А. Н. Андреев лишний пушкин минск – 2010


КОНЦЕПЦИЯ СУДЬБЫ В РОМАНЕ А.С. ПУШКИНА «Евгений Онегин»



страница8/14
Дата21.05.2016
Размер2.26 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   14

5. КОНЦЕПЦИЯ СУДЬБЫ В РОМАНЕ

А.С. ПУШКИНА «Евгений Онегин»



1
Завершить великий роман счастливой любовной развязкой – мучительно серьезная ответственность для писателя, гораздо большая, нежели трагически оборвать отношения героев или разлучить их, оставив им надежду на «встречу».

Счастливая концовка – это ведь не просто эпизод, но и точка отсчета, откуда просматривается перспектива, берущая начало в недрах романа. Концовка – это момент художественного универсума, такой же, как и завязка, кульминация. Возможность счастья должна быть подкреплена всем строем романа: это не абстрактный шанс для героев, а закономерный итог. Закон художественности гласит: концовка, будучи моментом целого, не может быть произвольной, зависящей от каприза автора. Ее функция – более или менее удачно завершить художественное целое.

Пушкин, как известно, в романе в стихах «Евгений Онегин» избрал иной тип финала, несчастливый. В связи с этим зададимся вопросами: что стоит за этим сюжетным ходом, который является одновременно завершением структуры персонажей и концепции романа в целом?

Или: отчего в пушкинском романе в принципе не могло быть счастливой концовки?

Ответ придется искать в том, как Пушкин трактует природу человека (мужчины и женщины). Для этого он использует, в частности, даже не мотив, а – концепцию судьбы (своеобразный эквивалент закона жизни, если угодно), проверенный и надежный инструмент «духовного производства» личности.

Слово «судьба» встречается в романе около тридцати раз. Кроме того, вполне судьбоносными являются такие синонимические понятия, как «высший совет», «воля неба», «слепая фортуна», «рок», и их невозможно исключать из контекста «концепция судьбы».

Мне кажется, вполне возможно, но непродуктивно рассматривать пушкинскую концепцию судьбы как некий закон необходимости или предопределения – закон мироздания, находящийся в таком ряду как Бог, Абсолютный дух или иные трансцендентные сущности. Контекст идеалистического мировоззрения, оформленного как философская система, здесь мало что прояснит: это не пушкинская философия. В данном случае не «философско-эстетическая основа» концепции судьбы волнует повествователя и его мыслящего героя, а некая эмпирическая, рабочая концепция (версия), имеющая отношение к сопряжению сознательного и бессознательного начал в жизни человека. Поэтому нас не будут интересовать тонкости идеалистических учений, философских систем (Канта, Шеллинга, Гегеля и др.), «растворенных» в тексте романа; нас вслед за Пушкиным будет интересовать судьба как момент (компонент, даже инструмент) жизнетворчества. Нас будет интересовать судьба как понятие, проясняющее природу человека – но не абстрактно философское при этом, отвлеченно-эмпирейное, а жизненно-философское, практически-философское. Для Онегина философия судьбы – это, собственно, проблема его личной жизни.

Разумеется, это также особого рода философия, и прежде всего философия человека (и, заметим, в значительной степени оппозиционная сумраку идеалистических трактовок: к чему лукавить?), однако в качестве таковой она разработана еще явно недостаточно для того, чтобы можно было помещать смысловой космос «Евгения Онегина» в соответствующий ему культурфилософский контекст.

Кратко обозначим философские параметры концепции, без которых невозможно обойтись в разговоре о судьбе личности.
2
Природа человека (или его информационный космос) достаточно четко подразделяется на три уровня: телесный, душевно-психологический, духовно (разумно)-психологический. Тело – душа – дух. Это объективно существующие информационные инстанции.

В связи с этим все существующие этические и мировоззренческие – гуманистические – ценности имеют три измерения (в этой фразе все слова ключевые; но ключ ко всем ключам – маленькое неприметное слово «все»). Взять затасканную несчастную категорию «счастье». Вследствие своего умственного бессилия те из людей, кто призван рассуждать (а у людей призваны рассуждать, как правило, способные делиться мироощущением: поэты, писатели, художники, верующие, а также философы), эту категорию объявили непознаваемой, то есть перевели в разряд «ощущений».

Счастье как ощущение – мимолетно, мгновенно. Форма существования счастья – миг. Тут понимать ничего не надо, это миллиарды раз доказано эмпирически. Это подтвердят те из живущих и живших, кто испытывал ощущения (а кто их не испытывал, если он жил?). Отсюда и философия счастья: оно непостоянно, кратковременно, не имеет ничего общего с продолжительностью и абсолютно связано с чувствами. Например, счастье – это любовь. Или вера (во что угодно). Или надежда. Собственно вера, надежда и любовь – и есть три измерения счастья (комплекса ощущений). Кончилась любовь – прощай, счастье. Счастье ценно именно тем, что его мало. Считанные мгновения на всю жизнь. Это, так сказать, большое счастье. А есть еще маленькое счастье. Если вам, простому смертному, повезло, если вдруг показалось солнце – вот вам и счастье, зашло (какое невезение!) – и счастье исчезло. Выпил стакан вина – счастье, увидел девушку, прокатился на лошади, искупался – счастье.

Не хочу сказать, что не слышал большей глупости за свою жизнь. Хочу лишний раз подчеркнуть, что это образцовая, эталонная глупость из разряда аксиом-ощущений. Здесь не о чем спорить. Отвергать изложенную «философию счастья» все равно что отвергать «философию» жизни, фундамент которой – глыбы ощущений. Оспаривать ценность жизни – несерьезно, это чувствуют все. Счастье непосредственно связано с жизнью, есть атрибут жизни, следовательно, прекрасно как сама жизнь, состоящая из ощущений.

Иными словами, счастье, по логике чувств, которая выдается за логику мысли (как и свобода, любовь, достоинство, истина, добро, красота – все существующие этические и мировоззренческие – гуманистические – ценности), становится категорией, обозначающей ряд ощущений – категорией натуры, но не культуры (где мироощущение начинает уже зависеть от мировоззрения, где само непосредственное ощущение становится вторичным в акте познания и не определяет уже философию).

И это так, да не так.

В контексте культуры, принципиально ином информационном контексте по сравнению с натурой, «любовь», «счастье», «свобода», «гармония», «истина» (этот экзистенциальный ряд легко продолжить и, в принципе, исчерпать) – понятия близкородственные, расположенные в одной плоскости, каждое из которых может становиться либо «частью» другого «целого» (например, любовь – необходимая составляющая счастья), либо в свою очередь выступать «целым», превращая иные составляющие в «моменты» своей структуры – что, конечно, не проясняет саму суть «счастья» (любви, гармонии) как категории культуры, духовной категории, имеющей непосредственное отношение к натуре, категории бездуховной.

Существует «счастье» на уровне тела, душевно-психологическое счастье (в том числе его социально-психологическая проекция) и, наконец, счастье порядка духовного (информационная основа которого – разум, а форма – философия).

Если мы говорим о счастье телесно-психологическом, о «витальном» состоянии человека, то оно, действительно, непосредственно связано с чувствами, с жизнью, с натурой. Поскольку vita brevis, то и счастье тоже brevis. Не имеет ничего общего с вечностью. Говоря о счастье, приходится оперировать особой единицей измерения времени – мгновениями.

Если мы связываем счастье с культурой, с личностью, с ментальным уровнем витальности, все резко усложняется, и миллиарды людей, увы, почувствуют не только краткость, но и принципиальную неполноту своего счастья. Почувствовав это, они с еще большим энтузиазмом станут цепляться за доступное им счастье «быть человеком» – за счастье «натуральное», сердечное, простое. Культура становится угрозой их счастью – то есть в полном смысле несчастьем, ибо счастье для них есть отсутствие несчастья.

Одна маленькая традиционная методологическая ошибка – всего-то абсолютизация ощущений! – и ты счастлив. Исправишь ошибку – окажешься на пути к счастью подлинному, многомерному, продленному в культурное измерение, – на пути к несчастью, по убеждению «счастливцев».

Не хочется никого огорчать, не хочется быть врагом ничьему счастью, однако глупые люди фатально разведены с категорией счастье (собственно, со всеми существующими гуманистическими ценностями). Они не могут жить счастливой жизнью; они могут испытывать (или не испытывать) удовольствие, кайф. Если счастье определяется не только качеством ощущений, но и качеством мышления, то и описывается (измеряется) оно в контексте мировоззренческих категорий. Счастье немыслимо вне достоинства, свободы, духовной реализации, жизнетворчества, истины; дополняющей стороной этих категорий, духовно-эмоциональной составляющей, выступают любовь, вера, надежда (все, что связано с мироощущением). Счастье становится многомерным: мировоззрение реализуется через мироощущение; мелкое (маленькое, ощущенческое) счастье уже не устраивает умного человека, ибо становится формой несчастья.

В подобном же ключе следует интерпретировать и понятие свободы.

Комплекс свободы завершается свободой духовной (или начинается с нее: точка отсчета здесь подвижна). Человек, который ощущает свободу только как потребность в душевно-телесном комфорте, как волю, является рабом природы. Его свобода ограничивается заточением в телесно-психологическую оболочку. Если человек свободен духовно, то есть в состоянии познать (осознать) свою информационную природу в полном объеме, свобода «душевная», в том числе политическая и экономическая, становятся условием реализации главной свободы. Политическая и экономическая свобода становятся для личности фоном, вторичной потребностью (важной, безусловно, но не главной: вот что главное).

Свобода душевно-психологическая (воля) часто выражается как нежелание осознавать себя личностью. Именно такие люди политически наиболее активны. Чем меньше человек свободен разумом, тем больше он выступает за свободу на уровне политическом. Такова плата глупца за свободу выражать свою зависимость от брюха.

Беда в том, что наша цивилизация культивирует свободу исключительно как свободу двух низших порядков, свободу телесно-психологическую. Какова свобода – таково и счастье. Глупый человек не может быть свободным или счастливым, но хочет им казаться. Все лозунги цивилизации рассчитаны на свободных дураков, сама цивилизация есть продукт глупости, находящейся в свободном полете к счастью. Абсолютизация политической составляющей свободы – это ставка на порядочность неразумных людей. Выбор, например, между либералами и консерваторами – это умный вариант глупости. Выбор культуры (ставка на гармонию) – это глупость и сумасшествие в контексте нынешней цивилизации, но это подлинно умный шаг.

Свобода личности подразумевает свободу дистанцироваться от политики и экономики (настолько, насколько это возможно в реальной жизни). Способность быть адекватным природе человека в полном объеме – вот что такое свобода (в аспекте информационном). Свобода тела и души – это замечательно; однако без свободы разума они превращаются в ловушку и тюрьму для человека.



Свобода – вот фундамент счастья для умного человека.

Пушкинский Онегин говорит в письме к Татьяне:

Я думал: вольность и покой

Замена счастью. Боже мой!

Как я ошибся, как наказан.

Онегин «думал» (принимая императив «познанной необходимости»): «вольность и покой» (результат умственного – но пока еще не разумного! – отношения: свобода как плод уже сознательного выбора) замена «счастью» (то есть в его тогдашнем понимании свободе телесно-психологического, бессознательного порядка). Но Онегин ошибся – и в этом глубоко прав автор. На самом деле все с точностью до наоборот. Где свобода – там и счастье. Нельзя противопоставлять «свободы» разных уровней; и реализация высшего уровня свободы, пусть высшего, но одного, – это еще не счастье. Счастье – это не «замена» одной свободы другими аспектами свободы, а их полноценное присутствие в том модусе, который называется гармония. Свобода, реализованная в рамках познанных законов, в том числе закона любви, – это счастье умного человека.

Любовь рассматривается как духовный закон для личности. Поэтому справедливо и такое утверждение: любовь – это счастье умного, следовательно, свободного, человека.

Формой существования счастья становится не миг жизни, а краткая, словно миг, жизнь, прожитая по меркам вечности.

В таком своем качестве и любовь, и свобода, и счастье превращаются в категории культуры – и противостоят «любви» (страсти), «свободе» (воле), и «счастью» (удовольствию), которые по сути являются категориями натуры. В контексте культуры – в целостном информационном контексте – и свобода, и достоинство, и любовь, и все на свете обретают свой завершенный человеческий (гуманистический) облик.

Вот где подлинный выбор и подлинная свобода: человек или личность? Мироощущение или миропонимание? Кайф или счастье? Цивилизация (натура) или культура?

А еще точнее и адекватнее так: попытаться совместить (гармонизировать) цивилизацию и культуру (человека и личность) – или «свободным» волеизъявлением выбрать ценности цивилизации, которые ее же и загубят?

В культурном, весьма диалектическом контексте вернемся к феномену счастья (со-частья, целого, состоящего из частей, измерений). Кратко его можно определить следующим образом: это удовлетворение (относительное) высших потребностей тела, души и духа в результате свободного волеизъявления. Свобода в этом контексте становится инструментом (или способом) достижения счастья; отношения счастья и свободы становятся отношениями стратегии и тактики: счастье – цель, а свобода – средство.

Высшая потребность духа – познание (в том числе и самопознание). Отсюда следует, что душевно-психологический состав счастья – это комплекс эмоций и переживаний, связанный с процессом познания, и чем реальнее и глубже акт познания – тем ярче и содержательнее переживания. Что касается телесного аспекта счастья, то тут вопрос упирается в то, что личности далеко не безразлично, каким образом удовлетворяются ее базовые телесные (человеческие) потребности. Можно вкусить счастья способом традиционным: «пожрать и поспать» (как все, «как ты да я, да целый свет»); а можно, отдавая должное хлебу, то есть, понимая: не хлебом единым! – жить в любви и согласии (в соответствии с неочевидными законами «целого света»). Жизнь тела становится интегрирована в жизнь духа: не в здоровом теле здоровый дух (этот «дух» может быть и не духом вовсе, лишь психологической проекцией все того же тела), а, скорее, наоборот: здоровый дух становится определяющим для телесного здоровья.

Понятно, что в таком контексте счастья не бывает не только без философии и без свободы, но и без любви. Кстати сказать, «структура» счастья (философия – свобода – любовь) – это, с одной стороны, проекция общей информационной структуры человека (тело – душа – дух), а с другой – проекция «части» структуры, «духа» (истина – добро – красота).

Счастье – целостно, будучи моментом целостности иного порядка.
3
Напомним себе: природа человека (или его информационный космос) достаточно бесспорно подразделяется на три уровня: телесный, душевно-психологический, духовно (разумно)-психологический. Тело – душа – дух. Это объективно существующие информационные инстанции.

В связи с этим мужчина – это также три измерения. На уровне телесном – это мускулатура, физическая мощь и совершенство; на уровне душевно-психологическом – это все те же сила и харизма (морально-волевые компоненты: воля, целеустремленность, склонность к лидерству, решительность и т.п.); наконец, на уровне собственно духовном комплекс маскулинности предполагает способность мыслить, познавать с помощью разума.

Понятно, что высший уровень определяет низший, а не наоборот. Не мускулатура и воля (то есть природные данные), в конечном счете, делают мужчину мужчиной, а наличие ума (уже культурной составляющей). Обратим внимание: ума (разума), но не интеллекта. Интеллект, будучи инстанцией, которая контролируется душой, не становится еще фактором культурным в полном и точном смысле этого понятия. «Интеллектуальная духовность» – это разновидность душевно-психологической маскулинности, высшая форма бездуховности (или низший уровень высшей духовности, кому как нравится). «Интеллектуальную» и «разумную» духовность легко спутать, однако они различаются качественно: типом управления информации: разумным или все же психологическим (пусть даже интеллектуализированным).

Сила есть – ума не надо: это карикатура на мужчину, поскольку абсолютизация телесно-психологическая ипостаси мужчины – это типичный комплекс самца. С другой стороны подстерегает иного рода крайность: ум есть – обойдемся без таких мелочей, как характер и физическая форма (которые, собственно, и помогают реализовать умные начинания). Это даже не шутка, это глупость, вещь, невозможная при наличии ума. Разум не может не заботиться о характере и качестве телесной оболочки.

Естественно, у мужчины умного (который руководствуется разумом, но не интеллектом) понятие «мужской характер» становится не самоцелью, а инструментом достижения мировоззренческих, философских вершин. Здоровье и тело, кстати сказать, – тоже. Характер и тело обслуживают потребности духа, а не игнорируют или, того хуже, порабощают их.

Таким образом, полноценного мужчины без ума не бывает. Если нет ума, приходится компенсировать его отсутствие изобилием природной мощи. Мужчина превращается в «качка» (в широком смысле этого слова). В этом случае бедный мужчина нарывается на парадокс: чем больше мужчины – тем он больше похож на женщину. Тем мужчины меньше.

Три женских измерения, разумеется, те же, что и у мужчин, однако как существо духовно-информационное женщина весьма отличается от мужчины. Это легко понять, хотя с этим нелегко смириться, особенно тем, кто не понимает разницы между разумом и интеллектом (а это, увы, сплошь интеллектуалы).

Наличие сферы телесно-психологической буквально роднит женщину с мужчиной. Они родом из природы. Адам и Ева. Здесь вполне уместно говорить о равноправии – по отношению к природным характеристикам.

Однако все меняется, когда мы обратимся к измерению высшему, духовному. Только ментальное измерение завершает целостный облик и придает содержательность низшим информационным этажам. Мужчину мы оцениваем по качеству духовных программ; к женщине мы предъявляем несколько иные требования.

Разумных женщин не бывает. Разумная женщина, если использовать это выражение как метафору, – это женщина с высоко развитым уровнем интеллекта, который позволяет ей понять, что ее духовные качества определяются не потребностями познания, а потребностями приспособления к субъекту познания – к тому, кто способен познавать.

Иными словами, именно женщина становится гением приспособления, в том числе и к самой себе, к своим скромным познавательным возможностям (которые, кстати, элементарно можно выдать за сакральные «интуитивные» прозрения).

Главным в жизни женщины – объективно – становится мужчина (субъективно женщина может считать главной саму себя). Следовательно, любовь. Семья. Дети, будущие мужчины и женщины. Будущее мужчины и женщины. Объективно именно здесь сосредотачивается духовный резерв и перспектива женского типа освоения жизни. И никто не в силах отменить природу женского счастья.

Понятия «женщина», «женственность» становятся инструментом достижения женских духовных вершин. С точки зрения умного мужчины, это самое главное в женщине. А ему, разумному, виднее.

Женщина же, которая выстраивает тип личности по мужскому, то есть разумному, типу, попадает в глупое, двусмысленное, маргинальное положение. Невозможно реализовать чужую природу, даже если ты при этом решила отказаться от своей.

Мужчины и женщины стоят друг друга. Никто не лучше и не хуже. Просто у них разная природа, которая определяет набор и содержательность достоинств. Женщине мужские достоинства ни к чему, своими бы распорядиться по назначению; мужчина, чрезмерно облагороженный женскими достоинствами, – смешон.

Самым главным и важным в жизни является не мужчина или женщина, а гармония между мужским и женским комплексами. По отношению к этой гармонии сила мужчины не в разуме как таковом, и не в том, чтобы подчинить женщину, а в том, чтобы прожить счастливую жизнь с любимой женщиной, оставаясь при этом мужчиной.

Разумность мужчины становится абстрактным качеством, если он не рассматривает любовь как высшую ценность. Следовательно, к женщине он относится как к высшему проявлению натуры (в том числе высшему проявлению натуры в себе, ибо: каждый мужчина вырастает из женщины, навсегда сохраняя в приобретенном мужском врожденное женское начало), по отношению к которой выстраиваются все высшие культурные ценности. Добытое разумом делится на двоих, непременно принадлежит двоим, поскольку разум – это, по большому счету, не женское и не мужское качество, даже не человеческое; это качество – культурное. Надприродное. Условием существования которого, однако, становится натура, женская по своей сути.

Не стоит женщине ревновать мужчину к разуму. Если женщина заинтересована в увеличении разумного присутствия в жизни (а умная женщина в этом, безусловно, заинтересована), то она будет всячески способствовать тому, чтобы мужчина стал мужчиной, ибо разум проникает в жизнь через мужчину. Разум – гарант того, что женщина будет счастлива, ибо разумное существование предполагает, что женщина с триумфом реализует себя как женщина.

От рода человеческого пока что мужчина делегирован в культурное измерение. Это не предмет для гордости или культивирования комплекса превосходства (оборотной стороны комплекса неполноценности); это констатация положения вещей. Это истина, добытая разумом. А с истиной нельзя кокетничать, ею нельзя манипулировать. Она вообще не для телесно-душевного потребления. Ее можно понимать (либо, увы, не понимать).

Или относиться к ней по-женски: понимать, что есть вещи, недоступные твоему пониманию, без которых, однако, не прожить.

В отношении истины «мужская» и «женская» суть в принципе не «делится», не раскладывается по полюсам «негатив» – «позитив»; на уровне разумном, духовном, полюса осознаются всего лишь разные качества жизни, одинаково для нее важные. «Женское» и «мужское» дифференцируются и кокетливо противопоставляются на уровне социально-психологическом и природно-психологическом, на радость умным феминисткам и глупым мужланам-шовинистам. Большой соблазн, объявив мужчину и женщину «человеками», спутать, перестать различать и, в конце концов, отождествить «мужское» и «женское». Придать миру женское лицо: это благородный, хотя и комичный, императив природы.

Иными словами, проблема женского и мужского в актуальном для социума виде, – это проблема не разума, а души. Это женская проблема, которую никак не могут решить мужчины.

Именно так: все проблемы этого мира – женские; быть мужчиной – значит уметь решать их.
4
А теперь самое время вернуться к роману, где предложенная «отвлеченная» философия (система концепций) реализована на уровне таких образно воплощенных категорий, как счастье, судьба, воля, чувства, ум, идеал. И эти категории, заметим, становятся, с одной стороны, структурными элементами произведения (в плане содержания), а с другой – категориями литературоведческого анализа.

Понятие «судьба», как мы уже сказали, в романе встречается более тридцати раз. При этом употребляется оно в разных значениях, основные из которых легко раскладываются по полюсам «судьба как нечто независящее от воли человека» (рок, подавляющий любые персональные усилия) – и «судьба как результат реализованной воли личности» (воля к жизни и познанию, к жизнетворчеству, воля как ощущение собственной креативной мощи – воля человека земного как таковая, единственное, что можно противопоставить всесильному року).

Вот примеры «рокового» отношения к судьбе. (Роман цитируется по изданию: А.С. Пушкин. Собр. Соч. в шести томах. Том 4. – М., Издательство «Правда», 1969 г.) Глава I: «Судьба Евгения хранила» (с. 7); «Обоих (повествователя и Онегина – А.А.) ожидала злоба Слепой Фортуны и людей На самом утре наших дней» (с. 23); «Но скоро были мы (повествователь и Онегин – А.А.) судьбою На долгий срок разведены» (с. 25). Обратим внимание: в данном случае отношение к судьбе характеризует (как бы – невольно выдает) мировоззренческие установки повествователя, одного из главных субъектов сознания в романе.

В Главе II к этому мнению присоединяется Ленский (впрочем, при посредничестве все того же повествователя): «Он верил, что (...) есть избранные судьбами» (с. 33); далее инициативу трактовки судьбы повествователь опять берет в свои руки: «Судьба и жизнь в свою чреду, Всё подвергалось их (Онегина и Ленского – А.А.) суду» (с. 36); «И, сохраненная судьбой, Быть может в Лете не потонет Строфа, слагаемая мной (повествователем – А.А.)» (с. 46).

Уже в ином ключе разворачивается отношение к судьбе в Главе III. «Быть может, волею небес, Я (повествователь – А.А.) перестану быть поэтом, В меня вселится новый бес. И, Фебовы презрев угрозы, Унижусь до смиренной прозы» (с. 52). С одной стороны, «волею небес» и в «меня вселится» (активность субъекта традиционно игнорируется на корню), а с другой – «Я ... Фебовы презрев угрозы, Унижусь», то есть, все же речь идет о сознательном выборе личности и о вполне своевольном отношении к «воле небес», к тому, что, казалось бы, не обсуждается. Это еще не бунт, но уже далеко не безропотное отношение к воле извне.

Татьяна, казалось бы, разделяет судьбу тех, кто существует «волею небес»: «Ты в руки модного тирана Уж отдала судьбу свою» (с. 53), - восклицает повествователь. При этом смущает один нюанс: посланником небес, выступающим от имени судьбы, оказывается не кто иной, как Онегин, «модный тиран». В письме Татьяны к Онегину этот мотив развивается: «Быть может... Суждено совсем иное... Но так и быть! Судьбу мою отныне я тебе вручаю» (с. 62).

С другой стороны, Татьяна и думать не смеет о том, чтобы возроптать против судьбы: «Но вы, к моей несчастной доле Хоть каплю нежности храня, Вы не оставите меня» (с. 61); «То в высшем суждено совете... То воля неба: я твоя» (с. 61).

В Главе IV, наконец, свое отношение к судьбе пытается определить Онегин (с ведома повествователя, разумеется). В разговоре с Татьяной он излагает выношенную концепцию, с которой сжился:

Когда бы жизнь домашним кругом

Я ограничить захотел;

Когда б мне быть отцом, супругом

Приятный жребий повелел

Обратим внимание: «когда бы я захотел», тогда бы я принял «приятный жребий»; но я не хочу – и жребий мне не указ. Это уже иная философия судьбы, иная фортунология, где на первом месте недвусмысленно оказываются желания и воля того, кто без особого трепета и церемоний относится к воле неба. Онегин продолжает (строфа XV, с. 71):

Что может быть на свете хуже

Семьи, где бедная жена

Грустит о недостойном муже,

И днем, и вечером одна;

Где скучный муж, ей цену зная

(Судьбу, однако ж, проклиная),

Всегда нахмурен, молчалив,

Сердит и холодно-ревнив!

Онегин сам предсказывает свою судьбу (запросто при этом «проклиная» глупую, не устраивающую его волю небес); более того, он сам творит свою судьбу, выступая именно Творцом (sic!) по отношению к собственной жизни (см. строфу XIV, с. 71). Все верно: отрицающий наличие предопределенности (не только духовной, но и социальной), обрекает себя на то, чтобы самому стать хозяином своей судьбы, высшим субъектом ответственности в мироздании. Иногда такого «сверхчеловека», то ли из почтения, то ли из страха, называют Богочеловеком; но проще и точнее называть умного человека – личностью.

При этом он бросает замечание Татьяне: «Ужели жребий вам такой Назначен строгою судьбой?» (с. 72). В переводе с языка фортунологии на язык житейский этот тезис звучит следующим образом. Вы, в отличие от меня, отчего-то не вольны выбирать своего жребия (судьба? не судьба?); неужели я, непокорный жребию, и есть ваш неприятный жребий? Это сурово – но судьба чаще всего строга с теми, кто ей не возражает. Увы...

Ленский, прямая противоположность Онегину, выстраивает отношения с судьбой на прямо противоположных основаниях. При внешней активности (формально именно он инициатор дуэли, хотя по существу ее спровоцировал Онегин) – «Выходит, требует коня И скачет. Пистолетов пара, Две пули – больще ничего – Вдруг разрешат судьбу его» (Глава V, с. 105) – он способен лишь пассивно, покорно, созерцательно ожидать (Глава VI, с. 113):

Что день грядущий мне готовит?

Его мой взор напрасно ловит,

В глубокой мгле таится он.

Нет нужды; прав судьбы закон.

Паду ли я, стрелой пронзенный,

Иль мимо пролетит она,

Все благо...

Далее дуэль, где понятия «лотерея, жребий, удача, фортуна» актуальны как нигде, развивается не без вмешательства судьбы. Казалось бы, по ее сценарию, под ее диктовку.

Свой пистолет тогда Евгений,

Не преставая наступать,

Стал первый тихо подымать.

Вот пять шагов еще ступили,

И Ленский, жмуря левый глаз,

Стал также целить – но как раз

Онегин выстрелил... Пробили

Часы урочные: поэт

Роняет молча пистолет.

Собственно, дуэль и является инструментом судьбы. Однако активность Онегина, который постоянно стремится опережать события, если угодно, диктовать свою волю, брать судьбу в собственные руки, нельзя не замечать.

У Онегина (уж не по велению ли повествователя?) складываются сложные отношения с судьбой. Он поочередно выступает то баловнем судьбы («Судьба Евгения хранила» – во времена легкомысленной юности, когда он был еще как «все», когда он еще не мыслил, вел бессознательное существование, следовательно, был полностью во власти судьбы: Онегин был онежен, изнежен, обласкан судьбой), то ее орудием (по отношению к ее жертвам, Татьяне и Ленскому), то совершенно неожиданно, в финале, едва ли не сам превращается в жертву (об этом речь впереди). Однако в этих отношениях есть логика: судьба становится «слепой», «строгой», «властной», «блуждающей» только по отношению к тем, кто слепо (бессознательно) живет по законам натуры, но не культуры; как только человек начинает мыслить («Кто жил и мыслил, тот не может В душе не презирать людей» (Глава I, с. 23), подданных судьбы – следовательно, отчасти и ее саму), он уже если не «презирает» «судьбы закон», то перестает его обожествлять.

При этом судьба в романе – и тут повествователдь неколебим – связана с жизнью. «За могилой, в пределах вечности глухой» (Глава VII, с. 128) – присутствия судьбы не обнаруживается. «Так! равнодушное забвенье За гробом ожидает нас» (там же).

В Главе VII звучат уже хорошо знакомые «роковые» мотивы, однако звучат они уже в ином контексте, следовательно, наполнены иным смыслом. Повествователь, предвосхищая события Главы VIII, подчеркивает: судьба присутствует в жизни не только женщин, Ольги и Татьяны (Ольга «судьбою вдаль занесена», с. 129; Татьяна «начинает понемного понимать» «того, по ком она вздыхать Осуждена судьбою властной», с. 133), и поэтов-мужчин, похожих на женщин, но и в жизни самого повествователя, во многом разделяющего судьбу Онегина.

Прости ж и ты, моя свобода!

Куда, зачем стремлюся я?

Что мне сулит судьба моя? (с. 135)
Как часто в горестной разлуке

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе! (с. 139)

Это уже почти признание: с помощью воли можно противостоять судьбе (року), можно даже изменить ее – но ее невозможно отменить. Следовательно, судьба существует?

В Главе VIII Онегин углубляет и обогащает подобный поворот мысли.

Теперь уже он пишет письмо отвергнутой им Татьяне (чем не ирония судьбы?), в котором открыто, с принципиальностью, граничащей с вызовом, раскрывает карты:

Чужой для всех, ничем не связан,

Я думал: вольность и покой

Замена счастью. Боже мой!

Как я ошибся, как наказан! (с. 162)

Кем, спрашивается, наказан? «Боже мой», конечно, надо понимать не в буквальном смысле, однако контекст восклицания весьма красноречив. «Я ошибся», и наказан за свою ошибку, за своеволие. Наказан «логикой вещей», объективным законом мироздания, «законом судьбы» – судьбой, если не лукавить и принять эту метафору. Отсюда следующее признание:

Мне дорог день, мне дорог час:

А я в напрасной скуке трачу

Судьбой отсчитанные дни... (с. 162)


И наконец:

Но так и быть: я сам себе

Противиться не в силах боле;

Все решено: я в вашей воле

И предаюсь своей судьбе.
Татьяна, жертва судьбы, должна выступить орудием судьбы по отношению к Онегину, признавшему себя побежденным в борьбе с судьбой же?

Так есть судьба или нет?

Да или нет – это не ответ в масштабах предложенной философии романа. Суть вопроса не в том, существует ли она, а в том, как в «Евгении Онегине» трактуется судьба.

Понятие «судьба» в романе совмещает в себе, как мы уже сказали, понятия «рок» и «воля». Рок можно трактовать как надличную, независящую от воли личности составляющую судьбы; рок и есть чистейшее выражение фатализма. Воля – это возможность человека влиять на то, на что повлиять, казалось бы, совершено невозможно; это способность противостоять року.

Отсюда такое сочетание: «жизнь и судьба» («Судьба и жизнь в свою чреду, Всё подвергалось их суду»). Жизнь тогда получает измерение судьбы, когда перестает быть всецело бессознательной, когда слепому року противопоставлена разумная личная воля (имеющая, конечно, концептуальную, мировоззренческую основу). Результат подобной борьбы личного и безличного (культуры и натуры) и есть судьба. В таком контексте судьба в определенном смысле превращается в инструмент достижения счастья. Человек с помощью разума начинает управлять судьбой, а не судьба – неразумным человеком.

В этой связи любопытно задаться вопросом: есть ли судьба у Татьяны?

На первый взгляд, конечно, есть. Она часто обращается к этому понятию, как мы убедились.

Обратим внимание, совсем еще юного, несмышленого Онегина «судьба хранила». Но когда герой романа возмужал, окреп духом (разумом), то первое, что он сделал, – бросил вызов судьбе. Ведь его знаменитый «недуг» («которого причину Давно бы отыскать пора», Глава I, с. 21: повествователь с ним заодно) есть косвенное выражение недовольства «судьбой», которая определила амбициозному молодому человеку быть «как все». Онегин начинает сопротивляться безликому закону – и в значительной степени корректирует намерения слепой фортуны. Вот эти его личные усилия и привели в дальнейшем к трагедии. Кому выпало счастье прожить судьбу, тот, к несчастью, не избегнет трагедии.

Онегин культурно, духовно подкрепил ту позицию, которую интуитивно (во многом бессознательно) заняла Татьяна: любовь является высшим мерилом человеческих отношений. Она говорит много верных вещей. Однако вскользь при этом замечает: «Но я другому отдана; я буду век ему верна» (Глава VIII, с. 169). Хотя еще совсем недавно она почти бунтовала в своем письме: «Другой!.. Нет, никому на свете Не отдала бы серце я!» (с. 61). А теперь покорно принимает вариант жизни без любви. Такова женщина, продукт натуры.

Она «отдана», ее никто и не спрашивал. Взяли – и отдали некие внешние «нехорошие» силы, которые действовали вразрез с ее собственным желанием («Я вас люблю (к чему лукавить?)» (с. 169). А где же активность субъекта?

Онегин сражается за счастье, тогда как Татьяна его ждет: случится? не случится? Судьба «печальной» Татьяны – слепа. Роковое стечение обстоятельств, когда «для бедной Тани Все были жребии равны» (с. 169), – это еще не судьба. Это именно рок. Судьба для Онегина – это возможность сражаться за счастье, что делает он сам и никто вместо него сделать это не может.

В таком контексте «Я ошибся» означает: я не в силах изменить природу человека, мужчины и женщины. Я думал обойтись без любви – но это невозможно. И не нужно. Это мировоззренческая ошибка. В этом смысле «я ошибся» означает: я понял, в чем я заблуждался. Я прозрел. Я победил.

Татьяна, напротив, убеждена, что она не ошиблась. Она все делала правильно, разве что несколько «неосторожно». Просто дело не в ней. Дело в судьбе-роке, которая, к несчастью, никогда не ошибается.

А счастье было так возможно,

Так близко! Но судьба моя

Уж решена. Неосторожно,

Быть может, поступила я:

...для бедной Тани

Все были жребии равны. (с. 169)

Роковая судьба рано или поздно сводит мужчину и женщину, судьба изначально определяет природу мужчины и женщины. Но счастье зависит не от судьбы. Оно зависит от своевольного мужчины.

Почему же достойный счастья Онегин оказался несчастным и одиноким?
5
По существу противостояние натуры и культуры в человеке сводится к оппозиции одиночество или любовь. Если человек делает ставку на культуру, он ориентируется на духовное общение (классика которого – любовь и дружба); если он не дотягивает до уровня культуры, то остается тотально одиноким, ибо все социальные связи, в том числе родственные, являются лишь суррогатом духовности.

Таким образом, общение по своей основной функции может быть либо социальным (что лишь подчеркивает одиночество человека в духовном смысле), либо духовным (что, как правило, подчеркивает одиночество в смысле социальном: личность становится лишней).

Что в таком случае является проявлением силы: любовь и дружба – или суровое экзистенциальное одиночество, своего рода символическая смерть?

Для Онегина выбор любви – это разумный выбор культурного человека (у которого, строго говоря, нет выбора, ибо «познанная необходимость» задает параметры и свободе, и самой истине). «Покой и воля» в этом контексте становится формулой одиночества, эквивалента смерти, немого, докультурного существования. «Счастье» (сочастье, состоящее из частей целое) – это формула жизни в духовном пространстве. Что выбрать?

Пресловутая «свобода выбора» – это проблема человека неразумного, духовность которого принципиально бездуховна. И фактическое одиночество Онегина в финале романа уже не является аргументом в пользу «покоя и воли». Все с точностью до наоборот.

Закон сосуществования мужчины и женщины (натуры и культуры) – любовь: вот какая банальность обнаружена в романе. Но закон этот применим далеко не ко всем (см., например, линию отношений Ольга Ларина – Владимир Ленский), а те, к кому он может быть применим, настолько сложны и противоречивы («Так нас природа сотворила, К противуречию склонна», Глава V, с. 89), что свести их с друг с другом не под силу даже судьбе.

Что же это получается: любовь вполне может противостоять судьбе? Может быть даже сильнее судьбы? Любовь – лишь другое имя «воли»?

Во всяком случае, роман «про любовь» оказался о самом главном в человеке. Любовь – разумное, культурное чувство, и зарождается она в сердцах людей мыслящих.

Зачем повествователь столько своего драгоценного внимания уделяет линии Ленский – Ольга?

Функций у этих образов, взятых отдельно и в разных отношениях, много, однако именно любовная линия Ленский – Ольга важна как альтернатива и контрапункт, обогащающий (культурно оттеняющий) линию Онегин – Татьяна. Сопоставление этих линий приводит к выводу: в жизни бывает либо как у Ленского и Ольги (где в безликих парах «мужчина – женщина» в принципе нет незаменимых особей, что блестяще и убедительно доказала Ольга: она быстренько нашла свое новое «счастье» с уланом), либо как у Онегина и Татьяны, где любовь возможна только как уникальная любовь неповторимого Евгения и исключительной Татьяны. Ленский – Ольга представляют собой образец типичных взаимоотношений полов; отношения Онегина и Татьяны – это начальная фаза реализации наивысшего союза между мужчиной и женщиной. При этом даже духовный союз Евгения и Татьяны на наших глазах способен трансформироваться в банальный союз Ленского и Ольги, и причиной тому – Татьяна, которая покорно принимает свою судьбу («Я вышла замуж. Вы должны, Я вас прошу, меня оставить», с. 169). И при этом неизвестно, насколько жизнеспособен мог оказаться союз Онегина и Татьяны как брачный союз, а не как перспективное совмещение оптимальных природно-культурных потенциалов. Как модель высших отношений между мужчиной и женщиной, как тип отношений, который называется любовь, – этот союз возник и состоялся. А вот как новый тип отношений, который должен существовать в рамках брачной культуры цивилизации, – это загадка с большими неизвестными. Семья как структурный элемент социума не может не быть способом порабощения личности. Иное дело, если отношения в семье, ячейке общества, становятся способом духовной реализации всех ее членов. Тогда на первый план выдвигаются все те же любовь и дружба. Но жизнь такой, персоноцентричной, семьи не стала еще фактом общественной, следовательно, и литературной жизни.

Итак, сказать, что роман в стихах «Евгений Онегин» о любви, – ничего не сказать или сказать очень многое. Это как посмотреть. Перед нами роман об истине, которая может реализоваться через свободу и счастье, не мыслимых в свою очередь, без любви. Именно в такой ценностный ряд следует поставить любовь: истина, свобода, счастье, гармония, любовь, судьба...

Вот она, цепь, которой прикован к жизни и смерти свободный и разумный человек. И любовь – слабое звено в этой цепи, образующей экзистенциальный круг. Дело в том, что любовь не просто точка, где один человек, мужчина, встречается с другим, женщиной; это еще и точка непосредственного соприкосновения в жизни натуры и культуры. И личность в своем противостоянии человеку здесь весьма зависима и уязвима. Онегин не может изменить Татьяну (он может только разбудить ее космический потенциал); но и без нее вся его «цепь» утрачивает полноту, экзистенциальную фундаментальность и в каком-то смысле теряет смысл. Все в жизни становится хрупким, эфемерным, неподконтрольным человеку – хотя и понятным. Человеческий фактор способен воспрепятствовать торжеству самой истины. Вот оно, жутковатое дыхание трагизма...

С другой стороны, осознать, что трагизм есть, увы, момент счастья, – это тоже счастье, как ни горько это звучит. Ибо все «это», что можно назвать «духовным извлечением», входит в состав истины. Именно трагизм оказался свидетельством, косвенным доказательством того, что Онегин был прав. Он сумел «покой и волю» сделать моментом «счастья». Чего ж вам больше?

А хочется больше. И слово, кажется, найдено: трагизм. Какое отношение имеет он к природе любви?

Есть амплитуды колебаний мужской и женской линий жизни.

Он – достоин любви, она – тоже. Однако линии их судеб роковым образом не пересекаются. Это похоже на закон. Какой?

Роман Пушкина «Евгений Онегин» велик тем, что он не «мысль народную» поставил превыше всего, а нечто лежащее в основе этой, казалось бы, самоценной мысли народной (точка отсчета углубилась, приблизившись к сути) – отношения мужчины и женщины. В романе Пушкина «Евгений Онегин» герой занят не интеллектуальной софистикой, умело задрапированной неумеренными переживаниями (можно ли убивать «по праву» «ответственно мыслящего», даже если преступаешь сакрально-иррациональное «не убий»?), софистикой, которая призвана стать бесполезным инструментом, определяющим меру гуманности; эта «безмерная глубина» в контексте отношений мужчины и женщины оборачивается псевдоглубиной. Отношения Онегина и Татьяны – это языком искусства представленная версия сосуществования культуры и натуры, в образах воплощенная попытка культурного существа, мужчины, жить в любви и согласии с женщиной, жить одновременно по законам и культуры, и натуры, не унижаясь при этом до отрицания последних, но и не скрывая, что культура, будучи высшей духовно-информационной инстанцией, вовсе не собирается играть в прятки с натурой.

В подобном контексте даже «мысль народная», вкупе с загадочным желанием убивать «по праву», выглядят как варианты уклонения, отклонения от культурной магистрали. Ибо: культурно содержательны лишь отношения умного мужчины (субъекта сознания) и тонко чувствующей женщины (субъекта высокоорганизованной психики); все остальные отношения – это наивные попытки завуалировать главные отношения, отношения сознания и психики.

Пушкин показывает: умный мужчина должен дозреть до любви, тонкая женщина раскрывает свою тонкость в любви. Но это отнюдь не означает, что любовь непременно станет способом их существования (хотя, конечно, помогает им стать теми, кем они способны стать).

Мужчина и женщина не только тянутся, притягиваются друг к другу – но и отталкиваются друг от друга, демонстрируя невозможность слияния субъектов разной информационной природы: натура берет свое, а культура противостоит натуре. Непреодолимое притяжение и одновременное взаимоотторжение: здесь нет ни капли мистики, здесь голая правда чувств, «честно» обслуживающих императивы натуры, и умных чувств (тоска, отчаяние, боль, разочарование), появившихся в результате функционирования сознания.

Вот почему трагизм, неизбежный трагизм в любви становится наиболее адекватной и впечатляющей формой сосуществования натуры и культуры. Есть, конечно, и иные формы; например, вариант тотального подчинения женского начала – мужскому (любовь как составляющая по-своему гармонических героических отношений), или мужского – женскому (своего рода комическая гармония). Однако свободное волеизъявление мужского (культурного) и женского (природного) начал неизбежно приводят не только к глубине и высшей гармонии, но и к трагизму. Похоже, отменить этот закон не представляется возможным.

Закон любви становится одним из проявлений универсального закона сохранения информации.

Можно сколько угодно причитать по поводу того, что любовь, дескать, это чудо из чудес и вечная загадка, практически – тайна величайшая, и умом ее не понять; что невозможно алгеброй поверить чувства, что логика чувств неподвластна никаким законам, несоизмерима с понятием «познание». Аргументов из арсенала формальной логики Татьяны – не счесть.

Однако и на стороне Онегина есть неотразимый аргумент: если бы в любви невозможно было обнаружить закон, жить было бы по-настоящему скучно.

А так – жить можно.

Вот какого порядка рассказана нам история про мужчину и женщину. Тут уже не сила чувств впечатляет, как, скажем в «Ромео и Джульетте», пьесе ощущений, а обнаруженная закономерность несовпадения чувств зрелого мужчины (личности) и зрелой женщины (неспособной стать личностью). В романе нет проблемы силы чувств, проблемы контроля над страстью; роман о человеке, в котором проснулась личность, роман о романе натуры и культуры.

Таким образом, любовь – это всегда испытание, всегда культурный вызов: жизнеспособность любви зависит от того, найдена ли гармония между чувством и умом. Если найдена, увы, тут уже рукой подать до трагизма. Сам роман, согласимся с повествователем, есть не что иное, как «Ума холодных наблюдений И сердца горестных замет» (с. 5). Любовь должна стать способом реализации (проявления) личности, в противном случае она неизбежно превратится в способ деградации личности. Союз мужчины и женщины вполне может существовать и без любви («я другому отдана; Я буду век ему верна»: Татьяна, созданная для любви, вовсе не собирается без любви умирать); присутствие любви в отношениях становится фактором духовнообразующим – пока что, увы, факультативным для людей.

В романах, подобных «Евгению Онегину», несчастная концовка становится вариантом трагически счастливой комбинации, а счастливая концовка выглядела бы откатом на позици доличностные, на которых покоится вся наша цивилизация. Цена несчастной (счастливой) концовки в культурном смысле очень высока.

Было бы неверно сказать о романе, что он – о несчастной любви. Ведь путь к счастью все же был открыт – и значит, оно в принципе возможно. Но счастье, будучи ценностью личности, не является постоянной («вечной») метафизической величиной, пусть и фундаментально эфемерной. Оно, будучи «звеном цепи», включено в процесс познания, казалось бы, умозрительный, но вместе с тем изумительно реальный в отношении чувств, самочувствия. Человек ищет, находит относительную истину, какое-то время обладает ею – а потом вновь теряет «себя» («законную» систему координат), и вновь продолжает поиски, уже обогащенный опытом обладания и утраты, опытом «наблюдений» и «замет».

Счастье человека точнее представлять не как вершину пирамиды, а как вершину, состоящую из пирамиды пирамид. У счастья много кульминаций. И есть одна непременная примета: личность, пока она жива и духовно организована как личность, не может не стремиться к счастью. Жить – значит, находиться на пути к счастью или даже быть счастливым. Не желать счастья – значит, перестать жить.

Если взять «линию Онегина», его роман с самим собой (выражением которого стал роман с Татьяной), духовную интригу, то траектория этой линии универсальна и проста: от «науки страсти нежной» – к любви, от чувственности (натуры) – к высокой страсти (культуре). От натуры – к культуре.

А возможно ли путь самопознания пройти без любви? Самопознание пусть бы себе состоялось – но чтобы при этом любви и связанных с нею переживаний и прозрений, ума холодных наблюдений, как-нибудь избежать?

Такое трудно себе представить. Мне кажется, это не только неверно, но и попросту невозможно. Дело в том, что самопознание предполагает: мужчина дорастает до любви, любовь и есть выражение самопознания. Вот почему роман о духовном становлении – это любовный роман (хотя, конечно, не всякий любовный роман – это роман о духовном становлении; точнее было бы сказать, что не не всякий любовный роман – это роман о любви).

В заключение два тезиса. Первый. Готов согласиться: предложенная трактовка в известном смысле тенденциозна, она не обусловлена очевидной для всех объективной логикой (чаще всего роман анализируется с позиций, которые занимает Татьяна: это тоже объективная реальность, к которой близок «онегинский» взгляд на вещи). И тем не менее у нас есть основания трактовать роман именно в таком ключе. В противном случае понадобится иная философия человека. Какая, было бы интересно узнать?

Второй. Невнятный по смыслу «Евгений Онегин» изучается, тем не менее, в школах и университетах, и общественное сознание (или коллективное бессознательное, что одно и то же) не сопротивляется активно, казалось бы, сомнительному обаянию романа, где все так неоднозначно. Возможно, дело как раз в том, что интуитивно, бессознательно наиболее чуткие и образованные слои общества чувствуют гуманистический потенциал трагической любовной истории, ощущают, что самый светлый гуманизм не бывает без трагического оттенка. Убери трагедию – нарушится гуманистическая гармония. Появится ложь (нечто объективно несовместимое с истиной). По формальным признакам фигуру «модного тирана» давно бы надо оградить от «тлетворного» воздействия на умы и души молодых поколений, всегда находящихся, подобно Онегину и Татьяне, в духовном поиске. Но по сути непознанный пока Онегин способен подарить надежду тогда, когда, казалось бы, ее совсем не остается. Более того: если не Онегин – то кто же?

Необходимо понять: роман Пушкина – одно из первых впечатляющих выражений заката (деградации) цивилизации как высшей стадии натуры. Он же – одно из первых впечатляющих свидетельств того, что без культуры цивилизация просто погибнет.



Каталог: bitstream -> 123456789
123456789 -> Та медичному дискурсах
123456789 -> Московский государственный
123456789 -> Проблемы взаимодействия человека и информационной среды
123456789 -> Некоторые аспекты проблемы идентичности в условиях современного коммуникативного пространства
123456789 -> Севастопольский национальный
123456789 -> Программа и материалы методического семинара преподавателей хгу «нуа» 30 января 2009 г. Харьков Издательство нуа 2009
123456789 -> Міністерство освіти І науки України І88К 0453-8048 вісник
123456789 -> Кожина Г. М. Психіатрія дитячого та підліткового віку/ Г. М. Кожина, В. Д. Мішиєв, Е. А. Михайлова, Чуприков А. П., Коростій В.І., Самардакова Г. О., Гайчук Л. М., Гуменюк Л. М. Підручник
123456789 -> Медицинская психология рабочая тетрадь для самостоятельной работы студентов медицинского факультета
123456789 -> Ноосфера і цивілізація


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   14


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2019
обратиться к администрации

    Главная страница