследствие того, что дух, путем постоянного опыта, нашел, что различные ощущения, соответствующие различным диспозициям глаз, сопровождаются каждое различным расстоя-

Ассоциация как “преобладающая” связь идей у Д. Юма 163

нием до объектов, возникла привычная и постоянная связь между этими двумя разрядами идей, так что не успеет дух воспринять ощущение, порождаемое различным поворотом, который дается глазам, чтобы сблизить или отдалить зрачки, как сейчас же он воспринимает ту или иную идею расстояния, которая обыкновенно связывалась с этим ощущением. Совершенно так же идея, которую привычка связала с известным звуком, непосредственно внушается разуму, лишь только услышан этот звук… Для того чтобы одна идея могла внушить духу другую, достаточно, чтобы их наблюдали вместе. Нет надобности в какой-либо демонстрации их сосуществования, и вовсе не требуется познания того, что заставляет их таким образом сосуществовать… Идеи, вводимые каждым отдельным чувством, совершенно различны и независимы друг от друга; но так как они постоянно наблюдаются вместе, то и высказываются как бы от одной и той же вещи [3, с. 57, 59, 73]. А.: А что есть не необходимая, образованная только в индивидуальном опыте связь между двумя идеями, которые не имеют между собой ничего общего? С: По-моему, речь идет об ассоциации.

Ассоциация как “преобладающая” связь идей в концепции Д. Юма

А.: Верно. Беркли, таким образом, стоит у истоков собственно ассоциативной психологии. Правда, он привлекает ассоциацию для объяснения только восприятия пространства, но вскоре ассоциация станет объяснительным принципом всех познавательных процессов. Это случится в работах младшего современника Беркли Давида Юма. Юм родился два года спустя после выхода в свет упомянутой мной работы Беркли, то есть ВІ711 году. Он продолжает развивать предложенное предшественниками понимание сознания как “непосредственно” данной нам реальности. Ощущения — вот что самое достоверное, считает Юм. Причем его не просто не интересует то, что “стоит за ощущениями” — душа, например, — он считает, что никаких материальных и духовных субстанций вообще нет. Д. Юм: Извлекается ли идея субстанции из впечатлений ощущения или же рефлексии? Если ее доставляют нам наши

164 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? чувства, то, спрашивается, какие именно и каким образом. Если ее воспринимают глаза, то она должна быть цветом, если уши — то звуком, если нёбо — то вкусом; то же можно сказать и в применении к остальным чувствам. Но, я думаю, никто не станет утверждать, что субстанция есть цвет, звук или вкус. Итак, если идея субстанции действительно существует, она должна быть извлечена из впечатлений рефлексии. Но впечатления рефлексии сводятся к страстям и эмоциям, а ни одна из тех и других не может представлять субстанции. Следовательно, у нас нет иной идеи субстанции, кроме идеи совокупности отдельных качеств, мы не приписываем этой идее никакого иного значения, когда говорим или рассуждаем о ней…

Идея субстанции… — не что иное, как совокупность простых идей, объединяемых воображением и наделяемых особым именем, с помощью которого мы можем вызвать эту совокупность в собственной памяти или в памяти других людей [4, с. 104-105]. С: Но, насколько я понимаю, здесь речь идет об отрицании материальной субстанции? А.: Немного далее (а я цитировал тебе основное произведение Юма “Трактат о человеческой природе”) Юм говорит, что против существования духовной субстанции говорят и другие аргументы: вообще трудно себе представить, что же такое впечатления, получаемые от духовной субстанции… Опять твердая позиция последовательного сенсуалиста: того, чего нет в ощущениях, просто не существует. Более того, для Юма вообще характерна жесткая критика религиозных представлений о душе и религии в целом как “заблуждений человеческого ума”. Это особенно усилилось в последние годы жизни Юма. Юм даже написал специальное произведение на данную тему — “Диалоги о естественной религии”. При жизни Юм так и не решился опубликовать его, опасаясь преследований церкви, которая давно уже вела с ним яростную полемику. И хотя в завещании Юма, умершего в 1776 году, был пункт о публикации данного сочинения, его душеприказчики долго не решались на это (См. [5, с. 26]). А вот что рассказывает один из биографов Юма о последних годах и часах жизни английского философа.

И.С. Нарский: В последние месяцы перед смертью он практически вел себя как атеист: решительно отказывался принять священника и не раз аттестовал А. Смиту и другим

Ассоциация как “преобладающая” связь идей у Д. Юма 165

своим друзьям всю церковную братию как скопище лицемеров и обманщиков. Незадолго до кончины Юма посетил писатель Джемс Босвелл, который записал свой разговор с ним о религии. Юм говорил, что не верит в загробную жизнь и считает ее “самой невероятной выдумкой” [Тамже, с. 26-27].

А.: Такая жесткая позиция по отношению к религии весьма последовательно вытекала из общей мировоззренческой позиции философа: “ничего на веру”, “все только через опыт”, а под опытом понимались собственные ощущения, то есть явления сознания. С: А что это за А. Смит — не тот ли экономист Адам Смит, которого читал еще Евгений Онегин у Пушкина?

А.: Ты угадал. Он входил в число близких друзей Юма и перед смертью философа обещал ему опубликовать его автобиографию с описанием последних дней жизни Юма. И.С. Нарский: Это сообщение, которое одновременно было послано А. Смитом 9 ноября 1776 г. как открытое письмо издателю Юмовых сочинений вызвало среди ханжески настроенной эдинбургской публики скандал. А. Смит писал в нем, что Юм остался верен себе и в последние часы жизни: он делил их между чтением Лукиана и игрой в вист, иронизировал по поводу сказок о загробном воздаянии и острил по поводу наивности собственных упований на скорое падение религиозных предрассудков среди народа… У могилы Юма в течение недели пришлось держать стражу, дабы не позволить эдинбургским фанатикам осуществить их низкий замысел — они задумали осквернить место захоронения философа [Там же, с. 27]. С: Так что же, Юм материалист?

А.: Нет, он агностик, который как в философии, так и в жизни пытался избежать крайних позиций, встать “над” борьбой материализма и идеализма, придерживался весьма понятной в тех условиях бурно развивавшегося капитализма установки: нам нужны знания и наука, а споры о субстанциях и прочей “метафизике” бесплодны. Но одновременно такой подход Юма сыграл большую роль в развитии эмпирической психологии сознания. Он создал стройную систему этой психологии, опираясь на идеи Джона Локка и Джорджа Беркли, причем немаловажную роль в ней как раз и играл принцип ассоциации идей. Но главное, как мне кажется, — разработка Юмом методологических вопросов психологии как

166 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? науки о сознании. Та самая “естественнонаучная парадигма” изучения сознания, которая в XX веке так остро критикуется, как раз особенно ярко обосновывается в работах Юма. Когда следишь за его рассуждениями, кажется совершенно логичным именно такой подход к изучению сознания и “природы человека” в целом.

Д. Юм: Большинство философов древности, рассматривавших природу человека, выказывали в большей мере утонченность чувств, подлинное чувство нравственности или величие души, чем глубину рассудительности и размышления. Они ограничивались тем, что давали прекрасные образцы человеческого здравого смысла наряду с превосходной формой мысли и выражения, не развивая последовательно цепи рассуждений и не преобразуя отдельных истин в единую систематическую науку. Между тем, по меньшей мере, стоит выяснить, не может ли наука о человеке достичь той же точности, которая, как обнаруживается, возможна в некоторых частях естественной философии. Имеются, как будто, все основания полагать, что эта наука может быть доведена до величайшей степени точности [6,с.793].

С: Каким же образом достичь этой точности в науке о человеке?

А.: Юм предполагал, изучая ряд явлений, свести их к некоему общему принципу, этот общий принцип вместе с другим общим принципом к еще более общему и более простому, пока, наконец, не дойдет дело до нескольких наиболее простых принципов в основании системы наук о человеке… Характерное выражение Юма: он предлагает “систематическим образом проанатомировать человеческую природу и обещает не выводить никаких иных заключений, кроме тех, которые оправдываются опытом” [Там же]. Юм с презрением говорит о гипотезах… С: Почему?

А.: Согласно Юму, это лишь “метафизические размышления” (здесь слово “метафизика” употреблено в своем изначальном смысле — как то, что идет “после” физики или стоит “над” физикой, то есть опытным исследованием природы, анев смысле противоположности диалектике), которые мешают познавать предметы (в том числе сознание), как они даны нам в опыте. Такая установка, которая наиболее соответствовала “здравому смыслу”, очень долго господствовала в психологии, да и не только в ней. В этом отношении Юм

Ассоциация как “преобладающая” связь идей у Д. Юма 167

был предшественником позитивизма, прагматизма и других философских течений,

развивавших подобные взгляды.

С: Так что же дала такая исследовательская установка?

А.: Вот какой стройный облик приобрела структура сознания в концепции Юма. Д. Юм: Все перцепции [восприятия] человеческого ума сводятся к двум отличным друг от друга родам, которые я буду называть впечатлениями … и идеями. Различие между последними состоит в той степени силы и живости, с которой они поражают наш ум и прокладывают свой путь в наше мышление или сознание. Те восприятия которые входят [в сознание] с наибольшей силой и неудержимостью, мы назовем впечатлениями, причем я буду подразумевать под этим именем все наши ощущения, аффекты и эмоции при первом их появлении в душе… Под идеями же я буду подразумевать слабые образы этих впечатлений в мышлении и рассуждении… Каждый сам без труда поймет разницу между чувствованием … и мышлением…

Существует еще одно деление наших восприятий, которое … распространяется как на впечатления, так и на идеи, — это деление тех и других на простые и сложные. Простые восприятия — … это те, которые не допускают ни различения, ни разделения. Сложные восприятия противоположны простым, и в них могут быть различены части. Хотя определенный цвет, вкус и запах суть качества, соединенные в данном яблоке, однако легко понять, что эти качества не тождественны, а, по крайней мере, отличны друг от друга [4, с. 89-90].

А.: При этом Юма совершенно не интересует вопрос о происхождении ощущений (однажды он выразился в том смысле, что они происходят от неизвестных причин) (См. [Там же, с. 96]), он подчеркивает только неизменность вывода идей из впечатлений. Д. Юм: Все наши идеи, или слабые восприятия, выводятся из наших впечатлений, или сильных восприятий [6, с. 795].

А.: Наконец, Юм подразделяет впечатления на впечатления ощущения и впечатления рефлексии. Первые, как я уже говорил, происходят от “неизвестных причин”, вторые имеют своим истоком идеи… С: А это как понимать?

А.: Вот пример, приводимый самим Юмом. Допустим, у человека возникает некое впечатление от “неизвестных при-

168 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? чин” — ощущение тепла или чувство голода. Ум “снимает копию” с этих впечатлений и возникает идея удовольствия или страдания. Эти идеи производят новые впечатления, но уже впечатления рефлексии — желание, надежду, страх, которые, в свою очередь, могут становиться “копиями” в идеях рефлексии. Таким образом, идеи рефлексии и впечатления рефлексии приобретаются после возникновения в сознании идей ощущения. Память, по Юму, оперирует более живыми идеями (которые имеют еще некоторые свойства впечатления), воображение же работает с более “бледными” копиями впечатлений. В результате образуются некие новые сочетания простых идей. С: А как происходит сочетание этих простых идей в сложные? Путем ассоциации? А.: Главным образом, да, хотя Юм все еще не считает ассоциацию единственным механизмом работы сознания, он говорит о том, что ассоциация просто преобладает. Д. Юм: Существует принцип соединения различных мыслей, или идей, нашего ума и… при своем появлении в памяти или воображении они вызывают друг друга до известной степени методично и регулярно… Даже в самых фантастических и бессвязных мечтаниях, даже в сновидениях ход нашего воображения не был вполне произволен, …и здесь существовала некоторая связь между различными следующими друг за другом идеями. Если бы мы записали самый несвязный и непринужденный разговор, то тотчас же заметили бы нечто связывающее все отдельные его переходы; а при отсутствии такой связи лицо, прервавшее нить разговора, все же могло бы сообщить нам, что в его уме тайно произошло сцепление мыслей, постепенно отдалившее его от предмета разговора [7, с. 25-26]. А: Чувствуешь, какая важная мысль заключается в этих словах Юма? Юм абсолютно убежден в наличии некоторых общих закономерностей работы сознания, тех самых “простых принципов”, на основе которых он стремится построить свою науку о человеке по аналогии с науками о природе. И один из ключевых принципов работы сознания — это принцип ассоциации. Юм впервые выделяет условия, при которых образуются ассоциации идей, — они затем будут постоянно упоминаться сторонниками различных ассоциативных концепций. Впечатления (и идеи) связываются друг с другом в ассоциацию благодаря, во-первых, их сходству (или контрасту) друг с другом.

Ассоциация как “преобладающая” связь идей у Д. Юма 169

Д. Юм: Все сходные впечатления связаны друг с другом, и как только появляется одно,

другие немедленно следуют за ним. Горе и разочарование вызывают гнев, гнев — зависть,

зависть — злобу, злоба же — опять горе, пока не будет пройден весь круг.

Точно так же, когда наше настроение повышено под воздействием какой-нибудь радости, мы

естественно переходим к любви, великодушию, жалости, храбрости, гордости и другим

сходным аффектам [4, с.412].

А.: Во-вторых, играет роль пространственная и временная смежность идей друг с другом. Д. Юм: Когда упоминают о Сен-Дени, естественно, приходит на ум идея Парижа [6, с. 810]. А.: Сен-Дени — это во времена Юма небольшое местечко к северу от Парижа со знаменитой церковью XI—XIII веков. В-третьих, некоторые идеи связаны отношениями причинности. Д. Юм: Думая о сыне, мы склонны направлять наше внимание на отца [Там же]. А.: Хотя Юм неоднократно говорит, что осмысленные ассоциации идей появляются благодаря осознанию причинной связи между ними, он все же в конечном счете сводит фактор причинности к фактору пространственной и временной смежности впечатлений. Юм приводит следующий пример. Допустим, на столе лежит один бильярдный шар. Второй такой же шар движется по направлению к нему, соприкасается с первым — и первый шар приобретает движение. Мы говорим тогда, что причиной движения второго шара является толчок со стороны двигавшегося первого шара. Но разберем этот пример более подробно. Для данного утверждения необходимо, чтобы мы получили впечатление двух соприкоснувшихся друг с другом шаров, то есть необходима смежность двух событий в пространстве и времени; мы должны убедиться, что первое движение по времени имело место раньше, чем второе; в-третьих, повторяя этот опыт несколько раз, мы убеждаемся, что данное движение второго шара всегда имеет место, то есть следствие имеет свою определенную причину каждый раз. Поэтому Юм делает отсюда следующий вывод. Д. Юм: Все рассуждения относительно причины и действия основаны на опыте и… все рассуждения из опыта основаны на предположении, что в природе неизменно будет сохраняться один и тот же порядок [6, с. 798].

170 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? А.: Эта линия сведения фактора причинности к фактору смежности в пространстве и во времени еще больше усиливается в работах английского автора Давида Гартли, который, во-первых, стал рассматривать ассоциацию как единственный механизм функционирования всего сознания, то есть распространил принцип ассоциации и на объяснение закономерностей эмоционально-волевой сферы; во-вторых, придерживался еще более механистических воззрений, чем Юм, поскольку такие факторы образования ассоциаций, как факторы сходства и причинности, требующие активности субъекта, Гартли сводит к факторам смежности впечатлений в пространстве и во времени… С: Итак, еще большее упрощение дела? Чему же ты радуешься?

А.:Яс восторгом слежу за ходом мыслей великих людей. Ведь это “упрощение”, как ты говоришь, прямо вытекало из четкого стремления ко все большей точности знаний, к строго детерминистскому и объективному познанию, когда не остается места для каких-либо сверхъестественных причин функционирования психики… Ассоциативная концепция Д. Гартли

С: Так что, у нас теперь на очереди англичанин Давид Гартли? А.: Но о нем как раз мы не будем долго говорить. С: Почему?

А.: Во-первых, ты подробно будешь рассматривать его концепцию в курсе “История психологии”. А во-вторых, при всей моей любви к материализму, мне лично не столь интересно ее рассматривать, потому что она как раз является примером тех самых “классических концепций” (в данном случае — ассоцианизма), в рамках которых бывшая частной идея становится “во главу угла” и распространяется на все без исключения психические процессы. Движение исследовательской мысли прекращается: идея ассоциации дошла до своей вершины — и теперь… С: Волей-неволей придется спускаться вниз?

А.: Совершенно верно. Но этот “спуск” произойдет еще только спустя столетие. Впрочем, в психологии это часто имело место.

Ассоциативная концепция Д. Гартли 171

С: Что именно?

А.: Стремление создать стройную и законченную систему на каком-то одном или двух принципах… Это неизбежный шаг в развитии науки, но он всегда оборачивался упрощением вещей… У Гартли таким основополагающим принципом был принцип ассоциации. По образованию Гартли был врачом, а в философии придерживался материалистических позиций. Поэтому ассоциация у него — не столько духовная связь идей, как у Юма, например, а результат чисто материальных (физиологических) причин, гипотетических “вибраций”, возникающих в мозгу под влиянием внешних воздействий. Если два раздражения попадают в мозг одновременно, между возбужденными участками мозга возникает связь — она-то и лежит в основе психической ассоциации, которая, как тень, следует за физиологическим процессом. Вообще говоря, очень стройная и последовательная концепция.

Д. Гартли: Человек состоит из двух частей: тела и духа…

Первое подвластно нашим внешним чувствам …и исследованиям таким же образом, как и другие части внешнего материального мира.

Последнее есть та субстанция, действующая сила, первопричина и т.п., к которой мы

относим ощущения, идеи, удовольствия, страдания и произвольные движения.

Ощущения — это те внутренние чувства … духа, которые возникают из впечатлений,

производимых внешними предметами на органы и части нашего тела.

Все наши внутренние чувства могут быть названы идеями… В ходе данных размышлений

будет показано, что идеи и ощущения суть те элементы, из которых составляются все

остальные.

Удовольствия и страдания включаются в ощущения и идеи… Ибо все наши … внутренние чувства, по-видимому, сопровождаются определенной степенью либо удовольствия, либо страдания…

Память — это та способность, при помощи которой следы ощущений и идей повторяются или вспоминаются в том же порядке и отношении, точно или почти точно, как они однажды были представлены в действительности.

Когда идеи или потоки идей приходят или вызываются ярко, живо и безотносительно к порядку прежних реальных впечатлений и восприятий, то говорят, что это происходит благодаря силе воображения или фантазии.

172 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? Рассудок — это та способность, при которой мы рассматриваем чистые ощущения и идеи, стремимся к истине и соглашаемся или не соглашаемся с предложениями [8, с. 195-197]. С: Но ведь это тот же Юм…

А.: Не совсем. Гартли, как и Юм, рассматривает ассоциацию как механизм связи, “сцепления” идей друг с другом, но если Юм считал ассоциацию “преобладающим” механизмом работы сознания, то Гартли считает его единственным. Кроме того, не только познавательные процессы, как у Юма, но и возникновение эмоций и произвольных движений связывается у Гартли с ассоциациями. Наконец, полностью исключается (поскольку ассоциация — это связь мозговых вибраций) всякая собственная активность субъекта, поэтому остаются всего два фактора образования ассоциаций: фактор смежности в пространстве и фактор смежности впечатлений во времени.

Субъект сознания вообще не присутствует в концепции Гартли: сознание — это как бы сцена, на которой происходят разные события, одно ощущение сменяется другим… Этот образ был еще у Юма, как ты правильно заметил, который, правда, говорил о сознании как о театре…

Д. Юм: Дух — нечто вроде театра, в котором выступают друг за другом различные

восприятия… [4, с. 367].

А.: И еще одна, последняя, цитата из Юма…

Д. Юм: Я никак не могу уловить свое я как нечто существующее помимо восприятий и никак не могу подметить ничего, кроме какого-либо восприятия… Я решаюсь утверждать относительно остальных людей, что они суть не что иное, как связка или пучок … различных восприятий, следующих друг за другом с непостижимой быстротой и находящихся …в постоянном движении [Там же, с. 366-367]. А.: Все очень логично… С: И очень упрощенно.

А.: Тем не менее, эта схема строения и работы сознания представляет собой первую попытку создать “строго научную” целостную концепцию функционирования сознания без обращения к сверхъестественным, необъяснимым с научной точки зрения силам… С: Зачем ты мне это все рассказываешь? Разве не ясно, что отсутствие субъекта, кому, собственно, и принадлежат все психические функции, чистая абстракция?! Для своего

Ментальная механика” Джеймса Милля и его система 173



времени ассоциативная концепция, быть может, и была хороша, но, во-первых, она слишком абстрактна и не может быть использована в практике, во-вторых, я думаю, что данная “философия человека” — явно пройденный этап в развитии психологической науки. А.: Ошибаешься. Сначала о первом: ассоциативная концепция активно вторгалась да и вторгается в практику. С: В какую же?

А.: Дав педагогическую, например. Педагоги прошлого увидели в ассоциативной концепции хорошую основу для активного воздействия на сознание своих воспитанников в процессе воспитания: ведь следует только организовать правильные ассоциации, и соответствующее воспитание будет обеспечено. Об этом говорил еще Локк. С: Так это в прошлом! А сейчас ее никто не использует.

А.: Разве? Хочешь, докажу тебе, что эта концепция — или отдельные ее идеи — до сих пор используется школьными учителями, да и тебя, наверняка, учили с ее помощью. С: Не может быть!

А.: Очень даже может. Какое “золотое правило” заставляли тебя педагоги запомнить “на всю жизнь”?

С: Повторение — мать учения.

А.: А что такое повторение? Это необходимое условие закрепления ассоциации. Вторым необходимым условием для этого является, согласно концепциям ассоцианистов, живость впечатлений, входящих в ассоциацию. Поэтому педагоги, наверняка, все стремились подобрать вам наиболее “наглядные”, “интересные” примеры. Оба эти фактора образования ассоциаций подробно анализируются в книге классика ассоциа-низма уже XIX века Джеймса Милля…

Дальнейшее развитие ассоцианизма в XIX в. “Ментальная механика” Джеймса Милля и его система воспитания С: Опять новое имя?

А.: Яне буду слишком долго утомлять твое внимание новыми именами ассоцианистов, но несколько слов о дальнейшем развитии ассоцианизма скажу. В начале XIX века ассоцианизм достигает апогея своего развития (См. [9, с. 138]).

174 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? С: Дальше уже некуда?

А.: В общем, да. Развитие системы закончилось. Джеймс Милль как раз и является автором одной из таких завершенных систем ассоциативной психологии. Он называет ее “ментальной механикой” (то есть “духовной” механикой), в которой все психические процессы могут быть сведены к механическим по своей сути явлениям. Элементами (“атомами”) сознания являются ощущения и их бледные копии — идеи; в нечто более сложное они складываются благодаря последовательным и одновременным ассоциациям. Восприятие предмета строится на основе одновременных ассоциаций, то есть целостное восприятие предмета возникает как результат связывания всех входящих в это целое ощущений разных модальностей (зрительных, вкусовых и т.п.). А вот пример последовательной ассоциации. Его я слышал еще в студенческие годы на лекциях по психологии. Говорят, в царской России у гимназистов существовала одна любимая забава. Они садились перед играющим на бульваре духовым оркестром и начинали есть лимон, морщась и гримасничая. Представляешь, что творилось с музыкантами?

С: Догадываюсь. У них, наверное, “текли слюнки”…

А.: И начинался спазм мышц, которые принимали участие в игре на инструментах. Музыка полностью расстраивалась. А почему?

С: По-видимому, здесь сработала, какты говоришь, “последовательная ассоциация”: в прошлом опыте образовалась связь между ощущением кислого и вызываемой им гримасой. И в данном случае, когда появился “второй член” этой пары (гримаса), по ассоциации возник предшествующий ему “первый член” — ощущение кислого вкуса… А.: Здесь, конечно, участвовали и другие элементы — например, соответствующие зрительные ощущения от лимона. Но в целом ты, как мне кажется, хорошо объяснил (по Мил-лю) “работу” последовательной ассоциации. Таким образом, такой сложный процесс, как память, также сводился к определенному “течению” ассоциаций. С: А более сложные психические процессы, например мышление? А.: И его Милль пытался объяснить механическим “сцеплением” соответствующих элементов, главным образом в виде последовательных ассоциаций. Что такое решение задачи? “Удачное” попадание на нужную идею, ассоциативно свя-

Ментальная механика” Джеймса Милля и его система 175



занную с каким-либо условием задачи. Вот и ставилась перед педагогами цель: натаскать

учеников на решение, например, математических задач так, чтобы это “попадание”

осуществлялось без помех сразу же после прочитывания условий задачи.

С: И получалось, наверное, бездумное решение?

А.: В целом ты верно говоришь, но подобное понимание механизма мышления надолго осталось в педагогике… Кстати, сам Джеймс Милль воспитывал сына, пользуясь своей ассоциативной концепцией “ментальной механики”… С:Ион чего-либо таким образом достиг?

А.: По общему мнению, сын его, Джон Стюарт Милль, превзошел своего отца по вкладу в

различные науки: философию, логику, экономику, этику.

С: Как же осуществлялось воспитание?

А.: Вот что пишет биограф Джона Стюарта Милля.

С. Зенгер: Едва он родился, как уже началось его воспитание. На третьем году он уже начал изучать греческий язык, самые ранние его воспоминания связаны с рядами греческих вокабул, которые отец писал ему на отдельных листках вместе с их английским значением и которые мальчик должен был выучивать наизусть. Затем изучалось склонение существительных и спряжение глаголов… [10,с. 18].

А.: Уже в возрасте 4-5 лет младший Милль был знаком с баснями Эзопа (прочитанными в подлиннике), Геродотом, Платоном, Плутархом, до семи лет он прочел “Робинзона Крузо”, “1001 ночь” и “Дон-Кихота”…

С. Зеигер: Обо всем этом он должен был давать отчет во время своих прогулок с отцом. Одновременно маленький ученый упражнялся и в собственных сочинениях. Параллельно с греческим шло изучение арифметики; ей посвящались вечерние часы, и Милль вспоминает, что испытывал при этом “скуку”.

В 8 лет он начинает учиться латинскому языку, читает греческих поэтов, прежде всего, Гомера, и принимается за геометрию по Эвклиду и за алгебру по Эйлеру… Отныне он считается настолько зрелым, чтобы учить свою сестру, которая моложе его на два года… [Там же, с. 19].

А.:В9 лет он занимается дифференциальным исчислением. К12 годам осваивает основные сочинения по логике: “Органон” Аристотеля, произведения схоластов; ВІЗ лет знакомится с политэкономией…

176 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”?

С: Бедный ребенок! И он что-нибудь понимал во всех этих произведениях?

С. Зенгер: Нельзя, конечно, допустить, чтобы он понял все прочитанное; во многих из

перечисленных авторов понимание его ограничивалось лишь схватыванием смысла слов

[Там же, с. 26].

А.: Да, это было обучение вполне в духе “ментальной механики” Джеймса Милля: механическое запоминание иностранных слов, формул, грамматического материала и тому подобного; постоянное повторение (“упражнение”). Главным для отца было создать внешние условия для формирования “правильных” ассоциаций и организовать их закрепление. При этом не учитывались “внутренние условия”: возраст обучаемого, собственные его интересы, возможная самодеятельность ученика. Это тебе не Лейбниц, который сам очень рано обнаружил интерес к наукам…

С. Зенгер: Милль, напротив, едва только родился, как попал в строгую школу; он был страдательным объектом педагогического эксперимента, которому его подвергли раньше, чем возможно было подметить самопроизвольное обнаружение какого-нибудь таланта [Там же, с. 27].

С: Но ведь то, что Милль достиг столь многого в различных науках, может быть объяснено как раз методом его воспитания?

А.: Я думаю, не только им. Здесь отсутствует сравнение с успехами других детей, которые могли бы быть подвергнуты подобному эксперименту. Возможно, они были бы другими из-за вмешательства тех факторов, которые Милль-старший не учитывал: в частности, способностей того или иного ребенка, его интересов и так далее. Но в любом подходе к человеку, как я уже говорил, есть “своя правда”. Милль-старший доказал своим экспериментом, что и при столь механическом способе обучения возможно достижение значительных результатов, особенно если речь идет о заучивании, например, иностранных слов и дат исторических событий, то есть материала, который требует минимального осмысления. С другой стороны, Милль-старший продемонстрировал возможности человеческой психики в отношении обучаемости и доказал преимущества более раннего, чем это было принято тогда, обучения наукам. Но все-таки этот эксперимент не был “чистым”. С: Ты имеешь в виду отсутствие сравнения с другими детьми?

А.: Не только. На практике, в процессе обучения сына, Милль-старший, на мой взгляд, отступал от защищаемых им принципов обучения. Так, например, когда Милль-младший занимался математикой, отец требовал от него самостоятельного поиска способов решения задачи, даже когда ребенку были совершенно неизвестны возможные пути решения. Разве это не та самая активность субъекта, которую в теории Милль-старший отрицал? Далее, мы не должны сбрасывать со счетов существовавшую, очевидно, духовную работу Милля-младшего над изучаемым материалом: ведь он должен был давать постоянные отчеты отцу о прочитанных книгах. Очевидно, это были попытки осмысления прочитанного, которые не могли быть описаны в рамках “ментальной механики” Джеймса Милля. Но я не упомянул еще о негативных последствиях данного эксперимента. Одним из его результатов было то, что здоровье Милля оказалось “подорванным”, с чем его биографы связывают наблюдавшуюся у него “плохую память” на конкретное и частное, но главное, что это его образование лишило Милля-сына общения с детьми…

С. Зенгер: В своей “Автобиографии…” Милль затрудняется определить, больше ли он выиграл, чем потерял, благодаря строгости своего отца, последствием которой было то, что между ними никогда не существовало сердечных отношений… [Там же, с. 31]. А.: Сам Милль говорил: “Я никогда не был ребенком, я никогда не играл в крикет… Лучше предоставить природе идти своей собственной дорогой” (Цит. по [10, с. 31]). И биограф Милля добавляет: “Это замечание — самое суровое, какое только можно вообразить, осуждение его отца как воспитателя” [Там же].

Однако вернемся к рассмотрению нашего предмета — ассоциативной психологии. Дело в том, что Милль-младший предложил свою систему ассоцианизма, которую стали называть “ментальной химией”.

Ментальная химия” Джона Стюарта Милля и начало кризиса ассоциативной психологии Дж.С. Милль: Законы духовных явлений иногда аналогичны механическим, иногда же химическим законам. Если



178 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? на дух совокупно действует много впечатлений или идей, то иногда имеет место процесс, подобный химическому соединению. Если известное сочетание впечатлений повторялось в опыте настолько часто, что каждое из них легко и мгновенно вызывает в уме всю группу, то идеи этих впечатлений иногда сливаются друг с другом в одно целое и кажутся уже не несколькими идеями, а одною, — точно так же, как при быстрой смене перед глазами цветов спектра получается ощущение белого цвета… В этом последнем случае правильно будет сказать, что семь цветов спектра … производят белый цвет,… точно так же и относительно сложной идеи … надо сказать, что она есть результат или порождение … простых идей, а не то, что она состоит из них. Правда, например, идея апельсина действительно состоит из простых идей… Но уже в столь, по-видимому, простом состоянии сознания, каково зрительное восприятие формы того или другого предмета, мы не можем усмотреть всего множества идей других органов чувств, без которого, как это вполне установлено, никогда не возникло бы и этого зрительного восприятия… Здесь мы имеем случаи психической химии: в них простые идеи порождают, а не составляют своею совокупностью идеи сложные… Происхождение одного класса психических явлений из другого, когда такое происхождение можно выяснить, составляет весьма интересный факт из области психологической химии; но оно нисколько не устраняет необходимости экспериментального изучения позже возникшего явления, подобно тому, как знание свойств кислорода и серы не позволяет нам, без специального наблюдения и опыта, вывести свойства серной кислоты [11, с. 776-777]. А.: Чувствуешь, как Милль-младший перечеркивает всю систему “ментальной механики” Милля-старшего? Во-первых, это стремление рассматривать “законы духа” по аналогии не с механическими, а с химическими законами, которые утверждают, что продуктами синтеза являются некие качественно новые целостности, отличные по своим свойствам от свойств элементов, которые входят в их состав. В классическом ассоцианизме этого никак не могло быть. Во-вторых, в упомянутой работе “Система логики”, вышедшей, кстати, всего 14 лет спустя после “классической ассоцианис-тской” работы Милля-старшего “Анализ явлений человеческого духа”, то есть в 1843 г., Милль возвращает пропавшее в ассоцианизме Я в качестве субъекта сознания. Таким обра­

зом, Милль знаменует своим творчеством новый этап развития ассоцианизма XIX века — этап начала его кризиса. С: Что значит “кризис”?

А.: Это значит, что система ассоцианизма обнаруживает свою несостоятельность при объяснении фактов психической жизни, и сначала ее пытаются спасти путем ввода каких-то новых положений, но эти новые положения несовместимы с прежними — и, таким образом, в конечном итоге, методология данного направления терпит крах и ассоциа-низм перестает существовать как направление. Но это происходит уже в XX веке.

С: Мне почему-то кажется, что большую роль в критике Миллем-младшим ассоциативного учения сыграло воспитание его Миллем-старшим, то есть его работа была как бы в оппозиции идеям отца…

А.: Интересная гипотеза. Но, я думаю, здесь сыграло свою роль дальнейшее развитие естественных наук — химии особенно, а также физиологии, поэтому “образец” для психологии Милль нашел в бурно развивавшейся тогда химии.

Еще больше способствовали “развалу” ассоциативной методологии ассоцианисты Александр Бэн и Герберт Спенсер. Первый ввел такие понятия, как спонтанная активность нервной системы, творческие ассоциации (См. [27]). С: Таким образом, снова вводится активность субъекта?

А.: А куда денешься от этой реальности? Бэн фактически возвращается к Локку, когда говорит о существовании актов ума, обеспечивающих сравнение, различение, способность произвольно вызывать впечатление и тому подобное. Второй из упомянутых мною авторов — крупнейший ученый-позитивист и социолог Герберт Спенсер — пытается рассматривать ассоциации в контексте биологического развития организма — как формы его приспособления к миру, которые могут передаваться по наследству [28]. Рассматривая, таким образом, психические процессы как следствия взаимодействия организма со средой, Спенсер понимает сознание и психику не в содержательном (сознание — это “сцена”, на которой развертываются определенные события), а в функциональном аспекте. Какая это уже ментальная механика или даже ментальная химия? Скорее, надо говорить уже о “ментальной биологии”.

Фактически все эти утверждения означали, что необходимо пересмотреть ту “философию человека”, на которой базировалась ассоциативная концепция…

180 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? С: И когда же произошел этот пересмотр?

А.: Это происходит уже в начале XX века, когда ассоциа-низм как особое направление исследований в психологии перестает существовать под натиском новых направлений… Но мы с тобой пропустили очень важный этап развития ассоцианизма, когда в последней четверти XIX века он получает мощное “экспериментальное подкрепление”. С: То есть?

Ассоцианизм и экспериментальная психология. Практические приложения некоторых идей ассоцианизма

А.: Это связано с изменением статуса психологии как науки. Именно в это время психология окончательно отделяется от философии, то есть перестает строиться на основе умозрительных схем, а становится экспериментальной наукой. Предпосылки такого изменения статуса психологии я не буду сейчас рассматривать, ты познакомишься с ними позже (См. [9; 12]). Скажу только, что рождением своим экспериментальная психология во многом обязана мощному развитию в XIX веке физиологических экспериментальных исследований. При этом даже предполагалось, что психология должна заимствовать у физиологии образец экспериментального исследования. Не случайно немецкий философ и психолог Вильгельм Вундт, сформулировавший одну из программ построения психологии как самостоятельной науки в начале 70-х годов XIX века, назвал свою концепцию данного периода творчества “физиологической психологией”. Немаловажное место занимает в системе Вундта ассоциация идей. Вместе с тем Вундт не считал ассоциацию единственно действующей связью в сознании; кроме ассоциативных, существуют, по Вундту, еще и так называемые апперцептивные связи, которые есть результат особой активности ума, но сама эта активность — как у Локка и у Бэна — никак причинно не объяснялась. С: Получилось нечто эклектичное.

А.: Верно. Концепция Вундта действительно очень эклектична, это неоднократно отмечали его современники и биографы. Но эта эклектичность отражала невозможность

последовательно механистически подходить к сознанию, что было характерно для классической ассоциативной психологии. Поэтому в случае Вундта эклектизм, возможно, сыграл и определенную положительную роль. С: Как так?

А.: Дело в том, что Вундту удалось создать большую интернациональную психологическую школу, в которой учились будущие великие психологи из Германии, Англии, Америки: Крепелин, Кюльпе, Мейман, Титченер, Холл…

С: Подожди-подожди, столько новых имен, которые мне пока ничего не говорят! А.: В свое время ты о них узнаешь. Скажу еще только, что у Вундта учились наши российские ученые, в частности, Владимир Михайлович Бехтерев и Николай Николаевич Ланге.

И может быть, именно эклектизм концепции Вундта привлек к нему столь разных по своим убеждениям исследователей, и, тем самым, психология стала развиваться сначала в этой лаборатории, затем во множестве других как эмпирическая специальная наука, которая “может успешно развиваться лишь при совместном труде многочисленных обученных работников”, как писал один из биографов Вундта [13, с. 30].

С: Так какие же эксперименты были проведены в рамках ассоциативной традиции?

А.: Познакомимся лишь с некоторыми из них. Безусловно, классическим является

исследование психологии памяти Германа Эббингауза, немецкого психолога,

опубликовавшего свою работу в 1885 году. Этот капитальный труд был посвящен, прежде

всего, экспериментальному изучению запоминания и забывания на материале

бессмысленных слогов.

С: Почему бессмысленных?

А.: Не догадываешься? Это однозначно следовало из методологии ассоцианизма. Ведь смысл, значение — это нечто “привходящее”, то есть более сложное, “прибавляющееся” к более элементарным процессам ассоциирования атомов сознания — ощущений. Эббингауз же хотел исследовать как раз эти последние процессы. Поэтому он считал, что именно на материале бессмысленных слогов возможно установление законов памяти “в чистом виде”. Составив из отдельных букв трехбуквенные слоги, Эббингауз затем составлял из них ряды определенной длины (например, 10, 12 и более слогов), под звук метронома прочитывал их…

182 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? С: Почему под метроном?

А.: Чтобы было строго научно: во-первых, совершенно одинаковое время должно было уйти на прочитывание одного слога, а во-вторых, скорость следования ударов метронома можно было сделать разной и изучить таким образом влияние скорости прочитывания материала на запоминание…

С: Неужели эти элементарные процедуры могли что-то дать психологии?

А.: Представь себе, в этих исследованиях был найден ряд эффектов, которые имеют

психологический смысл. Ну вот, например, обнаружен так называемый “фактор края”: из

слогов, составленных в ряд, лучше всего запоминаются слоги, стоящие по краям, то есть

первые и последние. Эб-бингауз объяснял их лучшее запоминание тем, что “тормозящее

влияние” соседних слогов здесь меньше, поскольку эти слоги тормозятся только с одной

стороны. Во-вторых, Эббингауз построил так называемые “кривые заучивания” и “кривые

забывания”, которые отчетливо показывают, что эти процессы носят нелинейный характер.

Забывание вначале идет резко, затем “падение” кривой замедляется. Замедлить падение

кривой (сгладить ее) могут некоторые факторы, например сон.

С: Ага, я знаю житейский совет: учить стихи на ночь — лучше запоминаются.

А.: Эббингауз и его последователи объясняли это тем, что в этом случае между забыванием и

воспроизведением нет никакой дополнительной “тормозящей” деятельности и поэтому во

время сна следы лучше сохраняются.

Еще одна закономерность, обнаруженная последователем Эббингауза учеником немецкого же исследователя Георга Элиаса Мюллера психологом Иостом (она так и была названа — “закон Поста”). Эта закономерность действует не только при условии бессмысленного материала. Но прежде чем говорить о ней, вот тебе задача. Для подготовки к экзамену дано 6 дней. Допустим, у тебя есть возможность повторить материал к экзамену 12 раз. Как лучше распределить по дням эти 12 повторений?

С: Я люблю учить в два-три последних дня перед экзаменом: так лучше запоминается. А.: Что, и в последнюю ночь тоже?

С: Ну ты же знаешь, что студенту всегда одного дня не хватает до экзамена.

А.: А вот с психологической точки зрения это совершенно неэффективно. Иост доказал, что лучше всего материал закрепляется, если повторять его по два раза каждый день все 6 дней. Хуже, если материал повторяется в 4 последних дня по 3 раза, еще хуже — в три последних дня по 4 раза, и совсем неэффективно повторять материал в последние два дня даже по 6 раз в день.

Кстати, Эббингауз проводил эксперименты с заучиванием и осмысленного материала: в этих экспериментах было обнаружено “связывающее действие смысла”, как говорил сам Эббингауз. Он подчеркивал, что принадлежность к некоему целому, объединенному одним смыслом, чрезвычайно облегчает образование ассоциаций между его отдельными элементами (См. [14, с. 201-202]).

С: Теперь я понимаю, почему идеи ассоциативной психологии так долго держались в педагогике!

А.: Они и сейчас там работают. Разве не пользовался ты ассоциациями при запоминании, например, иностранных слов? Я помню, как моя учительница немецкого языка в школе рекомендовала нам, детям, так запоминать трудные для нас тогда слова “malen” — рисовать, “spielen” — играть и “schreiben”— писать. “Malen”, говорила она, очень похоже на русские “малевать”, “маляр”, “spielen” на “шпильки”, a “schreiben” можно ассоциировать с именем героя тогдашних немецких учебников репортера Шрайбикуса, названного так, кстати, потому, что, как и положено репортеру, он много писал. Это сейчас я произношу слова автоматически, немного лучше владея немецким, а тогда такие приемы ассоциирования помогли мне лучше запомнить эти слова. Но идеи ассоциативной концепции нашли свое применение не только в педагогической практике… С: А где еще?

А.: На рубеже XIX и XX веков подтвердилось, как был прав Юм, когда говорил, что течение мыслей управляется во многом ассоциациями и что даже в случайном якобы потоке бессвязных мыслей всегда можно обнаружить некую закономерность. Эта идея сохранилась в другой психологической школе, а именно — в школе Фрейда, который пытался исследовать совершенно незнакомую для ассоцианизма область бессознательных душевных процессов. Для этого он использовал метод “свободных ассоциаций”, о котором мы будем говорить позже.

184 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”?

Один из вариантов ассоциативного эксперимента был использован и для создания

психологического “детектора лжи”…

С: О-о, расскажи-ка подробнее.

А.: В самом начале XX века созданием “детектора лжи” стали практически одновременно заниматься два крупнейших психолога современности: основатель гештальтпсихоло-гии Макс Вертгеймер и психоаналитик Карл Густав Юнг. В мировой литературе был признан приоритет Юнга, хотя, как отмечает сын Макса Вертгеймера Майкл, сам Юнг признал в частном письме к Максу Вертгеймеру его приоритет (См. [15, с. 11]). С: И какую же роль играл здесь ассоциативный эксперимент? А.: Давай-ка мы сейчас сыграем в него: я дам тебе тем самым приблизительную иллюстрацию того, что реально происходило в случае ассоциативного эксперимента, использовавшегося в “детекторе лжи”. Сейчас я прочитаю тебе рассказ об одном преступлении — и ты как бы станешь свидетелем происходивших в нем событий. Ты готов? С: Да.

А: Итак, слушай. “Это леденящее душу преступление еще долго будут помнить жители микрорайона. Преступник 40 лет заманил пятилетнюю девочку на заброшенную стройку, сказав, что у него там, в ящике, живет ежик. Девочка доверчиво пошла за ним. Преступник сорвал с нее одежду, долго издевался над ней, затем изнасиловал и задушил. Чтобы скрыть следы преступления, он расчленил принесенным из дому топором тело девочки и закопал части трупа в разных местах стройки. Голову с красным бантом нашли затем в мешке под забором, ноги — в куче щебня, руки — в яме со строительным мусором. Изобличили преступника пятна крови на желтой рубашке, которую он не успел спрятать до прихода милиции”. Ну, как? С: Ужасно. И каков был приговор?

А.: Подожди. Сейчас я буду расспрашивать тебя как свидетеля. Я буду говорить тебе некоторые слова, а твоя задача — как можно быстрее отвечать мне первым пришедшим тебе в голову словом.

С: Это и есть ассоциативный эксперимент? А.: Примерно. Итак, “дом”. С: Дверь. А.: Трава.

Ассоцианизм и экспериментальная психология. 185

С: Цветок. А.: Молоко. С: Корова. А.: Рубашка. С: …Кровь. А.: Книга. С: Буква. А.: Песок. С: Желтый. А.: Забор. С: …Крашеный. А.: Платье. С: …Белое. А.: Гвоздь. С: Стальной. А.: Яблоко. С: Желтое. А.: Груша. С: …Желтое. А.: Удочка. С: Палка. А.: Мешок. С: Желтый. А.: Бумага. С: Книга. А.: Куча. С: Щебня. А.: Духи. С: Флакон. А.: Ящик. С: …Желтый.

А.: Ну что же, вот и все. Проанализируем твои ответы. Обрати внимание, что на некоторые “ключевые слова”, то есть слова, как-то связанные с обстоятельствами преступления, ты давал весьма странные для не знающего этой истории человека ответы. Например, нейтральное для постороннего слово “рубашка” вызвало у тебя ассоциацию “кровь”. Затем у тебя наблюдались большие латентные периоды… С: А что это такое?

А.: Так называется время между моим словом и твоим ответом. Самые большие латентные периоды наблюдались у тебя после ключевых слов. И еще одна характерная деталь

186 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? “сопричастности” к преступлению: однотипные ассоциации на самые разные слова. Посмотри, у тебя пять раз была ассоциация “желтый”. А одна ассоциация просто-напросто из обстоятельств убийства: “куча щебня”… Признаюсь тебе, этот рассказ я просто выдумал, для того чтобы грубо проиллюстрировать работу “детектора лжи”. Конечно же, точного диагноза по этим данным поставить нельзя, однако этот материал в совокупности с другими может послужить основой для последующих заключений. Еще более объективную информацию дает методика, предложенная отечественным психологом Александром Романовичем Лурией на заре его творческого пути — в 20-е годы XX века. Испытуемый должен был одновременно со словесным ответом нажимать, например, двумя руками на два телеграфных ключа или, допустим, одной рукой сжимать резиновую грушу, в то время как другая рука, в которой находится такая же груша, должна лежать совершенно неподвижно. Фиксировались не только произнесенное слово и время реакции, но и гармоничность всех трех реакций (словесной и двух моторных — насколько одновременно и правильно они происходят). Все это в совокупности может дать материал для заключения эксперта.

С: Да, ты верно сказал: в каждой психологической концепции есть своя правда — есть она и в ассоциативной концепции, несмотря на ее механистичность… Ведь явление ассоциации, безусловно, существует и оказывает значительное влияние на ход нашей психической деятельности.

А.: Я рад, что ты это понял. Только не нужно, как это делали ассоцианисты, ставить ассоциацию во главу угла, признавать ее единственным механизмом функционирования сознания. Как писал Сергей Леонидович Рубинштейн, “ассоциация — это вообще не столько “механизм”, сколько явление, — конечно, фундаментальное, — которое само требует объяснения и раскрытия его механизмов” [16, с. 156]. Кстати, я не рассказал тебе об использовании ассоциативного эксперимента в различных его вариантах в патопсихологической и психиатрической практике…

С: Ты не рассказал еще и о других линиях развития эмпирической психологии. Ведь сейчас мы сосредоточились только на ассоциативной традиции…

А.: Второй линией развития эмпирической психологии сознания в XVIII веке была разработка некоторых ее проблем французскими материалистами и просветителями.

Проблема соотношения внутренних условий и внешних причин функционирования психики в работах французских материалистов XVIII в. Ж.О. Ламетри

С: Материализм? Наверное, опять что-то механистическое?

А.: Я бы так не сказал. По сравнению с английским ассоцианизмом, во французской эмпирической психологии гораздо больше внимания обращается на роль субъекта в восприятии окружающего мира, на его активность; причем уже в XVIII веке психика рассматривается французами в функциональном плане как деятельность организма, широко обсуждается проблема человеческих способностей. Такая ориентация изучения сознания отражала опосредствованно общественные условия во Франции XVIII века. Как ты знаешь, в 1789 году совершается Великая французская революция, а философы этого времени, называвшие себя “просветителями”, идеологически подготовили эту революцию. Споры французских просветителей об исходном равенстве или неравенстве умов, о формировании психических функций из опыта отражали интересы “третьего сословия”, которые впоследствии выразились в лозунгах революции: “Свобода, равенство, братство”… Не случайно много внимания уделяется французскими просветителями и проблеме общественного воспитания как важнейшего условия формирования сознания… С: Помню-помню… Ты говорил, что французский философ Кондильяк впервые сказал о формировании всех психических функций из опыта, тогда как Локк говорил об опытном происхождении только содержаний, а не функций сознания…

А.: Верно. Но начнем мы не с Кондильяка, а с другого французского материалиста, очень интересного человека, о котором я сам недавно впервые подробно узнал, — с Жюль-ена Офре Ламетри. Тебе как будущему психологу-практику, я думаю, будет интересна его история жизни. С: Чем же?

А.: Суди сам. Вот что про него писали в свое время: “Грубый материализм Ламетри, являвший собой безумную и скотскую развращенность этого человека, снискал ему об-

188 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”?

щее презрение на родине и должность придворного шута у иностранного государя”, “Он был бесстыдным распутником, шутом и настоящей свиньей Эпикура, предававшейся с каким-то неистовством обжорству”, “Называть его философом означало бы опозорить философию” (См. [17, с. 6-7]). Даже в XX веке про него писали так: “Переходя от одной авантюры к другой, от одного скандала к другому, Ламетри нашел убежище подле Фридриха II… В нем было больше материи, чем бывает в среднем человеке, так как он был тучным, толстощеким, толстобрюхим, огромным и обжорой; 11 ноября 1751 г. его машина вследствие несварения желудка умерла” (Цит. по [18, с. 3-4]).

С: Неужели после этого ты считаешь, что мне будет интересно следить за творчеством этого человека?

А.: А ты разве не замечал, что подобного рода злобные выпады почти всегда бывают несправедливыми? Очень часто злоба появляется в результате бессилия злобствующего повлиять на какие-либо события, в том числе на другого человека. Так было и в случае с Ламетри: мне представляется, он вызывал особенную злобу за свою непокорность, за чувство внутренней свободы, которое ощущалось как в его поведении, так и в его работах. В самом деле, кто, например, мог позволить себе такое: в присутствии короля, развалясь, сидеть на диване, снимать с себя парик и расстегивать камзол, когда было жарко? Кто мог открыто назвать себя материалистом и атеистом, если даже прославленные философы-материалисты Гоббс и Гассенди не избегали при изложении своих позиций разных экивоков и недомолвок? Кто мог под угрозой смертельной опасности, которая нависла над Ламетри после написания “богопротивной” работы, вновь выпускать в свет новую, еще более “богохульную” работу? Чьи рукописные списки с книг ходили — несмотря на всю их жесточайшую критику — по рукам, а издатели тайком распродавали запрещенные книги, потому что они пользовались огромным спросом как во Франции, так и в других странах? Немудрено поэтому, что Ламетри вызывал неприязнь и у таких известных просветителей, как Дидро и Вольтер. Дидро раздражало то, что своей иронией, доходящей порой до весьма неизящных выражений, Ламетри дразнил власть имущих и “компрометировал философию”; Вольтер же невзлюбил Ламетри за то, что тот “занял его место” в сердце прусского короля Фридриха II…

С: Почему прусского? Они что, состояли на службе у прусского короля? А.: Чтобы ты понял обстановку творчества Ламетри, кратко расскажу тебе его биографию. По образованию Ламетри был врачом, автором ряда признанных трудов по медицине. Но он еще блестяще владел сатирическим пером и в своих ранних памфлетах обличал все то, что было, по его мнению, порочным в людях, общественном устройстве и идеях. Сначала он обличал врачей-дельцов и псевдоврачей, затем в своих, уже сугубо философских, работах стал открыто выступать с материалистических и атеистических позиций. Первая из крупных его работ, которая посвящена психологическим вопросам, “Естественная история души” — книга, имевшая чрезвычайно большой успех, — была публично сожжена. Вторая его книга “Человек-машина” поставила ее автора под угрозу смертной казни. Если бы не покровительство одного близкого друга Ламетри — математика Мопертюи, который был президентом Академии наук Франции и пользовался благосклонностью прусского короля Фридриха II, — смертный приговор Ламетри был бы вынесен. Ламетри был вынужден бежать в чужую страну. Прусский король, желая слыть просвещенным монархом, жалует Ламетри должность придворного врача и королевского чтеца. Там же в это время находился и прославленный вольнодумец Вольтер. Увидев, что Ламетри стал любимцем короля, и услышав от него однажды, что, как сказал сам Фридрих, Вольтер больше не нужен двору (“когда апельсин выжимают, кожуру выбрасывают”), Вольтер невзлюбил Ламетри за все это. И он начал, в свою очередь, распространять про Ламетри дурные слухи. С: Неужели это знаменитый Вольтер?

А.: Представь себе. Позднейшие биографы Ламетри подчеркивают, что больше всего смущала всех противников Ламетри его какая-то безоглядная смелость, дерзость, на которую они сами не отваживались (См. [18, с. 136-137]). Подобное поведение было характерно для Ламетри вплоть до смертного часа. Вот что пишет о последних днях и часах жизни философа его биограф.

В.М. Богуславский: Святоши распространили весть …о том, что на смертном одре Ламетри отрекся от атеизма и “уверовал”. В действительности же было так: когда страдания исторгли у него возглас “Иисус, Мария!”, проникший в комнату больного священник обрадовался: “Наконец-то вы хо-

190 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? тите вернуться к этим священным именам!” В ответ он услышал: “Отец мой, это лишь манера выражаться”. Мопертюи тоже предпринял попытку вернуть умирающего в лоно церкви. Как ни плохо было в этот момент Ламетри, он нашел в себе силы возразить: “А что скажут обо мне, если я выздо-ровлю?” Даже Вольтер, который из личной неприязни к автору “Человека-машины” часто отзывался о нем очень необъективно, пишет, что “он умер как философ”, что разговоры о его покаянии на смертном одре — “гнусная клевета”, ибо Ламетри, как жил, так и умер, не признавая ни бога, ни врачей [17, с. 29-30]. С: Повеяло чем-то таким древнегреческим… Жить и умереть как философ — разве это не прекрасно? Но в теории Ламетри, наверное, — это нечто вроде французского Гартли, который сводил всю психику к работе нервных механизмов? Ведь его труд так и называется “Человек-машина”.

А.: Это как раз тот случай, когда о труде судят по его названию, а не по содержанию. Да, действительно, Ламетри назвал свой труд “Человек-машина” (его собственным прозвищем, кстати, было “Господин Машина”), но давай вчитаемся в его строки, и ты увидишь, что Ламетри вовсе не механицист типа Гартли или Гоббса. Безусловно, его объединяет с ними позиция естествоиспытателя, отвергающего всякое априорное знание.

Ж.О. Ламетри: Нет более надежных руководителей, чем наши чувства. Они являются моими философами. Сколько бы плохого о них не говорили, одни только они могут просветить разум в поисках истины; именно к ним приходится всегда восходить, если всерьез стремиться ее познать [19, с. 58].

А.: В начале работы “Человек-машина” Ламетри еще более резко выражает свою эмпирическую установку.

Ж.О. Ламетри: В данной работе нами должны руководить только опыт и наблюдение. Они имеются в бесчисленном количестве в дневниках врачей, бывших в то же время философами, но их нет у философов, которые не были врачами. Первые прошли по лабиринту человека, осветив его; только они одни сняли покровы с пружин, спрятанных под оболочкой, скрывающей от наших глаз столько чудес; только они, созерцая нашу душу, тысячу раз наблюдали ее как в ее низменных проявлениях, так ивее величии, не презирая ее в первом из этих состояний и не преклоняясь перед нею во втором. Повторяю, вот единственные ученые, которые

имеют здесь право голоса. Что могут сказать другие, в особенности богословы? Разве не смешно слышать, как они без всякого стыца решают вопросы, о которых ничего не знают и от которых, напротив, совершенно отдалились благодаря изучению всяких темных наук, приведших их к тысяче предрассудков, или, попросту говоря, к фанатизму, который делает их еще большими невеждами в области понимания механизма тел… [20, с. 179-180]. А.: И вот этот опыт и наблюдения приводят Ламетри к выводу, что, “если все может быть объяснено тем, что нам открывают в мозговой ткани анатомия и физиология, то к чему мне еще строить какое-то идеальное существо?” [19, с. 87]. Или вот еще: “Но если все способности души настолько зависят от особой организации мозга и всего тела, что в сущности они представляют собой не что иное, как результат этой организации, то человека можно считать весьма просвещенной машиной!” [20, с. 208-209].

С: Но, насколько я понимаю, это же утверждал и Гарт-ли, который (кстати, тоже будучи врачом) говорил о “машинальности” человеческого поведения и сводил психические связи к связям двух вибрирующих участков мозга!

А.: Я прошу, будь внимателен к текстам. В той последней цитате, которую я тебе привел, есть одно ключевое слово — “организация”. С:Нуи что?

А.: Это очень важное понятие в философии Ламетри, которое одновременно означает иной взгляд на психику. Вспомни, что Гартли выводил все психические процессы “из внешних впечатлений, произведенных на внешние чувства, следов, или идей, этих впечатлений и их взаимных связей посредством ассоциации, взятых вместе и действующих друг на друга” [8, с. 272]. Таким образом, у Гартли психика есть как бы некая реактивная система, реагирующая на раздражители извне. Тогда мы с тобой говорили, что данная модель человека в английской традиции опиралась, прежде всего, на механистическую картину мира…

С:Ау Ламетри разве не так?

А.: Ламетри опирается на эмпирию другого рода. Этой эмпирией были собственные его наблюдения и исследования и известные ему исследования других авторов стадий развития человеческого эмбриона, явлений регенерации у различных животных, функции дыхания у растений, а так-

192 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? же открытие некоторых ископаемых окаменелостей. Глубокий анализ всего этого приводит Ламетри к иной концепции психики и сознания, которую можно назвать “организ-мической”, “эволюционистской”. Конкретно это означает следующее.

Как практически любой материалистически мыслящий философ того времени, Ламетри склонялся к сенсуализму, то есть выведению всех “высших” психических процессов из ощущений. Таким образом, и он рассматривал внешние условия как необходимый фактор функционирования психики. Вместе с тем психическая деятельность не есть только реакция на воздействия извне. Чрезвычайно большую роль в функционировании психики и, главное, в самом возникновении тех или иных форм психического отражения в эволюции играют некие внутренние условия, под которыми Ламетри понимал потребности живого организма. Он впервые в психологии вводит в круг эмпирического изучения потребности как движущую силу человеческого поведения и необходимое условие формирования его сознания (это же касается и животных).

Ж.О. Ламетри: Растение сидит корнями в земле, которая его питает; у него нет никаких потребностей, оно само себя оплодотворяет и не обладает способностью к движению; его рассматривают как неподвижное животное, у которого, однако, отсутствуют ум и даже чувство.

Хотя животное и является растением, обладающим способностью к движению, его можно считать существом совсем иного характера, ибо оно не только имеет способность к передвижению — … но, сверх того, оно чувствует, мыслит и в состоянии удовлетворять множество присущих ему потребностей…

Чем больше у какого-нибудь организованного тела потребностей, тем больше средств дает ему природа для их удовлетворения. Эти средства заключаются в различных степенях проницательности, известной под названием инстинкта у животных и души у человека. Чем меньше у организованного тела потребностей, чем легче питать его и растить, тем слабее развиты в нем умственные способности. Существа, лишенные потребностей, лишены вместе с тем и ума… [21, с. 233].

А.: Посмотри, как великолепно! Человек и животное, обладающее психикой, не есть “автоматы”, только реагирую­щие на раздражители извне. Нет, это активные организмы со своими потребностями, которые они, естественно, должны удовлетворять, а это вызывает необходимость психической деятельности, тем большей, чем больше круг потребностей организма. Разве это механицизм Гартли? Ламетри, фактически, отвечает критикам материализма, которые нападали на действительно свойственный материализму того времени механицизм: материя не есть нечто пассивное, реактивное; нет, движение имманентно самой материи, это свойство материи, а наблюдаемое различие в формах движения (куда, кстати, Ламетри включает и психическую деятельность) порождается различием в организации тех или иных материальных тел.

Ж.О. Ламетри: Вовсе не природа материальных элементов тел порождает все их разнообразие, но различное расположение их атомов. Таким же точно образом различное расположение волокон одушевленных тел, образованных из земных элементов, крепко спаянных вместе, расположение сосудов, составленных из волокон, …и т.д., порождают множество различных умов в животном царстве, не говоря уже о разнообразии, проявляющемся в консистенции и движении соков… Если тела других царств природы не обладают ни чувствами, ни мыслями, то это потому, что они не организованы для этого как люди и животные: они подобны воде, которая то застаивается, то течет, то поднимается, то спускается вниз или низвергается потоком, согласно неизбежным физическим причинам, действующим на нее [22, с. 167]. С: Откуда же берутся различия в организации?

А.: Здесь Ламетри предвосхищает идеи более поздних эволюционистов, опираясь на исследования по сравнительной анатомии организмов. В то время, когда ученые были убеждены в неизменности населяющих нашу планету видов растений и животных, Ламетри высказывает опять-таки “неслыханную дерзость”: различия в организации живых тел, в том числе человека, есть результат длительного развития видов. Удивительно, но в древности эта идея вовсе не считалась абсурдной — вспомни хотя бы Анаксимандра! Однако длительное господство схоластических учений принесло свои плоды — и эти идеи были надолго забыты. С: Спасибо, что ты открыл для меня столь интересного мыслителя и человека. 7 Е. Е. Соколова

194 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? Происхождение психических функций из опыта (Э.Б. Кондильяк) А.: Но нам нужно двигаться дальше.

Итак, еще один философ-материалист XVIII века, француз Этьенн Бонно де Кондильяк. Честно говоря, как личность Кондильяк привлекает меня гораздо меньше, чем Ламетри. С: Почему?

А.: Этот философ занимал весьма осторожную позицию, прямо не участвовал в борьбе против официального режима, и если “просветители жили под постоянной угрозой ареста и тюремного заключения, а произведения их публично сжигались рукой палача, то к Кондильяку власти относились чрезвычайно благосклонно. Более того, когда потребовался человек, которому можно было бы доверить обучение и воспитание внука Людовика XV — инфанта дона Фердинанда… — выбор пал на Кондильяка” [23, с. 15]. Вместе с тем объективно творчество Кондильяка сыграло свою роль в утверждении идеологии нового буржуазного общества.

С: Очевидно, те его идеи, которые связаны с опытным происхождением наших психических процессов, о чем мы раньше говорили?

А.: Да, действительно, если Джон Локк доказывает происхождение всех наших знаний, то есть содержаний сознания, из опыта, то Кондильяк делает это по отношению и к психическим функциям. Впоследствии в психологии конца

XIX — начала XX века возникнут два особых направления: структурализм, который будет заниматься главным образом рассмотрением структуры сознания с точки зрения его содержаний (сюда относится, например, известный психолог Титченер, о котором мы будем говорить в следующий раз), и функционализм, который будет изучать психические функции прежде всего как действия субъекта (сюда относится ряд немецких и американских психологов конца XIX — начала

XX века). Но это будет намного позже, а пока вернемся к Кондильяку. Доказательства изложенных выше положений Кондильяка содержится в его работе “Трактат об ощущениях”, в которых он сравнивает человека со статуей из мрамора. При этом Кондильяк лишает “статую” всех идей и пред­полагает далее, что у нее имеется лишь одна способность (функция): обоняние. Шаг за шагом Кондильяк показывает далее, что из обонятельных ощущений вырастают все остальные психические функции.

Э.Б. Кондильяк: Познания нашей статуи, ограниченной ощущением обоняния, распространяются только на запахи… При первом же ощущении запаха способность ощущения нашей статуи целиком находится под впечатлением, испытываемым ее органом чувства. Это я называю вниманием. С этого момента она начинает наслаждаться или страдать; действительно, если способность ощущения целиком поглощена приятным запахом, то мы испытываем наслаждение; если же она целиком поглощена неприятным запахом, мы испытываем страдание… Если бы у статуи не оставалось никакого воспоминания об испытанных ею модификациях, то каждый раз она думала бы, что ощущает впервые; целые годы терялись бы в каждом данном мгновении… Но ощущаемый ею запах не исчезает полностью после того, как издающее запах тело перестает действовать на ее орган обоняния… В этом заключается память. Когда наша статуя становится новым запахом, она еще продолжает обладать тем запахом, которым она была в предыдущее мгновение… В то время как один запах представлен в обонянии благодаря воздействию некоторого издающего запах тела на орган обоняния, другой запах находится в памяти, ибо впечатление от другого пахучего тела существует в мозгу, куда оно передано органом обоняния. Переживая эти состояния, статуя чувствует, что она уже не то, чем она была; …и это заставляет ее проводить различие между тем, чтобы существовать определенным образом, и тем, чтобы вспоминать, что она существовала раньше другим образом [24, с. 195-198]. А.: Ну и так далее. Таким образом, Кондильяк выводит из одной только способности обонятельного ощущения все остальные психические процессы, доказывая, что они есть результат индивидуального опыта, который приобретается, в частности, при воспитании: “Суждение, размышление, желание, страсти и т.д. представляют собой не что иное, как само ощущение в его различных превращениях. Вот почему нам казалось бесполезным предполагать, что душа получает непосредственно от природы все те способности, которыми она наделена. Природа дает нам органы, чтобы предупредить нас при помощи удовольствия о том, к чему мы должны

196 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? стремиться, а при помощи страдания — о том, чего мы должны избегать. Но она ограничивается этим, предоставляя опыту научить нас приобретать привычки и закончить начатую ею работу” [Там же, с. 192].

С: Тебе не кажется, что существует какое-то противоречие между Ламетри и Кондильяком? А.: В чем ты его видишь?

С: Посмотри, Кондильяк подчеркивает роль опыта в развитии и даже самом возникновении психических процессов, и это, конечно же, было вполне в духе той эпохи: люди равны по своим способностям, их различия определяются только различиями в опыте. А Ламетри ведь говорит нечто другое: он учитывает роль врожденной организации нервной системы и тем самым как бы предполагает известное неравенство людей по их психическим свойствам. А.: Да, у Ламетри есть такой акцент на рассмотрение “природной” (в данном случае врожденной) компоненты психической деятельности, хотя он, конечно же, говорит о необходимости и специального воспитания человека, чтобы он стал не только в возможности, ноив действительности человеком. Но ты подметил интересную особенность французской эмпирической психологии сознания: в ней действительно ставятся новые проблемы, отсутствовавшие в рассмотренной нами ранее английской ассоциативной психологии: например, человеческих способностей и роли в их развитии природных задатков, с одной стороны, и воспитания, с другой. Известный спор по этому поводу был между французскими философами XVIII века Клодом Адрианом Гельвецием и Дени Дидро. Воспроизведем же этот спор, пользуясь полемической работой Дидро «Последовательное опровержение книги Гельвеция “О человеке”» [25] и частично работой Гельвеция “Об уме” [26].

Гельвеций был горячим сторонником представления о природном равенстве людей, пытаясь доказать это рядом фактов. Дидро возражает ему. Дискуссия Гельвеция и Дидро о соотношении “внутренней организации” и “внешних условий” психического развития

Гельвеций: Видя огромное умственное неравенство людей, приходится, прежде всего, признать, что умы столь же

различны, как и тела… Но это рассуждение основывается только на аналогии [26, с. 626].

Очевидное неравенство междуумамиразличныхлюдей нельзя считать доказательством их неравной способности кумственномуразвитию… Что такоеум сам по себе? Способность подмечать сходства иразличия, соответствия и несоответствия между различными предметами [25, с. 354, 394].

Дидро: Но прирожденна ли эта способность, или же она приобретена?

Гельвеций: Прирожденна.

Дидро: И что же, она одинакова у всех людей?

Гельвеций: У всех нормально организованных людей.

Дидро: А что лежит в основе ее?

Гельвеций: Физическая чувствительность.

Дидро: А что можно сказать о чувствительности?

Гельвеций: Это способность, действие которой меняется лишь под влиянием воспитания, случайностей и интереса [25, с. 394].

А.: Итак, здесь Гельвеций (точнее, излагающий его взгляды Дидро) указывает на три фактора, которые приводят к неравенству умов при исходном равенстве природных способностей человека. Далее мы рассмотрим их подробнее.

Дидро: А разве организация, если только она не чудовищно извращена, не играет здесь никакой роли? Гельвеций: Никакой.

Дидро: В чем же вы видите разницу между человеком и животным? Гельвеций: В организации…

Дидро: И вы не замечаете всей вашей непоследовательности? Гельвеций: Какой еще непоследовательности?

Дидро: Вы сводите различие между двумя крайними звеньями животной цепи — человеком и животным — к различию организации и пользуетесь той же причиной, чтобы объяснить разницу между собаками, но отвергаете ее, когда речь заходит о различии между людьми по таким признакам, как интеллект, проницательность и ум… [25, с. 394-395]. А.: Итак, даже чисто логически, если различие между двумя животными по их психическим функциям объясняется разницей их нервной организации, то почему не предположить это по отношению к людям, которые есть звено в цепи живых организмов?

198 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”?

Гельвеций: Ярассматривалум, дарование и добродетель как продукт воспитания [25, с.

343].

Дидро: Представьте себе пятьсот новорожденных младенцев; вам доверяют воспитывать их по вашему усмотрению. Скажите же, скольких из них вы сделаете гениями? Отчего бы не все пятьсот? Подумайте хорошенько над своими ответами, и вы убедитесь, что в конечном счете они приведут вас к различию организации, этому первичному источнику лености, легкомыслия, упрямства и прочих пороков или страстей… У князя Голицына двое детей: добрый, кроткий и простодушный мальчик и лукавая, хитрая девочка, всегда добивающаяся своего окольными путями. Их мать в отчаянии от этого. Чего только она не делала, чтобы приучить свою дочь к откровенности, и все безуспешно. Откуда это различие между двумя детьми, едва достигшими четырехлетнего возраста, которых одинаково воспитывали и опекали их родители? Исправится Мими или не исправится, никогда ее брат Дмитрий не сумеет лавировать среди придворных интриг, как она. Урок воспитателя никогда не сравнится с уроком природы [25, с. 345, 375].

Гельвеций: Никто не получает одинакового воспитания, ибо наставниками каждого являются …и форма правления, при которой он живет, и его друзья, и его любовницы, и окружающие его люди, и прочитанные им книги, и, наконец, случай, то есть бесконечное множество событий, причину и сцепления которых мы не можем указать вследствие незнания их [26, с. 626]. С: И кто же из них прав?

А.: Как неоднократно было в истории научной мысли, оба мнения отражают лишь разные стороны единого процесса. Позже Сергей Леонидович Рубинштейн выразит эту закономерность в классической формуле: “Внешние причины действуют через внутренние условия”. Конечно, прав Дидро, говоря о различиях во врожденной предрасположенности, задатках. Но прав и Гельвеций, который подчеркивает роль внешних условий, в том числе “образа правления” в государстве, в развитии способностей людей. Гельвеций: Народы, стонущие под игом неограниченной власти, могут иметь лишь кратковременные успехи, только вспышки славы; рано или поздно они подпадут под власть народа свободного и предприимчивого. Но если даже предположить, что они будут избавлены от этой опасности в силу

исключительных обстоятельств и положения, то достаточно уже плохого управления, для того, чтобы их разрушить, обезлюдить и превратить в пустыню [Там же, с. 632]. А.: Гельвеций прав и в том, что даже при якобы “одинаковом” воспитании двух близнецов все равно это воспитание неодинаково: и это доказано последующими эмпирическими исследованиями психологии воспитания и развития близнецов.

Гельвеций: Случай играет важнейшуюролъ в формировании характера… Гений есть продукт случайностей… Именно случай ставит перед нашими глазами известные предметы, следовательно, вызывает у нас особенно удачные идеи и приводит нас иногда к великим открытиям [25, с. 348-349; 26, с. 626].

Случай — господин всех изобретателей [25, с. 413].

Дидро: Господин? Скажите лучше “слуга”, ибо он служит им, а не наоборот. Полагаете ли вы, что случай вел Ньютона от падающей груши к движению Луны, а от движения Луны — к системе вселенной? Значит, случай привел бы к тому же открытию и всякого другого? Сам Ньютон думал об этом иначе. Когда его спрашивали, как он пришел к своему открытию, он отвечал: “Посредством размышления” [Там же].

А.: И опять истина лежит где-то посередине. И случай играет немаловажную роль в кажущемся внезапном “озарении” ученого, но только при том условии, если предварительно он долго размышлял об этом. Это показывают современные исследования психологии мышления.

Гельвеций: Соревнование создает гениев, а желание прославиться создает таланты…

Неравенствоумов происходит не столько от слишком неравногораспределения даров

случая, сколько от безразличия, с которым их принимают [25, с. 347, 433].

Дидро: Мой дорогой философ, не говорите этого; скажите лучше, что эти причины дают им

возможность проявить себя, и никто не станет спорить с вами.

Соревнование и желание не создают гениальности там, где ее нет.

Есть тысячи вещей, которые представляются мне настолько превосходящими мои силы, что ни надежда получить трон, ни даже желание спасти свою жизнь не побудили бы меня добиваться их, и не было во всей моей жизни минуты, когда мои чувства и мысли поколебали бы меня в этом убеждении [25, с. 347].

200 Диалог 4. “Ментальная механика” или “ментальная химия”? А.: И опять-таки правы оба: страсть играет чрезвычайно большую роль в развитии способностей; очень часто человек настолько влюблен в собственное дело, что усваивает необходимые знания и умения как бы играючи и быстро развивает свои способности; но бывает и обратная картина, когда ребенка заставляют заниматься вначале силком, и, несмотря на это, появляются гении; классический пример — Паганини, которого отец в детстве буквально заставлял играть на скрипке.

Не буду лукавить: несмотря на то, что в данных диалогах предстают крайние позиции обоих авторов, оба они в своих работах часто высказываются в упомянутом компромиссном смысле и поэтому их взгляды следует рассматривать лишь как некие тенденции в понимании той или иной проблемы…

Ну вот, мы и пробежались по основным проблемам французской эмпирической психологии сознания XVIII века, которая разрабатывала проблему опытного происхождения психических функций, подчеркивала роль внутренних условий (потребностей, активности субъекта, способностей и так далее) при функционировании сознания. Это отличало ее от английской ассоциативной психологии, которую мы с тобой рассматривали раньше. С:Ав Германии что происходит?

А.: А вот о немецкой эмпирической психологии мы поговорим чуть позже, когда затронем проблему бессознательных психических процессов, потому что эта проблема разрабатывалась главным образом немецкоязычными авторами… Литература

1. ЛоккДж. Опыт о человеческом разумении // Дж. Локк. Соч. вЗтт. М., 1985. Т. 1.С. 78­582.

2. БыховскийБ.Э. ДжорджБеркли. М., 1970.

3. БерклиДж. Опытновойтеориизрения// Дж. Беркли. Сочинения. М, 1978. С. 49-136.

4. ЮмД. Трактат о человеческой природе, или попытка применить основанный на опыте метод рассуждения к моральным предметам // Д. Юм. Соч. в2тт. М., 1966. Т. 1.С. 77-788.

5. НарскийКС. ДавидЮм. М., 1973.

6. ЮмД. Сокращенное изложение “Трактата о человеческой природе” // Д. Юм. Соч. в2тт. М., 1966. Т. 1. С. 789-810.

1. ЮмД. Исследование о человеческом познании // Д. Юм. Соч. в2тт. М, 1965. Т. 2. С. 5­169.

2. ГартлиД. Размышления о человеке, его строении, его долге и упованиях // Английские материалисты XVIII в.: Собр. произв. ВЗтт. М, 1967. Т. 2. С. 193-371.

3. Ждан А.Н. История психологии от античности до наших дней. М., 1990.
10. Зенгер С. Дж.Ст. Милль, его жизнь и произведения. СПб., 1903.

11. МиллъДж.Ст. Системалогики. М., 1914.

12. ЯрошевскийМ.Г. Историяпсихологии. М., 1985.

13. Кёниг Э. Вильгельм Вундт. Его философия и психология. СПб., 1902.

14. ЭббингаузГ. Основыпсихологии. СПб., 1912.

15. WenheimerMichael. Max Wertheimer; Gestalt Prophet // Gestalt Theory. 1980. Vol. 2.N1.P. 3-17.

16. Рубинштейн СЛ. Несколько замечаний в связи со статьей А.А. Ветрова “Продуктивное мышление и ассоциация” // Вопр. психологии. 1960. №1.С. 156.

17. БогуславскийВ.М. Ламетри. М., 1977.

18. Богуславский В.М. Ученый, мыслитель, борец // Ж.О. Ламетри. Сочинения. М., 1983. С. 3­57.

19. ЛаметриЖ.О. Трактат о душе: Естественная история души // Там же. С. 58-143.

20. ЛаметриЖ.О. Человек-машина// Там же. С. 169-226.

21. ЛаметриЖ.О. Человек-растение // Там же. С. 227-240.

22. ЛаметриЖ.О. Краткое изложение философских систем для облегчения понимания трактата о душе // Там же.С. 144-168.

23. Богуславский В.М. Этьенн Бонно де Кондильяк. М., 1984.

24. Кондильяк Э.Б. Трактат об ощущениях // Э. Б. Кондильяк. Соч. в Зтт. М., 1982. Т. 2. С. 189-399.

25. ДидроД. Последовательное опровержение книги Гельвеция “О человеке” //Д.Дидро. Соч. в2тт. М., 1991. Т. 2. С. 342-506.

26. Гельвеций К.А. Об уме // Антология мировой философии. В4тт.М., 1970. Т. 2. С. 621­635.
27. Бэн А. Психология // Основные направления психологии в классических трудах. Ассоциативная психология. Г. Эббингауз. Очеркпсихологии. А. Бэн. Психология. М., 1998. С. 209-511.

28. СпенсерГ. Основания психологии // Основные направления психологии в классических трудах. Ассоциативная психология. Г. Спенсер. Основания психологии. Т. Циген. Физиологическая психология в 14 лекциях. М., 1998. С. 11-309.

Диалог 5. ПОЗНАЙ САМОГО СЕБЯ

(Об интроспекции, интроспективной психологии и самонаблюдении) А.: Что это ты так увлеченно читаешь?

С: Извини, я взял эту книгу у тебя на полке… Это учебник психологии для гимназий и самообразования какого-то профессора Челпанова [1].

А.: Георгия Ивановича Челпанова. Этот учебник в дореволюционной России переиздавался неоднократно: видишь, у меня уже его 15-ое издание; обрати внимание на год: 1918… Кстати, мы ведь говорили о Челпанове, когда обсуждали проблему теории и практики в психологии, или ты забыл? Ведь именно Челпанов на деньги мецената, купца Сергея Ивановича Щукина, основал при Московском университете первый в России институт психологии, где все было организовано лучше, чем в это время где-либо в мире… С целью знакомства с различными методиками, аппаратурным обеспечением экспериментов и так далее Челпанов совершает поездки в Германию и США, близко знакомится с работой 9 психологических институтов. Особенно близок оказался Челпанову вариант экспериментальной психологии, который разрабатывался в Корнельском университете известнейшим в то время психологом Титченером (о нем у нас еще будет разговор). Поразительно, как быстро строили в то время: здание института было построено всего заЮ месяцев 1911 года, а в 1912 году работа в нем уже началась. Сергей Иванович Щукин хотел увековечить память своей горячо любимой жены Лидии Григорьевны Щукиной, и институт был назван ее именем. Однако после 1917 года это имя было забыто, а мемориальная доска с соответствующими надписями на ней исчезла… Долгое время и имя Челпанова практически не упоминалось в литературе по психологии…

С: Эх, золотое было времечко! Четкие определения предмета, методов, задач психологии, все данные по психическим процессам. Тоненькая книжечка — а все есть. И главное:

Определение понятия “интроспективная психология” 203

одна точка зрения, очень удобно для запоминания. Не нужно мучиться, как нам, и читать

гору монографий, из которых почти ничего не запоминаешь, да еще и сопоставлять их друг с

другом! Вот бы такой учебничек нам! Прочел, запомнил, пересказал на экзамене — и дело в

шляпе!

А.: Ты опять о том же? Мы ведь вроде бы уже пришли к выводу, что для того, чтобы понять психологию, нужно знать множество точек зрения на ее предмет и методы, на ее задачи и так далее.

С: Да-а-а, одно дело — мы с тобой ведем беседы, а другое — сдача экзамена… Это разные вещи.

А.: Ну что же, разделяй их, если хочешь. Только увидишь, наши беседы наверняка помогут

тебе спокойно сдать этот страшный экзамен. Я надеюсь, ты ощутишь логику развития самой

психологической науки! Кстати, ты не прав, когда говоришь о “золотом времечке”

психологии! И тогда точек зрения на ее предмет и методологию было не меньше, хотя,

конечно же, во множестве этих точек зрения можно было бы увидеть некий объединяющий

их принцип…

С: Что ты имеешь в виду?

Предварительное определение понятия

интроспективная психология”. Обоснования



метода интроспекции в трудах его сторонников

А: Я имею в виду так называемую интроспективную психологию, которая во времена Челпанова и немного раньше была, хотя и не единственным, но, безусловно, господствующим направлением в психологии. Точнее, это даже не собственно направление — это широко распространенная парадигма исследований в психологии. С: В чем же она заключалась?

А.: Если ты помнишь, мы с тобой начали уже о ней говорить, когда разбирали обстоятельства смены предмета психологии с “души” на “сознание”. Джон Локкутверждал тогда, что ум может одновременно заниматься “приобретенными идеями” и наблюдать за этой своей деятельностью. Из этого наблюдения за деятельностью ума, или рефлексии, человек получает знания о своем внутреннем мире, то есть о мире собственного сознания…

204

Диалог 5. Познай самого себя

С: Что же, линия интроспективной психологии тоже идет от Локка?

А.: От Локка и Декарта. Итак, формально говоря, интроспекция (от латинского introspecto — смотрю внутрь) — это особый способ самонаблюдения, наблюдения собственного сознания, восприятия своих переживаний…

С: Так это что, просто самонаблюдение, а интроспективная психология — психология, основанная на самонаблюдении? Что же тогда в ней такого особенного? Разве в психологии можно обойтись без самонаблюдения? Разве можно иначе познать свой собственный внутренний мир? Да и переживания другого человека мы можем познать только благодаря тому, что сами испытывали нечто подобное и наблюдали эти переживания в себе. Кто не любил, никогда не поймет, что такое любовь; кто не был на войне, не поймет переживания ее участников. Я это по себе знаю. Пашка, мой сосед по лестничной площадке, всего-то на несколько лет старше, а как из Чечни вернулся — так словно чужой стал, непонятный, как будто на другом языке разговаривает. Рассуждаем вроде бы на нейтральные темы, а он вдруг взорвется ни с того ни с сего или вдруг замолчит — и глаза такие невидящие… Разве кто-нибудь сможет в его душу проникнуть в это время? Только он сам и может это сделать. Вот бы впрыгнуть маленьким человечком в его сознание, посмотреть, что там происходит, а потом выпрыгнуть — и книгу об этом написать… Да и другой человек — разве он чувствует, что я, например, переживаю?

А.: Ты, между прочим, не оригинален: повторяешь многие доводы защитников метода интроспекции, которые считали его основным методом изучения сознания. Давай послушаем классиков интроспекционизма на этот счет. Вот один из них — русский философ и психолог Лев Михайлович Лопатин. Кстати, и про него можно долго рассказывать. Он тоже, как подчеркивает его биограф Огнев, “всегда внутренне оставался философом и смотрел на жизнь с высоты” [2, с. 12]. Его сравнивали с Сократом и Платоном: столь умел он “давать разговору идеальное направление и настраивать всех на философский лад” [Там же, с. 13].А ведь это время, по многим оценкам, не благоприятствовало философствованиям… С: Почему?

А.: Когда-нибудь про это время — а это был конец XIX — начало XX века — философы и психологи напишут объек-

Определение понятия “интроспективная психология” 205

тивно, проанализируют глубинные причины того, что в России интерес к философии, как правило, был довольно направленным: философия рассматривалась с точки зрения изменения общественного устройства, уничтожения неправды жизни. Это понимание философии, кстати, было характерно не только для признанных русских философов-материалистов и революционеров-демократов, а затем и философствующих социал-демократов; этот этап пережил и Владимир Соловьев (См. [3, с. 5-6]). Для русской интеллигенции того времени было характерно искание “правды-справедливости”, а не “правды-истины”, как характеризует это философствование Николай Александрович Бердяев (См. [4, с. 30]). Лопатин, который еще в гимназии читал Гегеля в подлиннике, осмелился пойти “против течения” и, как пишет его биограф, “начал свою работу непонятым, встречавшим насмешку и, в лучшем случае, снисходительное отношение к себе как к добродушному и странному чудаку, занимающемуся никому не нужными и, пожалуй, даже вредными головоломными хитросплетениями” [2, с. 17].В его психологии это означало “назад к душе”, поскольку Лопатин считал, что единство психических функций можно объяснить только при наличии субъективного их носителя, то есть души. С: Что, опять душа как некая непознаваемая сущность, отличная от явлений и от которой уже давно отказалась эмпирическая психология? А.: Да, в каком-то смысле это был шаг назад, но в каком-то и вперед… С: Где же здесь “вперед”?

А.: Ты не учитываешь, что психология к этому времени прошла уже определенный путь своего развития в рамках эмпирической традиции. И для многих авторов, пишущих на психологические темы, стало очевидным, что на этом пути психология кое-что и порастеряла, поскольку это “кое-что” не могло быть объяснено в схемах классической эмпирической психологии сознания… Этим “кое-что” были, например, человеческие ценности, установки, диспозиции, которые могут актуально и не осознаваться, но определяют собой протекание сознательных психических процессов. Да и проблема способностей, о которой мы начали говорить в прошлый раз, не вписывалась в классические схемы эмпирической психологии сознания. Как бы то ни было, Лопатин, несмотря на определенные разногласия с другими пси-

206

Диалог 5. Познай самого себя

хологами относительно предмета психологии, тоже в целом разделял позиции интроспекционизма. Стоит ли за явлениями сознания душа или не стоит, в любом случае никакого доступа в душевный мир, кроме интроспекции, не существует. Л.М. Лопатин: Мы все познаем сквозь призму нашего духа, но то, что совершается в самом духе, мы познаем без всякой посредствующей призмы. В противоположность явлениям физической природы, явления сознательной душевной жизни (а, как увидим, только они являются прямым предметом психологического изучения) сознаются нами, как они есть. Это положение настолько очевидно, что едва ли нуждается в доказательствах [5, с. 9-10]. А.: Перебью уважаемого классика. “Очевидность” — понятие очень растяжимое, безумцу тоже очевиден его бред, как говорил Модели… С: А это кто?

А.: Один английский психиатр конца XIX — начала XX века, ярый противник метода интроспекции… Но о нем поговорим позже. Послушаем дальше. Л.М. Лопатин: Ведь состояние сознания настолько лишь и есть состояние сознания, насколько оно сознается. Что я ощущаю и как ощущаю, то и есть мое ощущение, а чего я не ошущаю, то, очевидно, и не принадлежит к ощущению как таковому. Чего я действительно желаю, то только и есть мое желание; что я в самом себе чувствую, то и есть мое чувство. Это истины тождественные; предполагать здесь какие-нибудь посредствующие призмы совсем не имеет смысла. А между тем из этого вытекает чрезвычайно [важный] вывод: свою душевную жизнь мы знаем в ее настоящей, прямой действительности, без всяких посредств; в нашем непосредственном, внутреннем переживании нам открывается как бы клочок некоторой действительности, как она есть сама в себе, а не только в кажущемся и подлежащем сомнению явлении чего-то другого, как является нам сплошь вся внешняя действительность. В сфере непосредственных данных сознания нет уже различия между объективным и субъективным, реальным и кажущимся, здесь все есть, как кажется, и даже именно потому, что оно кажется: ведь когда что-нибудь кажется, это и есть вполне реальный факт нашей внутренней душевной жизни. Таким образом, наш внутренний мир есть единственная точка, в которой бесспорно подлинная дей-

Определение понятия “интроспективная психология” 207

ствительность раскрыта для нашего поямого усмотрения [5,с. 10-11]. А.: Посмотри, Лопатин чуть ли не дословно повторяет Декарта… С: По-моему, вполне разумно. А.: Послушаем теперь Челпанова.

Г.И. Челпанов: Исследование того, что воспринимается при помощи органов чувств, есть предмет естествознания в широком смысле этого слова, а исследование того, что мы не можем воспринять при помощи внешних органов чувств и тем не менее, однако, воспринимаем, есть предмет психологии. Таким образом, для нашего познания существуют два мира: мир психический и мир физический. Для познания мира психического существует метод самонаблюдения, или так называемый внутренний опыт, для познания мира физического существует метод внешнего наблюдения, или так называемый внешний опыт. Метод самонаблюдения иначе называется методом субъективным. Метод наблюдения над физическим миром называется методом объективным [6, с. 87]. С: А здесь Челпанов во многом повторяет Джона Лок-ка…

А.: Молодец! Да, Локк определял психологию как науку о внутреннем опыте. Потом Вильгельм Вундт скажет, что все науки имеют дело с одним опытом, и изменит определение предмета психологии.

В. Вундт: Выражения “внешний” и “внутренний опыт” указывают не на различие в объектах исследования, а на различие в точках зрения, из которых мы исходим, выясняя и подвергая научной обработке данный нам опыт, сам по себе единый. В самом деле, всякий опыт непосредственно распадается на следующие два фактора: данное нам содержание и наше восприятие этого содержания. Первый из этих факторов мы называем объектом познания, второй — познающим субъектом. Отсюда вытекают два направления в обработке нашего опыта. Естествознание изучает объекты познания, причем оно считает их свойства независящими от субъекта. Психология изучает все содержание нашего опыта в его отношениях к субъекту и в свойствах, непосредственно вносимых в этот опыт последним. Так как естественнонаучная точка зрения предполагает отвлечение от субъективного фактора, содержащегося во всяком реальном опыте, то ее можно назвать исходной точкой посредственного опыта; напротив того,

208

Диалог 5. Познай самого себя

психологическая точка зрения, намеренно устраняющая это отвлечение и вытекающие из него следствия, соответствует опыту непосредственному [7, с. 2]. А.: Таким образом, Вундт определял психологию как науку о непосредственном опыте. С: Но, насколько я понимаю, речь по-прежнему идет об изучении моих собственных внутренних переживаний.

А.: В общем, да. Вундту принадлежит одно из самых классических интроспективных определений сознания: “Сознание представляет собою сумму сознаваемых нами состояний” [8, с. 8].

С: По-моему, иначе определить сознание нельзя. А.: Будем слушать дальше.

Г.И. Челпанов: Восприятие психических явлений доступно только для того индивидуума, который переживает их. Положим, что в данный момент, когда я нахожусь перед вами, я испытываю какое-нибудь чувство, например чувство боли. Никто из присутствующих этого чувства ни познать, ни видеть не может… В тех случаях, когда мы знаем о чувствах и мыслях других индивидуумов, мы знаем о них только потому, что мы о них умозаключаем… Положим, перед нами стоит человек и плачет, потому что он испытывает чувство печали. Мне могут сказать: “Как же вы говорите, что будто нельзя видеть чувств. Видим же мы чувство печали у этого человека; мы можем это чувство наблюдать”. На это я мог бы ответить: “Вы ошибаетесь, чувств вы не видите, страдания вы не видите, вы воспринимаете только ряд физических явлений, из которых вы умозаключаете, что человек страдает”. В самом деле, что вы воспринимаете, когда видите перед собою плачущего человека? Вы посредством органа слуха воспринимаете ряд звуков, который называется плачем; посредством органа зрения вы воспринимаете, как из его глаз текут капли прозрачной жидкости, которые называются слезами; вы видите изменившиеся черты его лица, опустившиеся углы рта, и из всего этого вы умозаключаете, что человек страдает. Этот процесс есть процесс умозаключения, а не непосредственного наблюдения. Такого рода умозаключения я могу делать потому, что знаю, что, когда я страдаю, я издаю тоже прерывистые звуки, из глаз моих тоже течет прозрачная жидкость и т.д., и т.д., и потому, когда я воспринимаю эти явления у другого человека, я заключаю, что он страдает совершенно так же, как и я. Следо­вательно, необходимо мне самому пережить хоть раз то, что переживает другой человек, для того чтобы судить о его душевном состоянии. Психология не была бы возможна, если бы не было самонаблюдения [6, с. 88-89, 97].

С:Ая что говорил! Пережить — вот главное для понимания сознания! А.: Не спеши. Что ты скажешь на доводы противоположной стороны? Критика метода интроспекции в работах его противников С: А кто это — противоположная сторона?

А.: Я имею в виду противников интроспекционизма. Во-первых, это наш замечательный ученый Сеченов…

С: Ну, это вообще не то. Сеченов — физиолог, и все эти рефлексы… Какое это имеет отношение к психологии?

А.: Если тебя не устраивает Сеченов (хотя у него много работ исключительно по психологии,

мы еще будем об этом говорить), послушай тогда Огюста Конта, одного из

основоположников социологии, или же психиатра Генри Модели (в конце XIX века чаще

использовалась другая транскрипция его имени — Маудсли)…

Слушай же, какие возражения выдвигает Модели против метода интроспекции.

Г. Модели: Немногие лишь способны следить за последовательностью явлений в их

собственном духе; такое самонаблюдение требует особенного упражнения и успешно

производилось лишь теми, кто изучил психологические термины и хорошо знаком с

психологическимитеориями [9,с. 11].

С: На это возражение я и сам могу ответить. На то и психолог, чтобы постоянно упражняться в самонаблюдении.

Г. Модели: Нет никакого единогласия между людьми, приобретшими такую способность самонаблюдения: люди, по-видимому, одинакового образования и способностей, высказывают с величайшей искренностью и уверенностью диаметрально противоположные положения. И нет возможности убедить какую-либо из противоречащих сторон в ошибке, которую было бы нетрудно открыть в предметах объективной науки, потому что каждая из обеих сторон ссылается на свидетельство, которого убедительность может быть ус-

210 Диалог5. Познайсамогосебя

мотрена только ею самою и которого достоверность не может быть поэтому исследована

[Там же].

С: Это возражение посильнее первого, но Лопатин, по-моему, уже ответил на него: главное ведь — “кажимость”, а для психолога важно понять, почему в одном случае кажется одно, а в другом — другое…

А.: Это верно, но возможно ли понять это из самонаблюдения? Впрочем, продолжим. Г. Модели: Направлять сознание внутрь себя для наблюдения какого-нибудь особенного состояния души — значит изолировать деятельность души на время, прервать связь этой деятельности с ее обыкновенными условиями, следовательно, сделать ее неестественною. Для того чтобы наблюдать собственные действия, духу необходимо на время остановить свою деятельность, а между тем требуется именно наблюдать ход этой деятельности. Пока нельзя сделать остановки, необходимой для самонаблюдения, нельзя наблюдать и хода деятельности, — между тем, когда остановка сделана, тогда нечего наблюдать [Там же]. С: Здесь я, честно говоря, теряюсь.

А.: Не теряйся. Интроспекционисты предложили выход из данного затруднения: нужно превратить интроспекцию в ретроспекцию, то есть описывать свои ощущения и переживания не во время самонаблюдения, а сразу после акта интроспекции… С: Именно то, что нужно! Какие могут быть еще возражения? Г. Модели: Уже одни нелепые идеи помешанных достаточно возбуждают глубокое недоверие не только в объективную истину, ноив субъективное достоинство показаний самосознания индивидуума. Декарт высказал как основное положение философии, что все, что дух может ясно и отчетливо воспроизвести, — истинно; но едва ли что-нибудь может быть яснее и отчетливее нелепых идей помешанного… С успехом поступила положительная наука, признавшая, что градусы термометра, а не субъективное чувство теплоты или холода, представляют собой верное мерило температуры для человека [9,с. 11-12]. С: Тогда, наверное, следует ввести какие-то строгие правила интроспекции: кто может заниматься самонаблюдением, при каких строго контролируемых условиях и тому подобное.

Соотношение интроспективной и экспериментальной психологии 211

А.: Ты прав; именно по этому пути интроспективная психология и пошла, когда стала

изучать сознание методом эксперимента…

Соотношение интроспективной и экспериментальной психологии

С: Наконец-то! Наверняка эти экспериментальные исследования внесли необходимую

точность и объективность!

А.: Эксперимент эксперименту рознь. В данном случае я говорю об экспериментах, проводившихся в школе Вундта. Как я тебе говорил, Вундт выступил с одной из программ построения психологии как самостоятельной науки. О предмете изучения — непосредственном опыте — ты уже знаешь (вспомни: сознание как совокупность сознаваемых нами состояний); методом выступала интроспекция, только не житейская, а включенная в специально организованные экспериментальные процедуры. Таким образом, получалась все та же субъективная психология сознания, только теперь к ней можно было бы прибавить определение “экспериментальная”, а не только “эмпирическая”. Вундт высказался по этому поводу однажды: “Задача эксперимента заключается в том, чтобы сделать возможным точное самонаблюдение” (Цит. по [6, с. 97]). Таким образом, эти эксперименты основывались на самонаблюдении и предполагали его. С: Приведи для примера какой-нибудь эксперимент Вундта.

А: Пожалуйста. Вот классический эксперимент с использованием метронома, которым музыканты отстукивают ритм. Вундт, изменяя скорость следования ударов метронома, используя самонаблюдение, установил ряд свойств сознания. Во-первых, он обратил внимание на то, что трудно слышать удары маятника метронома одинаковыми по силе (хотя объективно они совершенно одинаковы): “Мы постоянно впадаем вновь в восходящий или нисходящий такт” [8, с. 10], то есть слышим одни и те же удары то более сильно, то более слабо: “тик-так” или “так-тик”. Из этого эксперимента Вундт сделал вывод, что сознание ритмично по природе своей. Пойдем дальше. Вот еще один из экспериментов Вундта, в котором он определил так называемый объем сознания.

212 Диалог 5. Познай самого себя

В. Вундт: Каждый из рядов … состоит изіб отдельных ударов или, если считать повышение и понижение за один удар, 8 двойных ударов. Если мы внимательно прослушаем ряд такой длины при средней скорости ударов метронома в 1-1,5 с. и после короткой паузы повторим ряд точно такой же длины, то мы непосредственно заметим их равенство. Равным образом, тотчас же замечается и различие, если второй ряд будет хотя бы на один удар длиннее или короче. При этом безразлично, будет ли этот ряд состоять из восходящих или нисходящих тактов… Ясно, что такое непосредственное воспризнание равенства последующего ряда с предшествующим возможно лишь в том случае, если каждый из них был дан в сознании целиком, причем, однако, отнюдь не требуется, чтобы оба они сознавались вместе… Объем в 16 следующих друг за другом в смене повышений и понижений (так называемый 2/8 такт) ударов представляет собою тот maximum, которого может достигать ряд, если он должен еще сознаваться нами во всех своих частях. Поэтому мы можем смотреть на такой ряд как на меру объема сознания при данных условиях [8,с. 10-11].

А.: Кроме объема сознания, Вундт выделяет еще так называемые пороги сознания. В. Вундт: Ряд тактов дает нам самые различные степени ясности и отчетливости, в которых мы ориентируемся по их отношению к удару такта, воспринимаемому в данный момент. Этот удар воспринимается всего яснее и отчетливее; ближе всего стоят к нему только что минувшие удары, а затем чем далее отстоят от него удары, тем более они теряют в ясности. Если удар минул уже настолько давно, что впечатление от него вообще исчезает, то, выражаясь образно, говорят, что оно погрузилось под порог сознания. При обратном процессе образно говорят, что впечатление поднимается над порогом… О наиболее отчетливо воспринимаемом содержании говорят, что оно находится в фиксационной точке … сознания, обо всех же остальных — что они лежат в зрительном поле … сознания… Зрительное поле можно наглядно представить себе как окружающую фиксационную точку область, которая непрерывно тускнеет по направлению к периферии, пока, наконец, не соприкоснется с порогом сознания [8, с. 13-14].

А.: Наиболее близкую к фиксационной точке сознания часть этого “поля” Вундт называет полем внимания как наи-

Соотношение интроспективной и экспериментальной психологии 213

более ясного и отчетливого восприятия содержаний сознания. Он предлагает еще один

эксперимент для измерения объема внимания: испытуемому на очень короткое время

предъявляется табличка из букв, разбросанных в случайном порядке, испытуемый же должен

сказать, какие именно буквы он заметил. Как правило, вначале испытуемый называет только

2-3 буквы, при долгом упражнении число воспринятых букв повышается до б, но дальше

дело не идет. Таким образом, максимальный объем внимания у нормального человека, по

Вундту, равен 6 простым единицам.

С: Слушай, но это какая-то элементарщина!

А.: Ну, во-первых, с этого все начиналось в экспериментальной психологии; кстати, не так уж все здесь элементарно. Проблемы порогов сознания, их видов и измерения ощущений получили свою наибольшую разработку в одном из разделов формирующейся экспериментальной психологии, который называется психофизикой. Идеи психофизики как науки о количественном соотношении между физическими раздражителями и ощущениями впервые высказал — еще до Вундта — немецкий исследователь Густав Теодор Фехнер. Он разработал ряд методов измерения ощущений, открыл закон, согласно которому интенсивность ощущения пропорциональна логарифму величины раздражителя, или стимула, как сейчас принято говорить. Правда, потом обнаружились его ограничения, но все равно это был один из первых законов в психологии, который выражался в математической формуле. Теперь же психофизика — целая наука, результаты которой применяются и на практике — в работе операторов, например… Но обо всем этом ты узнаешь позже. Моей целью было показать, что даже такие элементарные, на твой взгляд, исследования в конечном итоге приводят к довольно значительным результатам… Но ты прав в другом: сам того не подозревая, ты выразил своим словом “элементарщина” суть стратегии познания, которая была предложена в рамках интроспективной психологии на первых порах. О ней мы, кстати сказать, говорили уже раньше, не называя ее. С: Когда же?

А.: Когда разбирали творчество Юма, затем ассоцианис-тов XVIII и XIX веков (помнишь “ментальную механику” Джеймса Милля?), рассматривали экспериментальные исследования Эббингауза… Сразу хочу обратить твое внимание на

214

Диалог 5. Познай самого себя

то, что далеко не все исследователи-интроспекционисты придерживались элементаристскои стратегии познания; позже мы поговорим об этом. Но линия интроспекционизма, идущая от Декарта и Локка через ассоциативную психологию к психологии Вундта, тесно связана с этой стратегией. Однако до логического конца — я бы даже сказал до полного абсурда — эту стратегию довел ученик Вундта американский психолог Эдвард Брэдфорд Титченер. Попробую сформулировать основные положения элементаристскои стратегии познания в психологии. Если даже мы говорили об этом раньше, повторю еще раз. И Вундт, и Титченер находили образец для психологического исследования в современном им естествознании, а это означало расчленение избранного предмета изучения (сознания) на составляющие его элементы, которые далее не делятся. Для Титченера этими элементами были: ощущение, представление и простейшее чувствование (удовольствие-неудовольствие). Из этих элементов, по Титченеру, как из кирпичиков складывается вся наша психическая жизнь. Послушай, как все это он весьма логично обосновывает. Структурализм Титченера как вариант интроспективной психологии. Метод “аналитической интроспекции” и “ошибка стимула”

Э. Титченер: Систематическое наблюдение всегда открывает сложность восприятия. Мы можем направлять внимание на каждую из отдельных составляющих частей; и если мы займем такое положение по отношению к восприятию, то это последнее распадается на некоторое число действительно простых сенсорных качеств. Таким образом, наблюдатель, который никогда не пробовал вкуса лимонада, если он опытен в самонаблюдении, различит холод, особенный аромат и сладкий, кислый и горький вкус напитка, в то время как его гостеприимный хозяин, не имеющий навыка в психологическом анализе, хотя он и составлял этот напиток, будет воспринимать данный “вкус” как простое и единичное переживание [10, с. 43-44].

А.: Обрати внимание: психолог не должен поддаваться установке “наивного наблюдателя” и описывать свое созна-

Структурализм как вариант интроспективной психологии 215

ниє в терминах внешних объектов; он должен делать это описание только в терминах своих ощущений. Титченер называет эту установку “наивного наблюдателя” “ошибкой возбудителя” или, более современно, “ошибкой стимула”.

Э. Титченер: Мы так привыкли жить в мире объектов, мы так привыкли облекать мысль в популярные выражения, что нам трудно усвоить чисто психологическую точку зрения на интенсивность ощущения и рассматривать сознание так, как оно есть, независимо от его отношения к объективному миру. Эта книга, говорим мы, тяжелее, чем та; эта лампа дает больше света, чем те две; этот рояль имеет более громкий звук, чем другой. Собственно говоря, эти выражения могут обозначать одно из двух. Их можно понимать физически; под книгами понимать тяжести, различные по весу; лампы измерять разницей в количестве свечей; под звуками рояля понимать воздушные волны различной амплитуды; или их можно понимать психологически, имея в виду вместо книг впечатление тяжелого или легкого, вместо лампы впечатление светлого и темного, вместо звука рояля — более или менее громкие слуховые впечатления… Очень серьезный источник ошибок в экспериментах … заключается в том, что наблюдатель стремится определить не ощущения, а возбудители. Он думает не об ощущениях света, а о серых бумажках, не о слышимых звуках, а о высотах, с которых должны упасть шарики, чтобы вызвать ощущения этих звуков [11, с. 169; 183-184]. А.: Такая изощренная интроспекция получила название “аналитической интроспекции”, поскольку ее результатом должно было быть получение “сенсорной мозаики” того или иного образа, а направление, которое опиралось на подобную методологию исследования, стало называться структурализмом (хотя подлинный смысл слова “структура” при этом выхолащивалось: ведь речь шла, скорее, не о структуре образа, а о простой сумме входящих в него элементов — ощущений).

С: Послушай, но это все так далеко от жизни, сплошные абстракции; ведь это психология какого-то искусственного, запертого в лаборатории человека!

А.: Ужели слово найдено? Ты абсолютно прав: именно такие возражения всегда выдвигались против метода аналитической интроспекции и, соответственно, структурализма. С: Но, может быть, потом, когда психолог выйдет в практику, в жизнь, к этим найденным закономерностям добавят-

216

Диалог 5. Познай самого себя

ся другие, то есть это некий фундамент, на котором будет далее возведено здание более конкретной психологии?

А.: А фундамент ли это? Действительно ли восприятие, например, складывается из ощущений как из кирпичиков? Когда ты будешь изучать раздел “Восприятие”, вам будут рассказывать об интересных экспериментах, которые начисто опровергают все то, о чем говорил Титченер. Ну вот, допустим, один из них. Представь себе, что ты смотришь на кусок мела. Какого он цвета? С: Белого.

А.: Даже в самую темную ночь? С: Да.

А.: Почему же ты и в первом, и во втором случае воспринимаешь его белым, хотя во втором он практически не отражает света?

С: Ну, я привык, что мел белого цвета и поэтому вижу его белым.

А.: Значит, то самое предметное значение, которое Титченер игнорировал, вмешивается в твое восприятие и определяет его?

С: Не определяет, может быть, а просто присоединяется как еще один элемент к тому, о чем говорил Титченер.

А.: Хорошо, пусть так. А уголь — какого цвета?

С: Конечно, уголь — черный.

А.: Даже в самый солнечный день?

С: Да.

А.: Представь себе теперь, что ты смотришь на кусок мела, очень плохо освещенный, и ярко освещенный уголь через два отверстия в ширме, которая загораживает оба предмета, и при этом видишь только свет, который они отражают. В первом случае ты увидишь довольно темное пятно, во втором — очень светлое. Теперь быстро сдвинем ширму. Все испытуемые, которые принимали участие в этом эксперименте, поражались мгновенному изменению своих ощущений: в первом случае ощущение “побелело”, во втором — “почернело”, то есть у них возникали ощущения не в соответствии с абсолютной интенсивностью света, а в соответствии с восприятием предмета как такового. Так что не ощущения “строят” восприятие, хотя, вообще говоря, без ощущений оно не бывает; просто законы восприятия не сводимы к закону сум-мации ощущений. Так что элементаристская стратегия познания обнаруживает здесь свою несостоятельность.

Структурализм как вариант интроспективной психологии 217

С: Теперь я с тобой согласен.

А.: Для эмоциональной разрядки приведу тебе еще несколько интересных случаев из наблюдений известнейшего американского психолога Вильяма Джемса, которые доказывают то же самое.

В. Джемс: Однажды, когда один мой друг сидел у меня в комнате, начали бить часы, бой которых имел очень низкий тон. “Слушай, — воскликнул мой приятель, — в саду играет шарманка”, и был очень изумлен, узнав настоящий источник звуков. У меня самого была поразительная иллюзия в том же роде. Как-то поздно ночью я сидел и читал, как вдруг услышал чрезвычайно сильный шум, распространявшийся из верхней части дома, которая, казалось, была вся наполнена этим ужасным шумом. Вот он прекратился, но через мгновение начался снова. Я вышел в зал, чтобы послушать, в чем дело, но шум больше не повторялся. Однако, едва я снова сел на свое прежнее место, шум опять возобновился — низкий, могучий, ужасающий, подобный шуму, предшествующему буре или наводнению. Он шел теперь со всех сторон. Чрезвычайно испуганный, я снова пришел в зал, но шум уже смолк опять. Вернувшись через секунду в мою комнату, я открыл, что этот шум был, ни больше ни меньше, как храпенье маленького шотландского терьера, спавшего на полу. Замечательно, что как только я понял это, я уже был не в состоянии преобразить храп собачки в те ужасные звуки, которые мне пригрезились, хотя употреблял для этого большие усилия: звуки являлись мне теперь такими, какими были в действительности [12, с. 257]. А.: Так равно ли восприятие сумме ощущений, если оно меняет даже качество ощущений, входящих в него как составные части?

С: Я отказываюсь от аналитической интроспекции как метода исследования сознания. А.: Нет уж, пойдем вместе со сторонниками этого подхода до конца, чтобы понять его лучше. Ты верно сказал, что человек интроспекционистов — это “лабораторный” человек. А как быть с животными, маленькими детьми, душевнобольными, которые вообще не способны к интроспекции? С: Не знаю.

А.: Послушаем же защитников интроспекции, например Челпанова, который был горячим сторонником именно тит-ченеровского варианта экспериментальной психологии.

218

Диалог 5. Познай самого себя

Метод интроспекции и другие методы психологии

Г.И. Челпанов: Выражаясь таким образом, что самонаблюдение есть единственный источник познания психических явлений, я могу, пожалуй, кого-нибудь ввести в заблуждение. Пожалуй, могут подумать, что психолог, желающий построить систему психологии, должен запереться в свой кабинет и начать наблюдать самого себя и из того, что он получил, создавать законы психологии. Но я должен на это заметить, что утверждать что-либо подобное может лишь тот, кому неясен истинный смысл термина “самонаблюдение”. Философы, которые признают за самонаблюдением единственный источник познания психических явлений, никогда не думали, что только из наблюдений над самим собою можно строить законы психической жизни; напротив, они признают, что психология — одна из самых энциклопедических наук; она содержит в себе ряд вспомогательных наук, которые необходимы для построения психологической системы [6, с. 91]. С: Какие же это науки?

А.: Психология народов (сведения о душевной жизни “диких” племен и представителей других культур); сравнительная психология (психология животных, детей); изучение аномальных явлений (психология душевнобольных) и тому подобное. Там, безусловно, используются и внешнее наблюдение, и анализ продуктов деятельности этих индивидов, но посмотри, как интерпретируется полученный материал.

Э. Титченер: Психолог заключает по аналогии, что все, применимое к нему, применимо в принципе и к животному, к обществу и к душевнобольному. Он делает вывод, что движения животных, в громадном большинстве, суть выразительные движения, что они выражают душевные процессы животного или дают знать о них. Поэтому он старается, насколько это только возможно, поставить себя на место животного, найти условия, при которых его собственные выразительные движения были бы в общем того же рода; и затем он старается воссоздать сознание животного по свойствам своего человеческого сознания, постоянно имея в виду степень развития нервной системы у животного. Он обращается к помощи эксперимента и ставит животное в условия, которые допускают повторение, изолирование и видоизменение известных типических движений и поведения вообще. Животное, таким образом, принуждают, так сказать, к на­блюдению, к самонаблюдению; оно внимательно следит за известными раздражителями и регистрирует свой опыт посредством выразительных движений. Естественно, это не будет научным наблюдением; наука предполагает … определенное отношение к миру опыта и состоит в описании этого мира, как он представляется ей, с определенной точки зрения. Тем не менее, это все же наблюдение и, как таковое, оно дает науке сырой материал. Психолог перерабатывает этот сырой материал; он наблюдает выразительные движения и регистрирует душевные процессы животного в свете собственного самонаблюдения [11, с. 26-27]. А.: То же Титченер относит и к обществу. Он считает, что нужно исследовать обычаи и мифы первобытного человека и подвергать их рассмотрению с современной точки зрения. С: Но это же абсурд какой-то — изучать мир животного и душевнобольного по аналогии с собой, весь мир “кроить по своей мерке”!

А.: Твое возмущение разделяют противники интроспек-ционизма, которые считают, что сам порядок исследования должен быть обратный.

Г. Модели: Основной принцип индуктивной философии состоит в том, что наблюдение должно начинаться с самых простых случаев, от которых уже делается переход к надлежащим обобщениям…

Истинно индуктивная психология должна следовать естественному порядку и начинать там, где начинается дух, т.е. с животных и детей, и затем постепенно подниматься до тех высших и более сложных душевных явлений, которые распознает или думает, что распознает, самонаблюдающий философ [9, с. 12-13].

С: Послушай, но я читал, что этнографы установили, что даже законы мышления представителей “диких” народов отличаются от законов мышления европейцев… А.: Ты верно говоришь. Позже мы с тобой остановимся специально на этих исследованиях, в частности на работах Леви-Брюля, Дюркгейма, а также на работах отечественного психолога Александра Романовича Лурии, в которых как раз и представлена попытка выявить специфику этих законов. Но знаешь ли ты, что речь идет не только о собственно “высших” психических процессах типа мышления; даже законы восприятия здесь иные. Вот пример из более позднего исследования оптико-геометрических иллюзий.

220 Диалог 5. Познай самого себя

С: Чего-чего?

А.: Так называются зрительные иллюзии, которые возникают у людей при восприятии специально подобранных геометрических фигур, углов и линий. Вот, смотри: так называемая иллюзия Мюллера-Лайера. Одинаковы ли длины горизонтальных отрезков?
Рис. 1. Иллюзия Мюллера-Лайера

С: Знаю-знаю, я об этой иллюзии читал. Они на самом деле одинаковы, но кажется, что нижний отрезок больше верхнего.

А.: А вот тебе еще пример: горизонтально-вертикальная иллюзия. Одинаковы ли длины

вертикального и горизонтального отрезков?

С: Знаю, что они равны, а все равно иллюзия возникает.
Рис. 2. Горизонтально-вертикальная иллюзия

А.: Посмотри же, какие различные факторы влияют на восприятие человека даже в этих простейших случаях. Вот что пишут современные американские исследователи на эту тему. М. Коул, С. Скрибнер: Интересные факты о связи между культурой и восприятием дает исследование зрительных иллюзий… В частности, Сегалл и другие выдвинули гипотезу о том, что люди, выросшие в западном мире, который авторы характеризуют как “прямоугольный” (с упорядоченными пря-

Метод интроспекции и другие методы психологии 221

моугольными объектами, прямыми линиями и т.д.), в большей мере подвержены иллюзии Мюллера-Лайера, чем люди, не привыкшие видеть подобные правильные геометрические отношения. Аналогично горизонтально-вертикальная иллюзия слабее проявляется у людей, которым редко приходится видеть горизонт и смотреть вдаль (например у жителей джунглей), и сильнее — у людей, среда которых требует, чтобы они часто воспринимали такие расстояния… Этот эксперимент провели почти с 2000 людей из14 неевропейских групп и из Соединенных Штатов Америки. Результаты показали, что американские испытуемые более подвержены иллюзии Мюллера-Лайера, …а привычность далеких, бескрайних видов увеличивает подверженность горизонтально-вертикальной иллюзии… В более поздних попытках объяснения различий в подверженности иллюзии Мюллера-Лайера в разных группах людей учитываются как физиологические, так и культурные и экологические факторы. Такой подход берет начало в работах Поллака,… который обнаружил сильную корреляцию между одним из специфических свойств зрительной системы — пигментацией сетчатки — и подверженностью данной иллюзии: чем сильнее пигментация, тем меньше подверженность данной иллюзии…

Большой интерес представляет дальнейшая работа Борн-стейна в этом направлении. Он предположил, что различия в пигментации, связанные с различием в чувствительности к определенным цветам (особенно в сине-зеленом участке цветового спектра), могут объяснить межкультурные различия в наименовании основных цветов. Список названий цветов в126 обществах показал, что в наименовании цветов существуют определенные географические вариации, которые действительно совпадают с вариациями в пигментации глаза [13,с. 96-100].

А.: Ну и так далее. Ты представляешь, сколько различий между представителями разных культур в “простом” восприятии? А Титченер пытался путем “аналитической интроспекции” найти “универсальные” законы восприятия людей вообще, “по аналогии” распространив законы восприятия европейцев на совершенно иные культуры и ступени развития психики! С: Теперь я вижу, что был не совсем прав в оценке данного направления. Но ты же не будешь возражать, что интроспекция, по крайней мере для образованного европейца,

222

Диалог 5. Познай самого себя

все же кратчайший путь к познанию собственной психической жизни? Ведь все-таки мои переживания — это мои переживания и ничьи другие.

А.: Доведем эту мысль до ее логического конца. Послушай еще одного защитника интроспекции, нашего философа и психолога Александра Ивановича Введенского. А.И. Введенский: Существование моих собственных душевных явлений есть для меня самая несомненная вещь, не нуждающаяся ни в каких доказательствах; ибо сомневаться можно только в том и доказывать требуется только то, чего нельзя подтвердить простой установкой данных опыта… Если же существование моей собственной одушевленности составляет самую несомненную истину, … всякое одушевленное существо, которое нашлось бы помимо меня и рассматривало бы меня при помощи своих объективных наблюдений, могло бы без всякого противоречия с ними отрицать во мне одушевленность… Ведь где она существует, она может протекать так, что материальные явления, сопутствующие ей, не обнаруживают ее существования… Объясним теперь, почему вопрос о границах одушевленности оказывается неразрешимым. Составляет ли чужая жизнь предмет возможного опыта или нет? Конечно, нет, потому что чужой душевной жизни мы не можем воспринимать; сама она навсегда остается вне пределов возможного опыта [14, с. 78-80].

С: Слушай, я ничего не понимаю. Так можно прийти к выводу о том, что, кроме тебя, больше никто не одушевлен во всей Вселенной… Но это же абсурд!

А: Но это позиция последовательного интроспекционис-та… Чтобы выйти из этого, как ты говоришь, абсурда, нужно сделать всего лишь один, последний шаг, который ты не хочешь сделать: признать, что никакого специального орудия для познания собственной психической жизни нет и быть не может; нет никакого особого “внутреннего зрения”, которое открывало бы для нас непосредственно законы нашей собственной душевной жизни… По этому поводу в отечественной психологии была большая полемика между философом и психологом Константином Дмитриевичем Кавелиным и Иваном Михайловичем Сеченовым в 70-е годы прошлого века. Кавелин написал книгу “Задачи психологии”, а Сеченов — рецензию на нее, где подверг острой критике точку зрения Кавелина на существование особого “внутреннего зрения”, с помощью которого человек мог бы по­знать собственные психические процессы. Затем он написал статью “Кому и как разрабатывать психологию”, где сформулировал иную программу исследования сознания и психики вообще, программу именно объективного исследования психических процессов. С: Какова же эта программа и можно ли объективно познать субъективное? А.: У нас об этом будет специальный разговор, а сейчас я остановлюсь на одном аргументе Сеченова, который, на мой взгляд, весьма силен. Кавелин утверждал, что “в психологии лежит ключ ко всей области знания” [15, с. VII], поскольку мир переживаний человека есть самое первое и достоверное, что он имеет в своем познании. Мир дан нам посредством наших ощущений, то есть как бы вторично, а ощущения даны нам непосредственно. Но об этом мы уже неоднократно говорили. Посмотри, как оценивает это утверждение Сеченов. И.М. Сеченов: Всякий, кто признает психологию неустановившейся наукой, должен неизбежно признать вместе с этим, что у человека нет никаких специальных умственных орудий для познавания психических фактов вроде внутреннего чувства или психического зрения, которое, сливаясь с познаваемым, познавало бы продукты сознания непосредственно, по существу. В самом деле, обладая таким громадным преимуществом перед науками о материальном мире, где объекты познаются посредственно, психология как наука не только должна была идти впереди всего естествознания, но и давно сделаться безгрешной в своих выводах и обобщениях. А на деле мы видим еще нерешенным спор даже о том, кому быть психологом и как изучать психические факты? [16, с. 7-8]. С: Действительно, сильный аргумент. Факты бессознательного психического в доказательстве несостоятельности метода интроспекции

А.: Критики интроспекционизма приводят, наконец, еще одно доказательство несостоятельности метода интроспекции: этим доказательством является наличие бессознательной психической жизни, которую интроспекционисты отри-

224

Диалог 5. Познай самого себя

цали. Об этом у нас будет особый разговор. Здесь же ограничусь некоторыми примерами бессознательных процессов, которые свидетельствуют о том, что очень многое в человеческой психике ускользает от самонаблюдения… Такие примеры приводит, например, Модели.

Г. Модели: Сознание не дает никакого отчета о существенных материальных условиях, которые лежат в основании каждого душевного явления и определяют его характер: при уничтожении деятельности оптических бугров человека болезнью или каким-нибудь другим путем он не сознает, что сделался слепым, пока опыт не убеждает его в этом… Известны другие случаи, подобные случаю со служанкой…: служанка эта в бреду горячки повторяла длинные тирады на еврейском языке, которых она не понимала и не могла повторить в здоровом состоянии, но которые она слышала, когда жила у священника, который громко читал их… Сознание не открывает ничего относительно того процесса, которым одна мысль вызывает к деятельности другую… Изобретения даже самим изобретателям кажутся делами случая, счастья; … самые лучшие мысли автору всегда являются так неожиданно, что удивляют его самого; и поэт в минуты творческого вдохновения пишет не сознательно, а как бы под диктовку [9, с. 14, 16, 18, 20].

А.: Очень много примеров того, как “вдруг” приходят различные идеи в голову, содержится в небольшой работе математика Жюля Анри Пуанкаре по психологии математического творчества.

ЖЛ. Пуанкаре: В течение двух недель я пытался доказать, что не может существовать никакой функции, аналогичной той, которую я назвал впоследствии автоморфной. Я был, однако, совершенно не прав; каждый раз я садился за рабочий стол, проводил за ним час или два, исследуя большое число комбинаций, и не приходил ни к какому результату. Однажды вечером, вопреки привычке, я выпил черного кофе; я не мог заснуть; идеи теснились, я чувствовал, как они сталкиваются, пока две из них не соединились, чтобы образовать устойчивую комбинацию. К утру я установил существование одного класса этих функций, который соответствует гипергеометрическому ряду; мне оставалось лишь записать результаты, что заняло только несколько часов…

В этот момент я покинул Кан, где я тогда жил, чтобы принять участие в геологической экскурсии. Перипетии это-

Бихевиоризм как альтернатива интроспективной психологии 225

го путешествия заставили меня забыть о моей работе. Прибыв в Кутане, мы сели в омнибус для какой-то прогулки; в момент, когда я встал на подножку, мне пришла в голову идея без всяких, казалось бы, предшествовавших раздумий с моей стороны, идея о том, что преобразования, которые я использовал, чтобы определить автоморфные функции, были тождественны преобразованиям неевклидовой геометрии. Из-за отсутствия времени я не сделал проверки, так как, с трудом сев в омнибус, я тотчас же продолжил начатый разговор, но я уже имел полную уверенность в правильности сделанного открытия. По возвращении в Кан я на свежую голову проверил найденный результат [17, с. 359-360]. С: Да, теперь мне действительно ясно, что метод интроспекции не может выступать научным методом изучения сознания; интроспекция “просматривает” ряд интересных фактов; это очень субъективный метод, который, к тому же, рассчитан на изучение какого-то лабораторного человека; из мозаики ощущений невозможно собрать восприятие — в этом меня убедили противники интроспекциониз-ма. Но, значит, были какие-то альтернативные варианты изучения психики?

Бихевиоризм как альтернатива интроспективной психологии А.: Один из этих вариантов таков. Наука может изучать только то, что объективно наблюдаемо и регистрируемо; переживания же — это нечто субъективное, которое научно изучаться вообще не может (пусть литература занимается этими переживаниями, описывает их и так далее). Поэтому сменим предмет психологии; психология должна изучать поведение человека и животных, под которым следует понимать совокупность внешне наблюдаемых и регистрируемых объективно реакций на определенные воздействия (стимулы) из внешней среды. Психолог должен заниматься выяснением вопроса, на какой стимул следует та или иная реакция и какие стимулы нужны человеку, чтобы воспитать из него полезного члена общества (то есть отвечающего “нужными” обществу реакциями)… В этой системе интроспекции вообще не было места. 8 Е. Е. Соколова

226 Диалог 5. Познай самого себя

С: Логично. Ты только что доказал мне, что самонаблюдение в психологии не может быть

научным методом. А что это за направление?

А.: Это направление было основано в начале 10-х годов XX века американским психологом Джоном Уотсоном и называется оно “бихевиоризм” (от английского слова “behaviour” — поведение).

С: Мне кажется, что теперь я склоняюсь к позиции Уот-сона. Долой самонаблюдение из психологии как ненаучный метод!

А.: А теперь я буду защищать необходимость самонаблюдения в психологии!

С: Ты меня совсем запутал. Я уже вроде бы согласился, что интроспекция — метод

ненаучный.

А.: Интроспекция и самонаблюдение — не совсем одно и то же. Сейчас я попытаюсь

показать разницу между ними. Но я немного слукавил, не рассказав тебе о других вариантах

интроспекции; может быть, ты не столь скоро отказался бы от прежней точки зрения.

С: А какие это варианты?

Метод “систематической интроспекции”

в Вюрцбургской школе

и исследования процессов мышления

А.: Один из них был предложен в так называемой Вюрцбургской шкапе, которая занималась изучением мышления человека методом “систематической интроспекции”. С: Значит, представителями интроспекционизма изучались все-таки не только элементарные, но и высшие процессы?

А.: Да, но в исследованиях Вюрцбургской школы были получены результаты, которые не состыковывались с представлениями школы Титченера о сознании. Послушаем основателя Вюрцбургской школы Освальда Кюльпе.

О. Кюльпе: Лишь только опытные испытуемые на основании самонаблюдения над переживаниями во время исследования начали сообщать непосредственно после опыта полные и беспристрастные данные о течении душевных процессов, тотчас же обнаружилась необходимость расширения прежних понятий и определений. Было обнаружено суще-

Метод “систематической интроспекции” в Вюрцбургской школе 227 ствование таких явлений, состояний, направлений, актов, которые не подходили под схему старой психологии. Испытуемые стали говорить на языке жизни, а представлениям во внутреннем мире отводили лишь подчиненную роль. Они знали и думали, судили и понимали, схватывали смысл и толковали общую связь, не пользуясь существенной поддержкой случайно всплывающих при этом чувственных представлений. Приведем несколько примеров. Испытуемых спрашивают, понимают ли они предложение: “Лишь только золото замечает драгоценный камень, оно тотчас же признает превосходство его сияния и услужливо окружает камень своим блеском”. В протокол после того вносится: “Вначале я обратил внимание на выделенное слово золото. Я понял предложение тотчас же, небольшие трудности составило только слово видит. Далее мысль перенесла меня вообще на человеческие отношения с намеком на порядок ценностей. В заключение я имел еще что-то вроде взгляда на бесконечную возможность применения этого образа”. Здесь описан процесс понимания, который происходит без представлений, но лишь при посредстве отрывочного внутреннего языка… Мысли являются не только чистыми знаками для ощущений, они вполне самостоятельные образования, обладающие самостоятельными ценностями, о мыслях можно говорить с той же определенностью, как и о чувственных впечатлениях… [18, с. 22, 25].

А.: Может быть, ты не все понял в этом отрывке — не беда, исследования мышления в Вюрцбургской школе ты будешь изучать специально в других курсах. Я же хочу выделить для тебя следующую основную мысль. В экспериментальных исследованиях Вюрцбургской школы на первый план выступила активность сознания, его процессуальность. Кюль-пе не раз повторяет, что в его школе “заговорили на языке жизни”, то есть попытались посмотреть на сознание не через призму абстрактных его “элементов”, а ухватить его процессуальную, действенную сторону, — в частности, понять мышление как акты различного типа: понимание, суждение, установление отношений, схватывание общего смысла… И все это изучалось в этой школе путем метода все той же интроспекции, но интроспекции определенного типа, названной “методом систематической интроспекции”, которая была направлена на выделение и изучение отдельных фаз процесса мышления.

228 Диалог 5. Познай самого себя

С: А ты говорил, что методом интроспекции ничего не получишь, кроме элементарных вещей!

А.: Это, кстати, ты говорил, а не я.

С: Догадываюсь, что за изменением характера интроспективного изучения сознания в конкретных исследованиях Вюрцбургской школы лежит иная точка зрения на сознание и методы его изучения. Брентано против Вундта:

альтернативная программа построения психологии как самостоятельной науки. Функционализм и структурализм

А.: Ты зришь в самый корень. Действительно, эти исследования прямо вытекают из программы построения психологии как самостоятельной науки, которая была — в качестве альтернативы Вундтовской — предложена австрийским философом, в прошлом священником, Францем Брентано. Его труд “Психология с эмпирической точки зрения”, в котором изложена эта программа, вышел в 1874 году. С: Брентано вводит какое-то свое понятие сознания?

А.: Его понимание сознания восходит к Аристотелю, который в свое время дал, как мы с тобой говорили, “функциональное определение” души: душа есть совокупность наиболее существенных функций живого тела. Для Брентано душа была субстанциональным носителем психических процессов, или актов, но он призывал изучать не ее, а эти акты, причем так же интроспективно. Но посмотри, в чем различие понимания сознания и методов его изучения у Вундта и у Брентано.

Вундт говорил о сознании как “совокупности сознаваемых нами состояний”, то есть явлений, содержаний, которые как на сцене сменяют друг друга; Брентано же считал, что то, что Вундт называет состояниями сознания, вовсе не являются таковыми. Содержания ощущений, восприятий и тому подобное принадлежат внешнему миру, тогда как то, благодаря чему эти содержания появляются в сознании, а именно — акты представления, суждения, чувствования — это, несомненно, акты психические. С: Признаюсь тебе, я мало что понял.

А.: Поясню эти общие рассуждения конкретным примером. Допустим, ты как исследователь-психолог даешь интроспективный отчет: “Я вижу зеленое”. Что здесь собственно психическое? По Вундту, психолог должен изучать ощущение “зеленого”, по Брентано, — сам акт видения, восприятия (“вижу”). При этом различались взгляды Вундта и Брентано на методы исследования сознания: Вундт в своей лаборатории культивировал метод типа “аналитической интроспекции”, Брентано считал необходимым изучать сознание как единство всех духовных актов методом так называемого “внутреннего восприятия”, то есть непредвзятого и “непосредственного” восприятия всего того, что совершается в сознании. Вундт стоял за эксперимент, Брентано отрицал возможность такового в психологии. Эти идеи Брентано получили свое развитие в разных психологических школах. Вюрцбургская школа взяла у него идею активности сознания, понимания психических функций как актов, направленных на внешний мир, но пыталась в отличие от Брентано изучать эти функции экспериментально. В целом Вюрцбургская школа входила в состав заметного течения в психологии, которое и шло от Брентано, течения, альтернативного структурализму, — функционализма. Среди функционалистов были не только австрийцы и немцы, но и американские психологи. Вильям Джемс, о котором мы сегодня говорили, считается даже родоначальником американского функционализма (См. [19, с. 322]). Но это уже тонкости, я же просто хотел, чтобы ты уже сейчас, встречая в литературе слова “структурализм” и “функционализм”, представлял себе, что это такое.

Итак, пользуясь своим вариантом интроспекции, Вюрцбургская школа смогла получить интересные результаты относительно особенностей мышления, например, таких, как его целенаправленность, целесообразность и безобразность. С: А другие варианты? Ты говорил о нескольких.

Метод “феноменологического самонаблюдения” в гештальтпсихологии А.: Верно. Был еще и третий вариант метода интроспекции, который был назван методом феноменологического самонаблюдения. Этот метод использовался в психологической школе, которая называлась гештальтпсихологией. О ней

230 Диалог 5. Познай самого себя

у нас речь впереди. Гештальтпсихологи с особой силой протестовали против “лабораторного человека” Титченера. Послушаем одного из основателей гештальтпсихологии, немецкого исследователя Курта Коффку.

К. Коффка: Главным слабым местом экспериментальной психологии была ее оторванность от жизни. Чем более работали психологи-эксперименталисты, тем менее пригодными оказывались результаты их работы для разрешения ряда задач… Историка и филолога, педагога и психопатолога беспрестанно одолевали психологические проблемы, которыми пренебрегала или, как казалось, с которыми не в состоянии была справиться экспериментальная психология… Может показаться, как будто бы самонаблюдение и было причиной неудачи [20, с. 123-124].

А.: Обрати внимание, Коффка не считает, что причиной неудачи титченеровских исследований было самонаблюдение как таковое. Он критикует лишь способ такого самонаблюдения. Коффка предлагает новый вариант самонаблюдения, истоки которого следует искать опять-таки у Брентано, в его идее “внутреннего восприятия”. К. Коффка: Вместо описания данного целого при помощи перечисления элементов, на которые оно может быть разделено анализом, мы придерживаемся взгляда, что целое должно рассматриваться именно как целое в его специфическом характере, и что его части — ибо целое почти всегда содержит части, — не являются отдельными частями конгломерата, а истинными органическими членами, то есть что ряд свойств этих частей принадлежит им лишь постольку, поскольку они являются частями данного целого [20, с. 128-129]. А.: Таким образом, психолог должен встать в позицию “наивного наблюдателя” и описывать возникающие у него впечатления без специального (искусственного) членения их на отдельные элементы, которые могут быть выделены только в абстракции, а реально их свойства определяются законами целого, в которое они входят. Вот тебе классический пример. Что ты видишь на рисунке (рис. 3)?

С: Отчетливо вижу белый треугольник на фоне другого треугольника и трех черных кружочков… Постой, но ведь никаких линий, образующих белый треугольник, тут нет, а впечатление треугольника все-таки возникает…

А.: Гештальтпсихологи и попытались вскрыть закономерности такого целостного восприятия, руководствуясь пози­

Значение самонаблюдения в психологии 245

цией “наивного наблюдателя”: описывать то, что есть на самом деле. Пользуясь этим методом, они получили много интересных результатов, которые вошли в золотой фонд психологической науки.
Рис. 3. Классический пример зрительной иллюзии

С: Выходит, что самонаблюдение — не такой уж ненаучный метод?

Значение самонаблюдения в психологии

А.: Я тебе более того скажу: без самонаблюдения иногда вообще невозможно получить

некоторые психологические данные. Читал ли ты, как я тебе советовал, “Исповедь”

Августина?

С: Честно говоря, нет.

А.: Жаль. Тогда бы ты понял, что только благодаря само1 наблюдению возможны такие описания диалектики души, как у Августина. Вот как описывает Августин, как боролись в нем желание служить Богу и греховные земные вожделения и как эта борьба отдаляла окончательное решение им данной проблемы.

А. Августин: Я говорил сам себе в глубины души моей: “Вот конец, вот-вот предел моим страданиям; и я должен, наконец, совершенно обратиться к Тебе, Боже мой!” И с этими словами я был уже на пути к Тебе. Я видел себя почти у пристани своей цели, и хотя не достигал еще ее, но и не возвращался уже вспять, а с новыми силами стремился вперед; еще немного — ия там. Но увы! Я еще остановился на…

232

Диалог 5. Познай самого себя

пороге истинной жизни, не решаясь умертвить в себе все то, что составляет истинную смерть… Меня останавливали крайнее сумасбродство и крайняя суетность — эти старинные подруги мои; они не переставали действовать более всего на бренную и немощную плоть мою и нашептывать мне подобные следующие любезности: “И ты нас покидаешь! И с этой минуты мы должны расстаться с тобой навеки! И с этой поры тебе нельзя уже будет наслаждаться такими-то и такими-то благами, и навсегда!” И что же они рисовали моему воображению под этими словами “такими-то и такими-то благами”, какие предметы и в каких образах пробуждали они в моей душе, Боже мой? О, да изгладит воспоминания о них милосердие Твое из души раба Твоего и да избавит меня от них! Как они мерзки, как отвратительны! Я не внимал уже им и наполовину того, как я слушался их прежде; они потеряли уже надо мною силу свою. Не смея явно выступать против меня, они только перешептывались позади меня и как бы из-за угла негодовали на меня, и, видя меня, отвергающего их, они как бы украдкой издевались надо мною, чтобы заставить меня хоть оглянуться на них [21, с. 227-228].

А.: Послушай же еще: “Какое тяжелое настроение, что-то давит на душу. Порой безумно хочется в кого-нибудь, как это говорится, влюбиться, так хочется ласки. Такие глупые мечты. Залитая луной комната, я сижу у него на коленях, прижавшись к его груди головой, его рука ласково скользит по моим волосам, так хорошо чувствовать его нежного, чуткого около себя, но все это мечты и гонит их суровая жизнь прочь, — ты одна, одна…” С: Что это?

А.: Слушай дальше. “Я живу в мире поэтических грез и чудных мгновений. Почему я так безумно люблю театр? Потому, что театр помогает мне найти красивое в жизни… Какое прекрасное время этот переход из девочки в женщину. Но этот переход очень опасен, в этот период нужна особенная любовь со стороны родных, нужно иметь разумный труд и здоровый отдых. В этот период душу охватывает смутное желание, какое-то брожение. Тут нет ничего определенного, просто нарастание силы. Но нужно помнить, что силы еще не сформировались. В этот период девушке совсем не хочется половой жизни; повторяю — она еще не сформировалась, а смутные желания можно утолить лаской матери, хорошими подругами, разумными развлечениями…”

Значение самонаблюдения в психологии 233

С: Что же это все-таки?

А.: Это дневник одной 15-летней девочки, которая писала его в 20-х годах XX века, девочки, живущей трудной жизнью: с родителями она не нашла общего языка, близких подруг у нее не было, к тому же человек, которому она отдалась телом и душой, перестал с ней встречаться… Она все это очень остро переживает и придумывает себе воображаемого друга Сандро, с которым ведет разговоры на страницах своего дневника: “Милый дневничок, я думаю вести переписку с Сандро. Какой же это Сандро? В реальности его нет, но он мой идеал, и тот мужчина, которого я полюблю, будет читать эти письма потому, что они к нему будут относиться. Мой Сандро, я ищу тебя; вот иду по улице — как будто ты, твои милые черты, но вгляжусь, нет, не ты, и печально мне становится; когда ты придешь? Мне надо уроки делать, а я пишу тебе. Сегодня мне что-то не по себе, если бы ты был, на твоей груди я бы забыла все сомненья и тревоги и была бы бодрой, бодрой, но тебя нет, я одна”… С: Это твоя бабушка?

А.: Нет, это психологический материал, который использовался одним нашим отечественным психологом, Моисеем Матвеевичем Рубинштейном, для книги по психологии юности (См. [22, с. 200-242]). Имя это практически забыто в нашей психологии, а ведь его исследование очень интересно именно тем, что он использовал дневниковые записи, то есть фактически описания молодыми людьми своих внутренних состояний, переживаний и тому подобное. Очень трудно было бы составить портрет юности без этих самонаблюдений и самоописаний. Но это еще не все. Самонаблюдение используется как особый прием в разных психотерапевтических практиках, например в практике той же гештальт-терапии. Вот, к примеру, один из таких приемов: руководитель психотерапевтической группы дает задание членам группы закрыть глаза и сконцентрироваться на внутренней зоне. Свое осознание внутренней зоны члены группы начинают словами: “Сейчас я осознаю…” — и заканчивают сообщением об ощущениях, возникающих в коже, суставах, мышцах, желудке (См. [23, с. 153]).

С: Я уже ничего не понимаю. То ты был, насколько я помню, против интроспекции, а теперь что, за нее?

234

Диалог 5. Познай самого себя Различение метода интроспекции и самонаблюдения.

Переживание” и научное познание в психологии



А.: Я тебе уже сказал: давай разведем метод интроспекции как основное или даже единственное орудие познания психики и простое самонаблюдение, которое сопровождает нас на протяжении всей нашей жизни и не претендует на то, чтобы быть исключительным средством познания самого себя. Давай еще раз вспомним основные постулаты интроспекци-онистов. Сознание есть совокупность сознаваемых мною состояний, которые переживаются мною и только мною; они есть мои субъективные переживания. Поэтому их я могу непосредственно познавать с помощью интроспекции как особого “внутреннего зрения”. За всем этим стояла некая гносеологическая установка, которую мы теперь можем выразить яснее, чем прежде. Помогут нам в этом Лев Семенович Выготский и еще один наш замечательный психолог Борис Михайлович Теплов.

Л.С. Выготский: Прав Павлов, когда говорит, что можно жить субъективными явлениями, но нельзя их изучать. Ни одна наука невозможна иначе, чем при разделении непосредственного переживания от знания; удивительное дело — только психолог-интроспекционист думает, что переживание и знание совпадают. Если бы сущность и форма проявления вещей непосредственно совпадали, говорит Маркс, была бы излишней всякая наука… Если в психологии явление и бытие — одно и то же, то каждый естъученый-психолог и наука невозможна, возможна только регистрация. Но очевидно, одно дело жить, переживать, и другое — изучать, как говорит Павлов [24, с. 413].

Б.М. Теплов: От того, что человека посадят в лабораторию, дадут ему инструкцию и будут записывать его показания, острота и глубина его внутреннего зрения не изменится. Психолог, ставящий интроспективный эксперимент с целью узнать механизм процесса мышления или запоминания, подобен физику, который посадил бы человека в специальную комнату и дал ему инструкцию с величайшим вниманием рассмотреть атомное строение тела. Никакой планомерный подбор тел, … никакая тренировка наблюдателей не сделают этого действия менее нелепым. Простым глазом нельзя уви­деть атомное строение тела. Простым внутренним глазом нельзя увидеть механизм психических процессов. Всякие попытки в этом направлении — потеря времени. К познанию самих психических процессов можно подойти только опосредствованно, путем объективного исследования. Всякая наука есть опосредствованное познание [25, с. 294-295]. А.: Интроспекционисты же пытались “непосредственно” увидеть законы психической жизни. Но даже сам человек, способный наблюдать себя, делает выводы о своих психических особенностях на основании не “внутреннего их восприятия”, а такого же опосредствованного познания.

Б.М. Теплов: Наиболее важные знания о себе человек получает опосредствованно, т.е. теми же принципиально способами, которые доступны и другим людям. Путем интроспекции нельзя установить запасы своей памяти, нельзя узнать, что я помню и знаю… Чтобы узнать, запомнил ли человек данное содержание или нет, надо испытать, воспроизводится ли это содержание при тех стимулах, при тех воздействиях, которые — насколько можно предполагать — связаны у данного человека с интересующим нас содержанием… Интроспекция не является средством определения собственных знаний. Совсем очевидно, что она не является средством определять собственные умения и навыки. Единственный путь для этого — попробовать сделать, т.е. путь опосредствованный, объективный. Внутреннее восприятие тут ничем не поможет. Если человек иногда (но далеко не всегда!) лучше, чем другие, знает, что он умеет, то только потому, что он чаще имел случай испробовать себя, а не потому, что у него имеется какое-то особое орудие для познания собственных умений [25, с. 298-299].

А.: Вспомни один эпизод из романа Льва Толстого “Война и мир”. Речь идет о переживаниях молодого Николая Ростова перед первым в его жизни боем: он боится, что окажется трусом. Вот как описывает его переживания Лев Толстой.

Л. Толстой: Он стоял и оглядывался, как вдруг затрещало по мосту будто рассыпанные орехи, и один из гусар, ближе всех бывший от него, со стоном упал на перилы… Опять закричал кто-то: “Носилки!” Гусара подхватили четыре человека и стали поднимать. — Оооо!… Бросьте, ради Христа, — закричал раненый; но его все-таки подняли и положили.

236

Диалог 5. Познай самого себя

Николай Ростов отвернулся и, как будто отыскивая чего-то, стал смотреть на даль, на воду Дуная, на небо, на солнце. Как хорошо показалось небо, как голубо, спокойно и глубоко! Как ярко и торжественно опускающееся солнце! Как ласково-глянцевито блестела вода в далеком Дунае! И еще лучше были далекие, голубеющие за Дунаем горы, монастырь, таинственные ущелья, залитые до макуш туманом сосновые леса … там тихо, счастливо… “Ничего, ничего бы я не желал, ничего бы не желал, ежели бы я только был там, — думал Ростов. — Во мне одном и в этом солнце так много счастия, а тут… стоны, страдания, страх и эта неясность, эта поспешность… Вот опять кричат что-то, и опять все побежали куда-то назад, я и побегу с ними, и вот она, вот она, смерть, надо мной, вокруг меня… Мгновение — ия никогда уже не увижу этого солнца, этой воды, этого ущелья”…

В эту минуту солнце стало скрываться за тучами; впереди Ростова показались другие носилки. И страх смерти и носилок, и любовь к солнцу и жизни — все слилось в одно болезненно-тревожное впечатление.

Господи Боже! Тот, Кто там в этом небе, спаси и защити меня!” — прошептал про себя Ростов…

Что, брат, понюхал пороху?… — прокричал ему над ухом голос Васьки Денисова. “Все кончилось; но я трус, да, я трус”, подумал Ростов и, тяжело вздыхая, взял из рук коновода своего отставившего ногу Грачика и стал садиться…

Однако, кажется, никто не заметил”, думал про себя Ростов. И действительно, никто ничего не заметил, потому что каждому было знакомо то чувство, которое испытал в первый раз необстреленныйюнкер [26, с. 180-181].



А.: Таким образом, познать себя Ростов смог не путем тщательной интроспекции, а лишь после реального “опробования” себя в деле, после реального участия в бою. С: Я могу со своей стороны вспомнить случаи, когда как раз другие лучше понимали человека, чем он сам; иногда человек приходит к осознанию какого-то своего недостатка лишь после того, как на него указали другие.

А.: По этому поводу я тоже прочел у Августина одну интересную историю, которая случилась с его матерью.

А. Августин: Дело было так. Когда родители ее, по обычаю, посылали ее, как девушку скромную и трезвую, в погреб за вином, то она, налив его из бочки в сосуд, прежде

чем выливала из сосуда в бутылку, сама отведывала этого напитка понемногу, не имея к нему от природы расположенности. Она делала это не по пристрастию к пьянству, а по увлечению молодости, которая в свою пору вообще бывает более или менее разгульна и требует в этом возрасте от старших сдержки и обуздания. Но так как к этому немногому ежедневно подбавлялось понемногу …,то мать моя нажила, наконец, такую привычку, что стала выпивать вина по целым стаканам… И что могло помочь этой тайной болезни греха, если бы не подоспела Твоя, Господи, бодрствующая над нами и врачующая нас сила? Отец и мать и воспитатели моей матери не знали ее проступков, как будто бы находились вдали… Что же сделал Ты, Боже мой, для ней?… Не Ты ли изрек из уст другого лица укорительное слово как некий острый, но спасительный нож, и одним ударом рассек этот гнойный нарыв, излечил и самую рану? Так! Когда служанка, ходившая с нею обыкновенно в погреб, вступила со своею молодою госпожою в спор, как это случается наедине, то, упрекнув ее в том пороке, она с наглою язвительностью назвала свою госпожу пьяницею… Затронутая этим горьким оскорблением, мать моя сознала свой порок, почувствовала к нему отвращение и, осудив этот грех сама в себг, тотчас отвергла его. Так друзья ласкательствами своими часто вредят нам, напротив того, враги злобным коварством своим иногда бывают для нас спасительны [21,с. 250-252].

А.: Ну, как ты теперь думаешь: надо ли вообще отказаться от самонаблюдения?

С: Нет, я теперь ученый. От самонаблюдения вообще отказываться не надо, как это сделали

бихевиористы, о которых ты говорил. Самонаблюдение — важный источник сведений о

психической жизни, но это вовсе не путь прямого усмотрения истины; эти сведения еще

требуют своего истолкования, и, как правило, человека можно понять лучше именно “со

стороны”.

А.: Обрати внимание, успехов достигали те психологи, которые использовали позицию “наивного наблюдателя”, то есть фактически требовали от испытуемых самоотчета о переживаниях без интроспективного “усмотрения” законов этих переживаний, а уж задачей экспериментатора была интерпретация подобного “сырого материала”. В этом случае они как бы стояли на противоположной интроспекционизму позиции: явления и сущность в психологии не совпадают —

238

Диалог 5. Познай самого себя

непосредственно” законов сознания усмотреть нельзя. Эта позиция — позиция объективного познания сознания, которое всегда опосредствованно, как мы говорили. Резюмируем сказанное о двух противоположных позициях в изучении сознания словами Выготского.



Л.С. Выготский: Одно из двух: или в интроспекции нам непосредственно дана психика — и тогда мы с Гуссерлем; или в ней надо различать субъект и объект, бытие и мышление — и тогда мы с Фейербахом. Но что это значит? Значит, моя радость и мое интроспективное постижение этой радости — разные вещи [24, с. 411].

А.: Здесь имена философа-идеалиста Эдмунда Гуссерля и материалиста Людвига Фейербаха служат Выготскому для обозначения противоположных линий изучения сознания. Одну из них мы сегодня рассмотрели. Другая же — линия объективного изучения сознания — довольно сложна для понимания и мы будем обсуждать ее не раз. Литература

1. Челпанов Г.И. Учебник психологии: Для гимназий и самообразования. Харьков, 1918.

2. ОгневА.И. Л.М. Лопатин. Пг., 1922.

3. Философский сборник: Льву Михайловичу Лопатину к 30-летию научно-педагогической деятельности. От Московского психологического общества. 1881-1911. М., 1912.

4. Бердяев НА. Философская истина и интеллигентская правда // Вехи. Интеллигенция в России. М., 1991. С. 24-42.

5. ЛопатинЛ.М. Психология: Лекции. М., 1899-1900.

6. Челпанов Г.И. Мозг и душа: Критика материализма и очерк современных учений о душе. М., 1918.

7. ВундтВ. Очеркпсихологии. СПб., 1897.

8. Вундт В. Сознание и внимание // Хрестоматия по вниманию. М., 1976. С. 8-24.

9. Маудсли[Модели]Г. Физиологияипатологиядуши. СПб., 1871.
11. Титченер Э.Б. Учебник психологии. В2тт. М., 1914. Т. 2.

12. Титченер Э.Б. Учебник психологии. В2тт. М., 1914. Т. 1.

13. ДжемсВ. Научные основы психологии. СПб., 1902.

14. КоулМ., СкрибнерС. Культураимышление. М., 1977.

15. ВведенскийА.И. Психология без всякой метафизики. Пг., 1917.

16. КавелинК.Д. Задачипсихологии. СПб., 1872.

17. Сеченов ИМ. Кому и как разрабатывать психологию // И.М. Сеченов. Элементы мысли. М.; Л., 1943. С. 7-74.

14. Пуанкаре А. Математическое творчество // Хрестоматия по общей психологии: Психологиямышления. М., 1981. С. 356-365.

15. Кюлъпе О. Психология мышления // Там же. С. 21-27.

16. ЯрошевскийМ.Г. Историяпсихологии. М., 1985.

17. Коффка К. Самонаблюдение и метод психологии // Психологическая хрестоматия // Под ред. К.Н. Корнилова. М.; Л., 1927. С. 123-132.

18. АвгустинА. Исповедь // Творения Блаженного Августина, Епископа Иппонийского. В 8 тт. Киев, 1880. Т. 1.

19. РубинштейнМ.М. Юность по дневникам и автобиографическим записям. М., 1928.

20. РудестамК. Групповаяпсихотерапия. М., 1990.

21. Выготский Л.С. Исторический смысл психологического кризиса //Л.С. Выготский. Собр. соч. вбтт. М., 1982. Т. 1. С. 291-436.
26. Теплое Б.М. Об объективном методе в психологии // Б.М. Теплов. Избранные труды. В 2 тт. М., 1985. Т. 2. С. 281-309.

27. ТолстойЛ.И. Поли. собр. соч. М.; Л., 1937. Т. 9.

Диалог 6. ЧТО МОЖЕТ НАБЛЮДАТЬ ПСИХОЛОГ? КОНЕЧНО, ПОВЕДЕНИЕ (О различных вариантах “объективного подхода” в психологии) С: Чем мы сегодня займемся?

А.: Продолжим разговор о критике интроспективной психологии, которая исходила от направлений и школ, называвшихся “объективной психологией”. С: А-а, ты имеешь в виду бихевиоризм, о котором говорил в прошлый раз? А.: Не только. Под объективной психологией понимается целый ряд школ и психологических идей отдельных авторов, которые хотели сделать психологию по-настоящему объективной наукой. Все они выступали за необходимость объективного, а не субъективного интроспективного, метода исследования, однако расходились в том, что именно следует изучать этим объективным методом. Даив понимании самой объективности тоже наблюдались значительные различия… С: Я ничего не понял.

А: Давай начнем с первых попыток внедрения в психологию объективного подхода и

обратимся к отечественному ученому Ивану Михайловичу Сеченову…

С: Опять, небось, сплошная физиология! Какое отношение имеет Сеченов к психологии?

А.: Самое прямое. Одновременно с Вундтом и Брентано, а может быть, даже чуть раньше их,

Сеченов выдвигает свою собственную программу построения психологии как

самостоятельной науки…

С: Какую же?

Творческий путь И.М. Сеченова — родоначальника объективного подхода в психологии А.: Прежде чем говорить о ней, хочу немного рассказать о нем самом. Сеченов был самым младшим ребенком из де-

вяти детей мелкопоместного дворянина и крестьянки. В своих “Автобиографических записках” Сеченов отмечал атмосферу спокойного счастья, которая царила в семье, где все прекрасно понимали силу образования и стремились дать его детям несмотря ни на что. Первое свое образование Сеченов получил в деревне, где он жил до 14 лет… С: Неужели в деревне можно получить “образование”? А.: Не сравнивай ту деревню с современной.

И.М. Сеченов: Обстоятельство это имело очень важное значение для моей будущности — из всех братьев я один выучился в детстве иностранным языкам. Дело в том, что родители не считали нужным обучать дома мальчиков, полагая, что они научатся языкам в школе, а для девочек считали такое обучение необходимым. С этой целью в доме нашем, за год до смерти отца, появилась ради сестер смолянка Вильгельмина Константиновна Штром, знавшая французский и немецкий языки; и меня, уже кстати, в придачу сестрам, отдали ей на руки… Вильгельмина Константиновна оказала мне истинное благодеяние, научив меня обоим языкам настолько, что я не забыл их за время пребывания в инженерном училище (где обучение языкам было неважно) и мог пользоваться этими знаниями во время студенчества И, с. 11-13].

А.: Потом это владение языками облегчило обучение Сеченова в лабораториях Германии и Франции у знаменитейших физиологов XIX столетия. Кстати, Сеченов отмечал, что “незнание языков у большинства наших студентов представляет большое зло” и “пора положить этому конец, изменив способы обучения языкам”. С: Я смотрю, с тех пор практически ничего не изменилось…

А.: Итак, сначала Сеченов поступает в военно-инженерное училище, поскольку при поступлении туда требовалась самая низкая плата за обучение да давали какое-то казенное обмундирование. Но там Сеченов недоучился год, поскольку однажды на исповеди признался в том, что написал анонимное письмо начальнику училища, в котором осуждал фискальство в училище. Тайна исповеди открылась для начальства, и Сеченова, в том числе и за другие его дисциплинарные “проступки”, не перевели в выпускной класс, к его счастью, как он потом сам говорил… Перед окончательным отчислением из училища Сеченов побывал в Киеве в качестве пра-

242 Диалог 6. Что может наблюдать психолог? Конечно, поведение

порщика саперного батальона, и одна из местных дам, о которой у Сеченова нашлось немало теплых слов в его “Записках”, сориентировала его на поступление в Московский университет, на медицинский факультет. И в 1850 году Сеченов становится сначала вольнослушателем, затем студентом университета. И здесь он обнаруживает колоссальную работоспособность и жажду новых знаний, которая так поражала его современников — ине только их. Он изучил латынь меньше чем за год настолько, что читал Овидия в подлиннике (позже он выучит и английский); посещал все лекции и практические занятия (кстати, в отличие от других студентов), занимался дополнительно в анатомическом театре по вечерам, что было и вовсе необязательно… Однако вскоре учеба и на медицинском факультете не удовлетворяет его…

И.М. Сеченов: На первых двух курсах я учился очень прилежно и вел трезвую во всех отношениях жизнь, а с переходом на 3-й курс свихнулся в самом начале года и от медицины, и от трезвого образа жизни [1, с. 85]. С: Ага, значит, и великие оступаются? А.: И вовсе не потому, о чем ты думаешь.

И.М. Сеченов: Виной моей измены медицине было то, что я не нашел в ней, чего ожидал, — вместо теорий голый эмпиризм.

Первым толчком к этому послужили лекции по частной патологии и терапии профессора Николая Силыча Топорова — лекции по предмету, казавшемуся мне самым главным. Он рекомендовал нам французский учебник Гризолля и на своих лекциях очень часто цитировал его… Купив эту книгу, начинавшуюся, сколько помню, описанием горячечных болезней, читаю …и изумляюсь — в книге нет ничего, кроме перечисления причин заболевания, симптомов болезни, ее исходов и способов лечения, а о том, как из причины развивается болезнь, в чем ее сущность и почему в болезни помогает то или другое лекарство, ни слова… Нужно, впрочем, отдать справедливость лекциям Николая Силыча: для тех, кто не ожидал от него, как я, теории болезней, они могли быть даже поучительны, потому что, будучи большим практиком, он много говорил о виденных им интересных случаях [1, с. 85-86]. С: Опять в мой огород камешек. Великий ученый не может ограничиться набором эмпирических фактов — ему теории нужны…

А.: Не обижайся. Ведь есть два рода деятельности психологов. Одни больше занимаются исследовательской деятельностью, и тогда мы условно называем их психологами-исследователями; другие больше занимаются практической работой (психодиагностикой, психотерапией и так далее), и тогда мы условно говорим о них как о психологах-практиках. С: Почему “условно”?

А.: Поскольку иногда в особых случаях исследователь и практик соединяются в одном лице. Таковыми были, например, Выготский и Лурия… Но Сеченов, действительно, тяготел больше к исследовательской работе, причем не медика даже, а физиолога. И эта неудовлетворенность преподаванием медицинских дисциплин сыграла с ним интересную шутку, благодаря ей Сеченов вошел не только в историю физиологии, ноив историю психологии: он начинает ходить на лекции для студентов других факультетов, посещает лекции по истории и психологии. И вот что интересно. Сеченов был, что называется, “махровым идеалистом” в самом начале своего психологического пути. От одного приятеля Сеченов узнал о существовании немецкого психолога-идеалиста Бенеке… И.М. Сеченов: Я купил два сочинения Бенеке …и… погрузился по уши в философские вопросы… Начитавшись Бенеке, где вся картина психической жизни выводилась из первичных сил души, и не зная отпора этой крайности со стороны физиологии, явившегося для меня лишь много позднее, я не мог не сделаться крайним идеалистом и оставался таковым вплоть до выхода из университета. Это я помню по следующему случаю. Будучи на 5-м курсе, я получил раз от проф. Пикулина (он был женат на сестре СП. Боткина и знал обо мне, конечно, от последнего) приглашение к нему на вечер, где между гостями был проф. Мин и тогдашний издатель “Московских ведомостей” Евгений Корш… На этом вечере велись жаркие психологические споры. Мин был последователем энциклопедистов и доходил до того, что считал психику родящейся из головного мозга таким же образом, как желчь родится из печени, а Евгений Корш и я были защитниками идеализма [1, с. 89-90]. А.: Я думаю, что именно это прохождение через ряд гуманитарных наук и глубокое знание идеалистических учений как раз и помогло впоследствии Сеченову избежать той вульгаризации в понимании психической деятельности, ко-

244 Диалог б. Что может наблюдать психолог? Конечно, поведение

торой, увы, не избежали его последователи и представители других “объективных” течений в психологии…

Окончив 5-й курс и получив диплом доктора, Сеченов уезжает на несколько лет учиться за границу. Трудно даже перечислить всех крупных физиологов, у которых он учился. Это были немецкий физиолог Иоганн Мюллер, вошедший в психологию “теорией специфических энергий органов чувств”, тогда еще молодой Эмиль Дюбуа-Реймон, считавший, что проблема возникновения психического никогда не будет решена, знаменитый Герман Гельмгольц, измеривший скорость нервного импульса. Учился Сеченов и у австрийского физиолога Карла Людвига в Вене, явившись к нему однажды без всяких рекомендаций. Исследования Сеченова, выполненные в то время, печатались в немецких журналах и принесли ему определенную известность. Но всемирную славу принесли ему казавшиеся вначале скромными физиологические исследования в лаборатории знаменитого французского физиолога Клода Бернара, автора учения о гомеостазисе. Эти исследования Сеченов описал в работе “Рефлексы головного мозга”, получившей буквально скандальную известность в России. С: А что такое?

Рефлексы головного мозга” Сеченова и проблема физиологических механизмов произвольного поведения



А.: О, это целая история. Вот что писал один современник Сеченова: “Осенью 1863 г. появились в “Медицинском вестнике” “Рефлексы головного мозга” (они в 1866 г. вышли отдельной книгой)… Не одна молодежь, но и люди более зрелых поколений прочли “Рефлексы” с самым серьезным вниманием; номер “Медицинского вестника” переходил из рук в руки, его тщательно разыскивали и платили большие деньги. Имя И.М. Сеченова, доселе известное лишь в тесном кругу ученых, сразу пронеслось по всей России. Когда через 3 года я очутился в Сибири и прожил в ней с лишком восемь лет, мне даже и там пришлось встретить людей, не только с большой вдумчивостью прочитавших “Рефлексы”, но и усвоивших те идеи, к которым они логически приводили… Не обходилось и без комических проявлений, указывавших, од­нако, на широкую популярность “Рефлексов”; так, в Енисейске одна купчиха любила повторять: “Наш ученый профессор Сеченов говорит, что души нет, а есть рефлексы” (Цит. по [2, с. 14-15]).

С: Что-то напоминает об ажиотаже вокруг работ Ламет-ри… А.: Ты прав, работы Сеченова, как и Ламетри, тоже называли “богохульными”. Х.С. Коштоянц: 4 апреля 1866 г. в Петербургский цензурный комитет было представлено напечатанное в виде отдельной книги первое издание “Рефлексов головного мозга”, отпечатанное в количестве 3000 экземпляров, без предварительной цензуры, 7 апреля Совет главного управления по делам печати вынес постановление о наложении ареста на книгу, а 9 июня 1866 г. было возбуждено судебное преследование против автора книги… Возбуждая судебное преследование против Сеченова, Петербургский цензурный комитет сообщил прокурору окружного суда ряд мотивов обвинения и среди них следующие: “Сочинение Сеченова объясняет психическую деятельность головного мозга. Она сводится к одному мышечному движению, имеющему своим начальным источником всегда внешнее, материальное действие. Таким образом, все акты психической жизни человека объясняются чисто механическим образом… Эта материалистическая теория, приводящая человека, даже самого возвышенного, в состояние простой машины, лишенной всякого самосознания и свободной воли, действующее фаталистически, ниспровергает все понятия о нравственных обязанностях, о вменяемости преступлений, отнимает у наших поступков всякую заслугу и всякую ответственность; разрушая моральные основы общества в земной жизни, тем самым уничтожает религиозный догмат жизни будущей; она не согласна ни с христианским, ни с уголовно-юридическим воззрением и ведет положительно к развращению нравов. И поэтому … книга Сеченова … подлежит судебному преследованию и уничтожению как крайне опасная по своему влиянию на людей, не имеющих твердо установленных убеждений”. В обвинении приводится и тот мотив, что книга стоит дешево (80 коп.) и что это указывает на намерение автора “сделать свою теорию наиболее доступной для публики” [2, с. 15-16].

С: То, что любая материалистическая работа в чем-то подрывает религиозные догматы, мне более или менее по-

246 Диалог 6. Что может наблюдать психолог? Конечно, поведение

нятно. Настораживает другое: Сеченов действительно сводил всю психику к физиологии, то есть к рефлексам?

А.: Вот что значит изучать чьи-то идеи не по первоисточнику: действует механизм “испорченного телефона”. Давай же обратимся к самой работе Сеченова, чтобы понять его позицию.

В ней описывается, прежде всего, открытое Сеченовым явление “центрального торможения”. До того было известно всего два-три случая тормозящего влияния нервов на функционирование органов. В 1845 году немецкий физиолог Ве-бер открыл тормозящее влияние раздражаемого блуждающего нерва на частоту сердечных сокращений, да чуть позже немецкий же ученый Пфлюгер открыл подобное действие одного из черепных нервов на движение кишок. Сеченов же обнаружил, что раздражение некоторых центров в головном мозгу (он использовал химическое раздражение поверхности мозга лягушки поваренной солью) оказывает тормозящее влияние на деятельность спинного мозга, задерживая, например, движения конечностей. Этим, казалось бы, сугубо физиологическим открытиям Сеченов придал “широкий жизненный смысл” [3, с. 277]. Сеченов увидел в данном явлении материальный механизм произвольного (волевого) поведения, которое объяснялось ранее и в современной ему психологии исключительно из принципа свободной воли. Если элементарные психические процессы еще рассматривались в парадигме детерминистского способа объяснения, то уж произвольные действия считались как бы выпадавшими из всеобщей детерминистской связи. Эту позицию, как бы вытекавшую из “здравого смысла”, хорошо выразил однажды Лев Толстой: “Вы говорите, я не свободен. А я поднял и опустил руку. Всякий понимает, что этот нелогический ответ есть неопровержимое доказательство свободы” [4, с. 331]. Сеченов впервые сказал, что и кажущиеся свободными — в смысле ни от чего не зависящими, кроме свободного волеизъявления человека, — акты подчиняются определенным объективным законам. Так что всеобщий принцип детерминизма (всеобщий, конечно, для материалистической философии) торжествует и здесь. С: Значит, опять выведение механизма работы сознания из работы мозга? А.: Ты хочешь сказать, что Сеченов свел всю психическую деятельность к физиологической работе мозга?

Смысл понимания психической деятельности как рефлекторной 247 С: А разве не так?

А.: Что ты называешь физиологической деятельностью мозга?

С: Ну, все эти рефлексы.

А.: А что такое рефлекс?

С: Физиологическое явление.

А: Оно такое же физиологическое, как и психологическое. Это в нашем обыденном языке оно стало отождествляться с сугубо физиологическими явлениями. Но ведь слово “рефлекс” означает “отражение”, отражение каких-то условий, прежде всего внешнего мира, которые организм учитывает в своих реакциях на них. Да, действительно, Сеченов проводит аналогию психической деятельности с элементарными рефлексами типа безусловных рефлексов чихания или глотания… С: Иты хочешь сказать, что это правильно?

А.: Ты не дослушал до конца. Аналогия, кстати, еще не означает отождествление. К тому же, чтобы ее понять, надо основательно поработать с текстами.

Попробуем это сделать. Итак, рефлекс — это всегда процесс, происходящий, кстати, в реальном пространстве и времени, процесс отражения каких-то свойств внешнего мира. Под этим же углом зрения мы можем взглянуть и на психическую деятельность, что и делает Сеченов в “Рефлексах головного мозга”. Впоследствии эти же мысли получат свое развитие в 1873 году в работе “Кому и как разрабатывать психологию”, ставшей, как я уже говорил, новой программой построения психологии как самостоятельной науки. Смысл понимания Сеченовым психической деятельности как рефлекторной И.М. Сеченов: Мысль о психическом акте как процессе, движении, имеющем определенное начало, течение и конец, должна бытъудержана как основная… Мысль о психической деятельности с точки зрения процесса, движения, представляющая собою лишь дальнейшее развитие мысли о родстве психических и нервных актов, должна быть принята за исходную аксиому, подобно тому как в современной химии исходной истиной считается мысль о неразрушаемости материи [6, с. 30].

248 Диалог 6. Что может наблюдать психолог? Конечно, поведение

А.: Точнее будет сказать, что эта мысль представляет у Сеченова не аксиому, а вполне

доказанное положение.

С: Несколько похоже на функционализм. Представители его тоже говорили о психической деятельности.

А.: Верно. Но у них речь шла о сугубо духовной деятельности, актах души, которые неизвестно откуда берутся и никак причинно не объясняются. У Сеченова речь идет о психической деятельности как вполне реальной деятельности живого организма, “вписанной” во всеобщую взаимосвязь явлений действительности. Пойдем же за Сеченовым в доказательстве этого его основного положения.

Во-первых, в любой психической деятельности есть “начало”, то есть, как и в элементарном рефлексе, “возбуждение чувствующего нерва”. Как правило, это происходит благодаря стимулу из внешнего мира. Сеченов предположил, что без стимулов извне психическая жизнь вообще невозможна (что было впоследствии подтверждено чрезвычайно редкими и жестокими “экспериментами природы”: люди, лишенные почти всех чувств, круглые сутки спали и просыпались только при прикосновении к “чувствующему нерву”). Такое же возбуждение, по Сеченову, всегда можно отыскать в любом кажущемся самым что ни на есть произвольным и свободным психическом акте.

И.М. Сеченов: Мой противник говорит: “Явэту секунду имею мысль, хочу согнуть через минуту палецруки и действительно сгибаю его…; при этом сознаю самым непоколебимым образом, что начало всего акта выходит из меня, и сознаю столько же непоколебимо, что я властен над каждым моментом всего акта. В доказательство выхождения всего акта из себя он приводит, что то же самое может повторить во всякое время года, днем и ночью, на вершине Монблана и на берегах Тихого океана, стоя, сидя, лежа и т.д., одним словом, при всех мыслимых внешних условиях… Отсюда он выводит независимость хотения от внешних условий…

Я постараюсь, насколько возможно, показать читателю, что мой почтенный противник, несмотря на столько доводов, говорящих в пользу его мнения, сгибает, однако, свой палец передомноймашинообразно… [5, с. 132-133]. А.: То есть рефлекторно.

И.М. Сеченов: Во-первых, разговор мой с противником о бесстрастном хотении не может начаться ни с того ни с сего, ни в Лапландии, ни в Петербурге, ни днем, ни ночью,

Смысл понимания психической деятельности как рефлекторной 249

ни где бы, ни когда бы то ни было. Всегда причина такому разговору есть. Мне возразят: но ведь разговор в воле вашего противника: он может говорить или нет. На это ответить легко; для обоих этих случаев должны быть особенные причины…

Заговоривши же раз, он может говорить о занимающем нас предмете и без всякого дальнейшего внешнего влияния, может закрыть глаза, заткнуть уши и пр. … Но какая причина тому, спросят меня теперь, что он мысль свою выразил именно сгибанием пальца, а не другим каким-нибудь движением. На это ответить я могу лишь в самых общих чертах… Люди, разговаривающие с азартом, только в крайних случаях двигают ногами, руками же всегда. Ясно, что рука скорее подвернется для выражения мысли, чем нога. В руке … кисть опять-таки имеет преимущество подвижности и частоты употребления перед прочими частями… Стало быть, пояснить мысль, подобную разбираемой, движением пальца, и именно сгибанием, как актом наиболее частым, в высокой степени естественно. А что значит естественно? То, что за мыслью движение пальца следует само собой, т.е. невольно… Итак, противник мой действительно обманут самосознанием; весь его акт есть в сущности не что иное, как психический рефлекс, ряд ассоциированных мыслей, вызванных первым толчком к разговору и выразившийся движением, вытекающим логически из мыслей наиболее сильных [5, с. 133-135].

А.: И Сеченов делает из этого следующий вывод: “Первая причина всякого человеческого действия лежит вне его” [Там же, с. 136], то есть любое человеческое поведение суть рефлекторное явление.

С: Да, первая причина, может быть, и лежит извне, но ведь есть и вторая, третья и так далее причины, которые, что называется, “внутренние”: голос моей совести подсказывает мне, что в том или ином случае я должен поступать так-то и так-то, несмотря на все соблазнительные внешние влияния…

А.: В том-то и дело, что Сеченов и то, что ты называешь “внутренними” причинами, считал производными от первоначально внешних причин. Сеченова поэтому можно рассматривать как родоначальника идеи интериоризации в психологии… О ней у нас будет особый разговор, а пока вот суть данной идеи: то, что было внешним, стало внутренним, то

250 Диалог 6. Что может наблюдать психолог? Конечно, поведение

есть, в данном случае, “голос совести”, кажущийся внутренним, был когда-то внешним

стимулом, а затем подвергся ин-териоризации, или, как любил говорить Выготский, который

разрабатывал эту идею далее, “вращиванию внутрь”.

С: Как это?

А.: Сеченов пытается доказать это положение рядом наблюдений за психическим развитием ребенка, что было одной из первых попыток ввести в психологическую науку объективно-генетические исследования.

И.М. Сеченов: Мы приучаемся вкладывать вяне только причину и возможность как совершающихся в данную минуту, так и всех вообще знакомых нам действий, но относим к я, как к причине, даже самое бездействие (я хочу и делаю, хочу и не делаю…)… Легко понять, что воля ребенка здесь не при чем, он не делает того, что ему велено, потому что голос более сильный зовет его в другую сторону… В этом периоде жизни мочь положительно — значит для человека следовать слепо тем голосам, которые его манят в поле, на луг, бегать, играть, бросать камнями в прохожих, гоняться за собакой, а мочь отрицательно — увернуться от назойливого голоса матери или учителя. Но вот в душе школьника начинает происходить какой-то перелом: голоса первого рода начинают бледнеть, на место них промелькнет в голове то образ Александра Македонского в латах и шлеме, о котором он слышал в школе, то рассказ, как живет муравей, пчела, то картинка из книги, и рядом с этим из голоса матери и даже учителя начинают как будто исчезать докучливые тоны, хотя они продолжают по-прежнему приказывать. Это — период крайне важный в жизни, эпоха, когда в душу всего легче вложить такие голоса, как чувство долга, любовь к правде и добру. Вкладывание это как следует совершается, к несчастью, лишь в редких случаях, а еще реже те — когда вкладывание длится через всю юность. Но зато при таких исключительных условиях и развиваются те прелестные типы, которые совсем забывают, что они могут не делать того, что говорит им разум или сердце, и делают поэтому всякое доброе дело непосредственно, легко, без усилий, с полнейшим убеждением, что дело иначе и быть не может [6, с. 72-74]. А.: Сеченов, несомненно, имел в виду своих замечательных современников, с которыми неоднократно сводила его судьба, а это были Дмитрий Иванович Менделеев, Александр Порфирьевич Бородин, Сергей Петрович Боткин, а также

Смысл понимания психической деятельности как рефлекторной 251 крупнейшие русские писатели XIX века, в творчестве которых нашла определенное отражение гласная или негласная полемика с его научными идеями. О Сеченове неоднократно с уважением упоминает в своих очерках Салтыков-Щедрин, полемику с его идеями ведет герой романа Льва Толстого “Анна Каренина” Левин, с ним спорят герои Достоевского, а сам Достоевский посвящает Сеченову много строк — причем часто далеко не хвалебных — в своих записных книжках; Сеченовым интересуются Александр Николаевич Островский и Иван Сергеевич Тургенев. По преданиям, прототипом героя романа Чернышевского “Что делать” Кирсанова послужил не кто иной, как Сеченов. Да и сам Сеченов был примером такого “прелестного типа” личности, ученого-подвижника, обладающего страстью учить любого человека, причем часто совершенно бескорыстно (среди его учениц, кстати, была и математик Софья Ковалевская). Сеченов неоднократно читал бесплатные публичные лекции, “принципиально бесплатно”, как подчеркивает современный его биограф, преподавал на бестужевских курсах и учительницам в Москве, бесплатно перевел с немецкого языка и издал объемистую книгу по медицине одного немецкого исследователя, чтобы таким образом выразить благодарность “приютившему на старости лет” Сеченова Московскому медицинскому факультету (См. [7, с. 44]). И столь же трогательно звучат строки из его завещания, в котором 6000 рублей из всего своего капитала в 10000 рублей он завещает крестьянскому обществу села, где родился. A.M. Браган: 6000 рублей — это именно та сумма, которую при отказе Сеченова от прав на имение ему вручили братья и на которую он смог три года стажироваться в научных центрах Европы. Желая вернуть долг крестьянам, Иван Михайлович копил эту сумму из пенсии и редких гонораров за статьи, экономя на многом (один только вид сеченовского рабочего халата, аккуратно заплатанного и заштопанного, свидетельствует о подчеркнутой бережливости профессора) [7, с. 47-48].

А.: Но мы несколько отвлеклись. Разберем теперь третью, завершающую часть рефлекторного процесса. В любом рефлексе (в том числе в психической деятельности) есть окончание, которое выражается либо движением, либо его “торможением” (задержкой), что имеет место, например, в случае мыслительного акта.

252 Диалог 6. Что может наблюдать психолог? Конечно, поведение

С: А-а, я слышал формулу Сеченова: “Мысль есть заторможенный рефлекс”.

А.: Давай послушаем, что он этим хотел сказать.

И.М. Сеченов: Что такое, в самом деле, акт размышления? Это есть ряд связанных между собою представлений, понятий, существующий в данное время в сознании и не выражающийся никакими вытекающими из этих психических актов внешними действиями. Психический же акт …не может явиться в сознании без внешнего чувственного возбуждения. Стало быть, и мысль подчиняется этому закону…

Мысль есть первые две трети психическогорефлекса. Пример объяснит это всего лучше. Я размышляю в эту минуту совершенно спокойно, без малейшего движения: “колокольчик, который лежит у меня на столе, имеет форму бутылки; если взять его в руку, то он кажется твердым и холодным, а если потрясти, то зазвенит”… Разберем главные фазы развития этой мысли с детства.

Когда мне было около года, тот же колокольчик производил во мне следующее: смотря на него, или смотря и беря его вместе с тем в руки, или, наконец, просто беря без смотрения, я махал руками и ногами, колокольчик у меня звенел, я радовался и прыгал пуще. Психическая сторона цельного явления состояла в ассоциированном представлении, где сливалось зрительное, слуховое, осязательное, мышечное и, наконец, термическое ощущение. Через два года я стоял на ногах, тряс в руке колокольчик, улыбался и говорил динь-динь. Здесь рефлексы со всех мышц тела перешли лишь на мышцы разговора. Психическая сторона акта ушла уже далеко вперед: ребенок узнает колокольчик и по одной форме, и по звуку, и по ощущению его в руке… Все это продукты анализа.

Ребенок развивается дальше: способность задерживать рефлексы явилась вполне, а между тем и интерес к колокольчику притупляется больше и больше (… всякий нерв от слишком частого упражнения в одном и том же направлении устает, притупляется). Приходит время, когда ребенок позвонит колокольчиком даже без улыбки. Тогда он, конечно, уже в состоянии выразить мою мысль, поставленную в начале примера, и словом. Здесь мысль выражается словом — рефлекс остается лишь в разговорных мышцах…

Когда говорят, следовательно, что мысль есть воспроизведение действительности, т.е. действительно бывших впе-

Смысл понимания психической деятельности как рефлекторной 253 чатлений, то это справедливо не только с точки зрения развития мысли с детства, но и для всякой мысли, повторяющейся в этой форме хоть в миллион первый раз, потому что … акты действительного впечатления и воспроизведения его со стороны сущности процесса одинаковы [5, с. 117-118].

А.: Сеченов пытается, таким образом, показать, что мысль есть “свернутое” (“укороченное”) действие, формирующееся в процессе вначале вполне внешнем, выражающемся вполне реальными движениями.

Наконец, остановимся на характеристике “середины” рефлекторного акта в простом рефлексе и в собственно психическом акте.

И.М. Сеченов: Но ведь в сравниваемых нами явлениях, кроме начала и конца, есть еще середина, и возможно, что именно из-за нее они и не могут быть приравнены друг другу. Если, в самом деле, сопоставить друг с другом, например, мигание и… случай испуга, то можно, пожалуй, даже расхохотаться над таким сопоставлением. В мигании мы …не видим ничего, кроме движения, а в акте испуга, если его приравнивать к рефлексу, середине соответствует целый ряд психических деятельностей… Но есть очень простое средство убедиться, что и в нормальном мигании есть все существенные элементы нашего примера испуга, не исключая и середины. Дуньте человеку или животному потихоньку в глаз — оно мигнет сильнее нормального, а человек ясно почувствует дуновение на поверхность своего глаза. Это ощущение и будет средним членом отраженного мигания. Оно существует и при нормальных условиях, но так слабо, что не доходит, как говорится, до сознания. Значит, чувствование является средним членом уже в крайне элементарных, простых случаях рефлексов, и наблюдения дают повод думать, что у нормального, необезглавленного животного вообще едва ли есть в теле рефлексы, которые при известных условиях не сопровождались бы чувствованием [6, с. 15]. А.: Тем более это относится к сложным рефлексам.

И.М. Сеченов: Достаточно будет напомнить читателю в виде примеров позыв на выведение мочи и кала, как момент, определяющий опорожнение пузыря и прямой кишки; голод и жажду, как обеспечение периодического поступления в тело пищи и питья, чувство насыщения, как момент, определяющий величину пищевого прихода, и пр. При полном отсутствии сознания все эти акты невозможны, и, следовательно,

254 Диалог 6. Что может наблюдать психолог? Конечно, поведение сознательный элемент является в самом деле необходимым фактором [Там же, с. 16]. А.: Таким образом, Сеченов заранее отвечает своим оппонентам, которые заявляли об отождествлении им физиологических и психических процессов: психические процессы — не эпифеномен, а необходимая сторона всего целостного процесса отражения. И.М. Сеченов: Спросите любого образованного человека, что такое психический акт, какова его физиономия, — и всякий, не обинуясь, ответит вам, что психическими актами называют те неизвестные по природе душевные движения, которые отражаются в сознании ощущением, представлением, чувством и мыслью. Загляните в учебники психологии прежних времен — то же самое: психология есть наука об ощущениях, представлениях, чувствах, мысли и пр. Убеждение, что психическое лишь то, что сознательно, другими словами, что психический акт начинается с момента его появления в сознании и кончается с переходом в бессознательное состояние, — до такой степени вкоренилось в умах людей, что перешло даже в разговорный язык образованных классов. Под гнетом этой привычки и мне случалось иногда говорить о среднем члене того или другого рефлекса как о психическом элементе или даже как о психическом осложнении рефлекторного процесса, а, между тем, я, конечно, был далек от мысли обособлять средний член цельного акта от его естественного начала и конца [6, с. 20].

А.: Но что может быть противоестественнее, пишет далее Сеченов, данной операции: “Остановясь на какой-нибудь отдельной форме психической деятельности разорвать из-за ее внешнего вида на части то, что связано природой (то есть оторвать сознательный элемент от своего начала, внешнего импульса, и конца — поступка), вырвать из целого середину, обособить ее и противопоставить остальному как “психическое” “материальному”?” [Там же, с. 21]. Таким образом, Сеченов, не отождествляя “психическое” и “материальное”, в то же время видит их природное единство, причем под “материальным” понимается не только сугубо “телесное”, но и такие внешние выражения мысли, как “письмена и речь”, как вся внешняя деятельность человека, выражающаяся поступками (См. [Там же, с. 20]). Резюмируя, скажу: психическое понимается Сеченовым как процессы, имеющие начало, середину и конец, матери-

Предмет и методы психологии в программе И.М. Сеченова 255

ально (объективно) воплощенные в процессах деятельности организма, иногда

бессознательные, иногда сознательные, подлежащие вполне детерминистскому объяснению,

рефлекторные по своей природе, то есть отражающие значимость тех или иных

раздражителей для организма, претерпевающие определенные изменения в ходе

формирования.

С: Теперь я вижу, что Сеченов совершенно иначе, чем Вундт и Брентано, определяет

психическую деятельность. Очевидно, их программы тоже резко различаются.

Предмет и методы психологии

в программе построения психологии

как самостоятельной науки И.М. Сеченова

А.: Ты догадлив. С учетом иного понимания самой психической деятельности у Сеченова оцени его краткую формулировку предмета психологии.

И.М. Сеченов: Научная психология по всему своему содержанию не может быть ничем

иным, какрядомучений о происхождении психических деятельностей [6, с. 33].

А.: Поскольку психическое изначально имеет объективные формы своего существования и

проявления, методология изучения психики предлагается соответствующая.

И.М. Сеченов: 1) психология должна изучать историюразвития ощущений, представлений,

мысли, чувства ипр.;

2) затем изучать способы сочетания всех этих видов иродов психических деятельностей друг с другом со всеми последствиями такого сочетания (при этом нужно, однако, наперед иметь в виду, что слово сочетание есть лишь образ) и наконец —

3) изучатъусловия воспроизведения психических деятельностей [6, с. 32-33].

А.: Таким образом, Сеченов закладывает основы объективно-генетического подхода к изучению психического. Обрати внимание: Сеченов говорит об объективном изучении именно психического, а не поведения или каких-либо иных внешне наблюдаемых реалий. Это была, действительно, в подлинном смысле слова объективная психология. Но, конечно же, это была только программа, и поэтому Сеченов лишь в общих чертах затрагивает возможные конкретно-психологи-

256 Диалог б. Что может наблюдать психолог? Конечно, поведение

ческие процедуры изучения психических процессов: объективное наблюдение поведения

детей, психологический эксперимент…

С: Как? Еще до Вундта?

А.: К сожалению, у Сеченова в текстах есть лишь описания предполагаемых экспериментов. С: Из какой же области?

А.: Из области психологии мышления. Изучавший специально этот вопрос историк психологии Михаил Григорьевич Ярошевский обращает наше внимание на то место из полемической работы Сеченова “Замечания на книгу Кавелина”, которое я хочу прочесть тебе полностью… В этих замечаниях Сеченов, как известно, критикует Кавелина (а точнее — субъективную психологию) за мысль об индетерминизме в психической сфере (Толстой, помнишь, говорил: “Я захотел поднять руку и поднял безо ъы кой на то причины”?). Сеченов предлагает проделать следующий опыт: “Сказать в течение одного часа хоть, например, 200 различных существительных (конечно, из опыта нужно исключить подобные случаи, как, например, заученные на память с детства целые ассоциации различных слов, вроде исключений из правил латинской грамматики, ряда чисел, спряжения различных глаголов и пр.). При этом я беру на себя смелость предсказать следующий результат: если перед опытом г. Кавелин думал, например, о психологии вообще, то его первыми словами будут приблизительно: “психология”, “душа”, “тело”, “идеализм”, “материализм”, “Кант”, “Гегель” ипр.,и очень возможно, что опыт удастся; но если бы при тех же условиях потребовать от него невзначай, чтобы он говорил известные ему существительные, относящиеся, например, к поваренному искусству, огородничеству и пр., то дело пошло бы уже значительно труднее, несмотря на то, что и в этих случаях действуют готовые ассоциации, выражающиеся, например, в том, что вслед за капустой уже легко сказать: морковь, картофель, горох и пр. Но положим, результат и в этом случае был бы удачен. Тогда пусть г. Кавелин попробует сказать, например, по два слова из психологии, из кухонного искусства, огородничества и пр. Здесь результат будет уже наверно отрицательный, несмотря на то, что перед каждым отделом существительных стоит родовое понятие, обнимающее собою в ассоциациях десятки видовых представлений” [8, с. 76].

Предмет и методы психологии в программе И.М. Сеченова 257 С: Неужели ассоциативный эксперимент?

А.: Представь себе, и в начале 70-х годов XIX века! Фактически это был план экспериментального исследования влияния, оказываемого на течение мыслительного процесса поставленной перед испытуемым задачей, — то, что затем стало изучаться Вюрцбургской школой. Однако осталось неизвестным, пишет Ярошевский, “было ли для Сеченова изучение ассоциаций только “умственным экспериментом”, или он в действительности производил опыты, которые предлагал поставить на себе Кавелину” [Там же, с. 77].

Поэтому Сеченов имел полное право говорить в полемике с Кавелиным, что современная им научная психология не является положительной наукой, что интроспекция как особое “умственное орудие” для непосредственного познания сознания есть просто фикция. Впрочем, и здесь Сеченов остался верен себе. Одно дело — научная полемика, а другое — личные нападки на защитника того или иного взгляда. Вспоминая в своих “Записках” о полемике с Кавелиным, Сеченов писал следующее.

И.М. Сеченов: “Замечания” на эту книгу я писал, не зная лично Константина Дмитриевича, ни его благородного образа мыслей, ни его заслуг как ученого. Зная все это, я не написал бы своих “Замечаний” и, конечно, ограничился бы позднейшей статьей “Кому и как разрабатывать психологию”, потому что в ней косвенно заключались все существенные возражения против основных положений книги, делавшие прямой разбор их излишним. Говорю это потому, что мне было очень неприятно думать о своих “Замечаниях”, когда я лично познакомился с Константином Дмитриевичем и нашел в нем человека, относившегося ко мне с первых же встреч самым дружелюбным образом [1, с. 209-210]. А.: Как не хватало этой культуры научных дискуссий несколькими десятилетиями позже, в 20-е и 30-е годы XX века! Но об этом поговорим чуть позже, когда будем рассматривать другие направления объективной психологии. В них многогранность программы Сеченова пропадает, да и сам Сеченов оценивается неадекватно. Вот, например, американский историк психологии Боринг называл Сеченова “русским пионером рефлексологии” (Цит. по [9, с. 414]), в то время как рефлексология Владимира Михайловича Бехтерева, по-моему, намного более “плоское”, по сравнению с сеченовским, учение. Другие американские историки психологии ус-9 Е. Е. Соколова

258 Диалог 6. Что может наблюдать психолог? Конечно, поведение

матривают приоритет Сеченова в сведении телесных и психических явлений к мышечному

движению (См. [10, с. 392]). Ты, наверное, уже убедился, что это весьмаупрощенные

толкования работ Сеченова.

С: Отчего же это происходило?

А.: Данный вопрос требует специального исследования, однако, я думаю, одно из объяснений “лежит на поверхности”. Сеченов ведь, несмотря на то, что говорит о самостоятельности психологии как науки, тем не менее, отдает ее на откуп физиологам. С: Почему?

А.: Потому что современная ему психология не знала никаких иных средств изучения сознания, кроме самонаблюдения. Лишь физиология владела, по Сеченову, возможным арсеналом методик объективного изучения психической деятельности, именно поэтому и изучение психики Сеченов поручал физиологам.

Отметим, однако, что объективность исследования психики может быть достигнута не только на пути ее изучения как естественного (природного) явления. Тот же Кавелин — и здесь надо отдать ему должное — высказывал мысль о возможности опытного объективного изучения психологии различных народов на основе исследований памятников культуры, что Сеченов неправомерно отрицал. Не рассматривал Сеченов и качественных различий психики животных и сознания человека. В споре этих двух выдающихся мыслителей — Сеченова и Кавелина — проявилась оформившаяся несколько позднее тенденция в психологии противопоставлять “естественнонаучную” психологию гуманитарной. Впрочем, дальнейшее развитие объективного подхода в психологии пошло по более упрощенному, нежели это было у Сеченова, пути. Я имею в виду, прежде всего, “объективную психологию”, а затем и рефлексологию Владимира Михайловича Бехтерева. “Объективная психология” В.М. Бехтерева

С: Кажется, он тоже был физиологом? А.: Не только. Бехтерев, окончив медико-хирургическую академию в Санкт-Петербурге, стал практическим врачом,

специалистом по нервным и душевным болезням. Судя по воспоминаниям современников, Бехтерев был “прекрасным врачом, блестящим диагностом… Поразительно широким и разнообразным был спектр лечебных воздействий, оказываемых пациентам в клинике Бехтерева” [И, с. 432].

Уже в самом начале века в созданном Бехтеревым Клиническом институте для борьбы с алкоголизмом широко использовались гидро-, электро- и физиотерапия, трудотерапия, лечебная гимнастика, музыкотерапия и прочее. Одновременно Бехтерев был всемирно известным ученым в самых разных областях: в анатомии и физиологии мозга, психопатологии и невропатологии, психологии и педагогике. Замечу, что до последнего времени (где-то примерно до 60-70-х годов XX века) из всех отечественных психологов зарубежные исследователи знали и цитировали практически только двух из них: Бехтерева и Павлова, — например, в 15-томной немецкоязычной энциклопедии “Психология в XX столетии” [12].

С: Но разве их можно назвать психологами?

А.: Во-первых, это зарубежные исследователи считают Павлова и Бехтерева пионерами “объективного подхода” в психологии. А во-вторых, Бехтерев многое сделал и в психологии тоже. Не кто иной, как Бехтерев организовал первую в нашей стране лабораторию экспериментальной психологии (вспомни, мы уже говорили об этом) — это было ВІ885 году в Казани. Бехтерев, тогда 28-летний профессор, заведующий кафедрой психиатрии Казанского университета, организовал при ней психиатрическую клинику и психофизиологическую лабораторию, где впервые в России стали проводиться экспериментально-психологические исследования. После переезда в Петербург в 1893 году Бехтерев становится профессором военно-медицинской академии по кафедре психиатрии и невропатологии и организует там клинику нервных болезней и первое в мире отделение нейрохирургической невропатологии. И опять-таки при этой клинике работает лаборатория экспериментальной психологии. А я еще не сказал, что Бехтерев явился организатором “Общества нормальной и патологической психологии”, а также ряда журналов, где вопросы психологии занимали весьма существенное место: это “Обозрение психиатрии, невропатологии и экспериментальной психологии”, “Вестник психологии, криминальной антропологии и гипнотизма”…

260 Диалог 6. Что может наблюдать психолог? Конечно, поведение В 1907 году Бехтерев организует знаменитый Психоневрологический институт, который сейчас носит его имя. Он был одновременно и научным учреждением, и вузом, куда принимали студентов без ограничений возраста, социального и имущественного положения, пола, национальности. Как научное учреждение институт занимайся задачами комплексного (всестороннего) развития личности, вопросами нормальной и патологической неврологии. И опять-таки впервые в России при нем было открыто психологическое отделение и кафедра психологии.

С: Опять эта универсальность и разносторонность, которая так поражает меня всегда в великих умах!

А.: Ты совершенно прав. Биографы Бехтерева неоднократ