Г. У. Психология межэтнической напряженности. М.: Смысл, 1998, 389 с. Фундаментальная монография


Глава 14. Ингушетия и Северная Осетия-Алания: социально-психологические детерминанты сохранения межэтнической напряженности



страница16/22
Дата12.05.2016
Размер5.17 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   22

Глава 14. Ингушетия и Северная Осетия-Алания: социально-психологические детерминанты сохранения межэтнической напряженности


Ингуши и осетины веками жили рядом, были добрыми соседями, нередко между ними возникали родственные связи. Тем не , менее для проживающих на Северном Кавказе народов резкое ухудшение осетино-ингушских отношений не было неожиданностью. Память нескольких современных поколений этого региона хранит даты, факты и ситуации, которые свидетельствуют о существовании напряженности между ингушами и осетинами на протяжении десятков лет. Особую роль в этом сыграла депортация ингушей в 1944 г. В октябре 1992 г. мир между этими народами был нарушен. Где бы ни лежали корни ингушско-осетинского конфликта – в отношении к собственности, в дележе должностей, в борьбе за избирательные голоса (Тишков, 19976), его трагические последствия – невосполнимость человеческих жертв, пропавшие без вести и заложники, разрушенные дома и жизни – основа устойчивого противостояния осетин и ингушей.

До войны в Чечне ингушско-осетинский конфликт был самой острой проблемой региона. Он длится уже так долго, что наблюдатели отмечают сезонные колебания: напряженность усиливается весной. С момента трагических событий в Пригородном районе Северной Осетии-Алании вышло несколько указов Президента Российской Федерации об урегулировании конфликта, подписано множество соглашений, постановлений о порядке возвращения беженцев в места их прежнего проживания. Но до середины 1997 г. лишь немногим более 5% беженцев вернулись в Пригородный район. По данным МВД Северной Осетии, на 15 июля 1997 г. здесь проживало свыше 7,2 тыс. ингушей, включая не покидавших

Пригородного района ингушей – жителей с. Майское и с. Чер-мен (Сеть этнологического мониторинга и раннего предупреждения конфликтов. Бюллетень, октябрь, 1997 г. С. 16).

Почему же с таким трудом налаживается переговорный процесс между осетинами и ингушами? Ведь помимо официальных контактов на федеральном и региональном уровнях были организованы многочисленные встречи. Встречались старейшины, молодежь, представители одних профессий, воины-интернационалисты, религиозные деятели, женщины, спортсмены, бизнесмены. Какие-то результаты есть, но по сравнению с затраченными усилиями надо признать, что они минимальны. Политологи называют немало причин затяжного характера ингушско-осетинского конфликта, в том числе пассивность и неповоротливость сначала Временного госкомитета по ликвидации последствий конфликта, потом так называемого аппарата при Президенте России, необеспечения федерального финансирования восстановительных работ в Пригородном районе, наличие национал-радикалов среди ингушей и осетин, противоположность позиций руководства республик.

Помимо этих и других причин нельзя сбрасывать со счетов социально-психологические детерминанты сохранения напряженности между Северной Осетией и Ингушетией. К их числу относится ряд факторов, которые, на наш взгляд, имеют наибольшее психологическое значение для людей, длительное время проживающих в ситуации конфликтной межэтнической напряженности. Среди них: (а) наличие реальной основы непрерывной конфронта-ционности ситуации – отсутствие решения по вопросу спорных территорий; (б) высокая нестабильность межэтнических отношений в северокавказском и соседних с ним регионах; (в) исторические различия в этносоциальном статусе осетин и ингушей; (г) актуализация прошлых негативных моментов во взаимоотношениях и современный негативный опыт разрешения конфликта; (д) сам факт достижения критического уровня конфронтации, перехода к агрессии и насилию; (е) акцентирование этнокультурных, психологических и религиозных различий. Перечисленные факторы находят прямое отражение в содержании этнического самосознания и в значительной степени определяют формирование у сторон соответствующих этнических образов и интерпретаций мотивов и действий друг друга. Эти образы и интерпретации становятся серьезными барьерами, затрудняющими формирование кооперативной стратегии по урегулированию осетино-ингушских отношений.

Территориальные и этнические границы

Осетино-ингушский конфликт в полной мере относится к типу территориальных конфликтов, разрешение которых, по мнению многих исследователей, представляется наиболее трудным. Именно проблемы, связанные с территориальными спорами, за несколько месяцев до конфликта назывались русскими, осетинами и ингушами, проживающими в Северной Осетии, в качестве главных причин напряженности (см. табл. 12)1.

Таблица 12

Мнения жителей Северной Осетии об основных причинах напряженности осетино-ингушских отношений (1992 г.) в % к числу опрошенных


Варианты ответов

Осетины

Русские

Ингуши

Несходство национальных обычаев, традиций

7,0

4,9

0

Религиозные различия

9,0

11,8

3,2

Тяжелое экономическое положение

15,0

8,8

6,5

Неправильная политика союзного руководства

49,0

36,3

16,1

Ошибочная политика руководства Сев Осетии-Алании

7,5

11,8

58,1

Территориальные претензии ингушей

77,5

67,6

22,6

Нежелание осетин уступить спорные территории

17,5

18,6

64,5

Притеснение ингушей со стороны осетин

1,5

2,9

35,5

Уголовные преступления на межнациональной почве

35,5

20,6

12,9

Примечание. При ответе на вопрос можно было назвать несколько пунктов.

До конфликта четверть русских считали эти земли «исконно казачьими», треть осетин – «исконно осетинскими», около 70% ингушей – «исконно ингушскими». «Общей родиной для осетин, ингушей и казаков» назвали эту территорию треть осетин, половина всех опрошенных русских и 16% ингушей.

Таблица 13

Мнения жителей республики Северная Осетия-Алания об

исторической принадлежности части Пригородного

района (1992–1995 гг.) в % к числу опрошенных



Принадлежность

Осетинь

i

Русские




Ингуши

территории

1992

1994

1995

1992

1994

1995

1992

1994

1. Исконно осетинские земли

33,0

25,6

19,9

5,9

3,7

9,1





2. Закрепленные за Осетией по закону

31,0

61,3

52,3

15,7

26,0

50,6





3. Исконно казачьи

20,0

6,4

7,9

25,5

31,2

18,1





4. Исконно ингушские



0,5



2,9





67,7

67,7

5. Земли Ингушетии, незаконно отобранные

0,5

2,1



3,9

5,7



51,6

29,1

6. Спорная территория

5,5

2,2

4,8

7,8

25,9

10,3

3,2

3,2

7. Общая родина

32,5

4,5

12,0

49,0

12,0

13,7

16,1



8. Другое

4,0

1,0

7,3

2,9



5,0





Примечание. При ответе на вопрос можно было назвать несколько пунктов.

Мнения жителей Северной Осетии-Алании о принадлежности спорных территорий существенно изменились после конфликта (см. табл. 13, данные по 1994 г.). По данным, полученным в массовом опросе летом 1994 г., в два раза больше осетин стали рассматривать спорные территории как земли, закрепленные за Осетией по закону. Увеличилось количество таких представлений и среди русских. Экспертный опрос 1995 г. показал абсолютное доминирование этого мнения среди осетинской и русской творческой и политической элиты, а также в рабочей среде. В то же время снизилась радикальность представлений осетин о территориях Пригородного района, как об «исконно осетинских» землях. Время, прошедшее после конфликта, способствовало снижению эмоциональности мнений и формированию более прагматичного взгляда на суть конфликта. Тем не менее такая позиция достаточно прочна и поддерживается среди осетин политической элитой и творческой интеллигенцией. Придерживается этой позиции и часть русской политической элиты Северной Осетии-Алании. И все же среди осетин и русских встречались респонденты, считавшие часть земель Пригородного района «исконно ингушскими» или «незаконно» у них «отобранными». Сами ингуши однозначно придерживаются именно этого мнения. Лишь 3% ингушей склонны все же рассматривать эти земли как спорные. В Конституции Республики Ингушетия территориальные притязания к Северной Осетии-Алании закреплены на официальном уровне.

По сравнению с 1992 г. среди осетин уменьшилось число тех, кто считает спорные территории «исконно казачьими». Хотя традиция взаимоподдержки друг друга осетинами и казачеством была продолжена во время вооруженного конфликта, к моменту нашего опроса в 1994–1995 гг. ситуация неоднократно менялась. Этому способствовали различные политические события и активная деятельность казачества в регионе. Одним из ее результатов явилось укрепление среди русских Северной Осетии-Алании мнения о «казачьей» принадлежности спорных территорий. Это представление находит поддержку в первую очередь у русских рабочих: среди них треть опрошенных в 1995 г., как и треть всех опрошенных русских в 1994 г. продолжали считать спорные территории «исконно казачьими». В то же время русская политическая элита Северной Осетии-Алании, следуя за национальной элитой республики, активно поддержала мнение о том, что часть Пригородного района – это земли, закрепленные за Осетией по закону.

Существенно потускнели под влиянием конфликтов романтические представления о спорной территории как об «общей родине». Число осетин – сторонников такого рода представлений в 1994 г., по сравнению с 1992 г., снизилось в 8 раз. Среди городских русских таких респондентов в 1994 г. вообще не оказалось, в то время как два года назад половина всех опрошенных русских считали спорные территории общей родиной. Среди оп- / решенных ингушей в 1994 г. никто не назвал данную территорию «общей родиной», в то время как до конфликта так воспринимали Пригородный район приблизительно пятая часть ингушей. Это одно из доказательств расщепления верхних обобщающих уровней социальной идентичности и уплотнения этнических границ. Идеологическая риторика прошлого существенно сдала свои позиции под влиянием ситуации затяжной межэтнической напряженности. Конфликт драматически изменил представления у всех сторон о возможностях благополучного совместного проживания. Но в 1995 г. представления об «общей родине» начинают все более активно поддерживаться творческой и политической элитами, уставшими от затянувшейся конфронтации.

Нестабильность межэтнических отношений

Помимо вооруженных конфликтов последних лет нестабильность межэтнических отношений в северокавказских республиках и конкретно в регионе проживания осетин и ингушей в значительной степени обусловлена высокой интенсивностью миграционных процессов прошлого и настоящего времени.

К их числу, во-первых, относится большая межреспубликанская миграция, связанная с началом возвращения в 1957 г. депортированных народов, в том числе и ингушей, на территории своих национальных образований. После возвращения часть ингушей компактно расселилась в Пригородном районе Северной Осетии-Алании. Всего с 1957 по 1989 гг. жителями данного района стали около 17 тыс. ингушей.

Во-вторых, это миграционные процессы последних лет. Например, в Северной Осетии-Алании, которая и в благополучные времена занимала первое место среди российских автономий по показателю плотности населения, появилось большое количество переселенцев и беженцев различных национальностей. Среди них основную часть составили беженцы-осетины из внутренних районов Грузии и Южной Осетии, уже более пяти лет как осевшие в республике, осетины из Средней Азии и Пригородного района.

Перерастание осетино-ингушской напряженности в вооруженное противостояние и политические процессы в Чечне ускорили отток русского населения из Чечни и Ингушетии – в Северной Осетии появились сотни беженцев-казаков. В этот период в газете «Терский казак» было опубликовано коллективное письмо казаков из Сунженского района Ингушетии, которые считали «...невозможным нормальное проживание русских с ингушами в казачьих станицах» и предлагали «свой выход»: переселить русское население Ингушетии в Пригородный район Северной Осетии, а в освободившиеся дома вселить ингушских беженцев. По их мнению, в результате такого шага будут достигнуты следующие цели: «...Уменьшится национальная напряженность в северокавказском регионе, появится реальная возможность прекращения конфликта, Осетия получит в лице своих новых граждан тружеников-земледельцев, что благотворно скажется на экономическом состоянии; уменьшится миграционная нагрузка на Юг России» (Терский казак. 1993. №3.).

Низкая численность осетин, проживавших в бывшей Чечено-Ингушетии, определила их относительно небольшой отток в Осетию. В 1994 г. беженцев-осетин из Чечни и Ингушетии было 540, вынужденных переселенцев – 151 человек. Всего же в целом на 1 июля 1994 г. в Северной Осетии было зарегистрировано 49 450 беженцев и вынужденных переселенцев, к сентябрю 1997 г. их число снизилось до 35,2 тыс. человек (данные миграционной службы Северной Осетии).

По данным Мухарбека Аушева – президента Ассоциации по оказанию помощи ранее депортированным народам и вынужденным переселенцам, на территории Ингушетии в начале 1997 г. находилось 37 650 ингушских беженцев – бывших жителей Северной Осетии (Северный Кавказ. 1997. №1). В связи с тем, что ингуши нередко проживали в Осетии без прописки у своих родственников, эта цифра близка к действительности, так как по данным МВД Северной Осетии численность ингушского населения республики на момент начала вооруженного конфликта – 31 октября 1992 г. – составляла 37,5 тыс. человек (Сеть этнологического мониторинга и раннего предупреждения конфликтов. Бюллетень. 1997. № 4. С. 16). Надо также учитывать, что после вооруженного конфликта в Осетии осталось 12 500 ингушей – жителей ряда населенных пунктов республики (например, поселок Майское, село Хурикау Моздокского района), не принимавших в нем участия.

Наличие большого числа беженцев в конфликтной зоне порождает не только экономические и социальные проблемы, но является дополнительной психологической нагрузкой для двух республик. Беженцы и переселенцы – это люди в состоянии травматического или посттравматического стресса. Они не способствуют оздоровлению тяжелой обстановки, а напротив, еще более увеличивают негативную «аффективную» заряженность психологического поля конфликта.

Нестабильность этнических отношений усиливает дифферен-цированность и избирательность социального восприятия. В ситуации конфликтной межэтнической напряженности все этнические образы преломляются сквозь призму конфликта. Психологическая дистанция между народами увеличивается, формируется устойчивая «предубежденная» когнитивно-эмоциональная система, включающая собирательные образы союзников и врагов. С образами врагов все понятно, но кто в представлениях осетин и ингушей является их союзниками? О взаимоотношениях между ингушами и чеченцами мы уже писали в главе 10. В данный исторический момент несмотря на этнокультурную близость ингушей и чеченцев численное превосходство последних определяет стремление ингушских лидеров дистанцироваться от близкородственных соседей. В таких случаях воздвигаемые этнические границы имеют скорее искусственную природу и без их усиления границами административными плохо выполняют свою разделительную функцию.

Как показано в предыдущей главе, представители ингушской молодежи (18–25 лет), которые родились уже на земле предков, а не в степях Средней Азии, отождествляли себя в большей степени с русскими, чем с родственными им чеченцами Чеченцы, в свою очередь, также не были склонны выделять ингушей как наиболее психологически близкую к себе группу, а ставили их практически в один ряд с русскими. Но такая картина была получена в начале 1980-х гг. В 1990-х гг. ингуши поддерживали чеченцев во время войны, многие чеченские беженцы нашли приют в Ингушетии. И у ингушей есть основания рассчитывать на поддержку чеченцев в критической ситуации.

Политические связи Ингушетии и Осетии с Россией начинаются в середине XVIII в. Их развитию способствовали незащищенность Ингушетии и Осетии от внешних нападений, стремление к установлению торговых связей с русской пограничной линией (Блиев, 1985), а также перспективы массового переселения на равнину. Непосредственные контакты между осетинами и ингушами – с одной стороны, и русскими – с другой, начинались через взаимоотношения горцев с казаками.

Казаки, начавшие осваивать среднее Предтеречье Северного Кавказа еще в XVI в., проживали на спорных сегодня территориях Северной Осетии-Алании с 1859 по 1922 г. С появлением в XIX в. казачьих станиц Сунженской линии вопрос земельного дефицита для горцев еще более обострился {Гордеев, 1992; Заседателева, 1974; Козлов, 1990; Омельченко, 1991). Установление советской власти сопровождалось изгнанием в 1920–1923 гг. казаков Сунженской линии. Казачьи станицы были заселены ингушами, которые проживали там в течение 22 лет до 1944 г.

В противоположность ингушско-казацким отношениям осетино-ингушские складывались относительно благоприятно. Осетины часто становились казаками. Уже в годы советской власти, когда правобережное казачество в 1920-х гг. было поголовно репрессировано, левобережное казачество пострадало лишь отчасти, благодаря совместным активным действиям осетин и казаков. Отметим также, что терские казаки одними из первых выступили на стороне Северной Осетии в октябре–ноябре 1992 г. В случае дальнейшего обострения отношений между Осетией и Ингушетией местные казаки и казачество юга России, несмотря на внутренние разногласия, могут выступить как союзники осетинского народа.

Нестабильность межэтнических отношений определяется также особенностями социально-демографических, политических и культурных процессов в регионе. Интерес в данном случае представляет сравнение не только ингушей с осетинами, но того и другого народа с русским населением республик. Русские по данным переписи 1998 г. занимали по численности прочное второе место после титульных народов как в Северной Осетии, так и в бывшей Чечено-Ингушетии. Среди социально-демографических факторов, особенно повлиявших на формирование этнического самосознания народов Ингушетии и Осетии, выделяются следующие: темпы естественного прироста титульных национальностей и рост их удельного веса в городской среде.

Самый низкий уровень естественного прироста населения среди северокавказских народов сохраняется у осетин, что является одним из индикаторов более высокой степени модернизированное™ Северной Осетии по сравнению с другими республиками региона. Наиболее высокий уровень рождаемости в 1980-х гг. на Северном Кавказе был зафиксирован в бывшей Чечено-Ингушетии. Например, за одно десятилетие (1979–1989 гг.) число ингушей увеличилось на 30%, чеченцев – на 26%, в то время как естественный прирост русских снизился здесь за тот же период времени более чем в 15 раз.

Титульные национальности значительно потеснили русское население в городах республик. Удельный вес чеченцев и ингушей в общей численности городского населения бывшей Чечено-Ингушетии увеличился за 30 лет (1959–1989 гг.) более чем в 5 раз, осетин в Северной Осетии – в 1,7 раза. В частности, во Владикавказе удельный вес осетин вырос с 23,6% в 1959 г., до 40% в 1979 г., почти достигнув уровня существующего тогда удельного веса русских (43%), а в 1989 г. практически сравнялся с 50% отметкой

(см. табл. 14, глава 15). Более чем в 7 раз по сравнению с 1944 г. увеличилось число ингушей в столице Северной Осетии-Алании – за период с 1957 по 1989 гг. во Владикавказе поселилось 14,4 тыс. ингушей.

В Северной Осетии-Алании, как и во всех других северокавказских республиках, наиболее активной в области национального возрождения и социально-политической деятельности оказалась титульная национальность. Приведем для примера наиболее крупные события, произошедшие в этой республике за 1991 г.: переименование СО АССР в Северо-Осетинскую Советскую Социалистическую Республику, Съезд народов Северной Осетии, Съезд осетинского народа, Международная научная конференция по осетиноведению и др. Они отражают общие тенденции национального возрождения в целом по региону. Одной из сторон активизации процессов суверенизации явилось увеличение во властных структурах, в политической, социальной и экономической сферах жизнедеятельности доли чеченцев в Чечне и осетин в Осетии по сравнению с русскими и ингушами, проживающими в этих республиках.

Все эти процессы активизировали и ингушскую элиту. Но ингуши столкнулись с жесткой конкуренцией в предпочитаемых ими социально-профессиональных нишах и в Чечено-Ингушетии, и в Северной Осетии. В Осетии, по мнению осетин и русских, ингуши были заняты и добивались успехов главным образом в промышленности, а также в научно-образовательной и культурной сферах деятельности. В промышленности серьезную конкуренцию ингушам составляли русские и татары. В образовании, науке и культуре – престижных сферах деятельности в Осетии – практически все народы республики, и в первую очередь – осетины и русские (см. рис. 17). Вследствие различного статусного положения, с одной стороны, осетин и чеченцев, а с другой – ингушей, последние не сумели в полной мере реализовать свои социальные потребности. Это явилось еще одной важной причиной повышения социально-политической активности ингушской элиты.

Социально-политическая активность ингушей в 1989–1991 гг. отличалась, в первую очередь, четкой направленностью на разрешение территориального вопроса в пользу Ингушетии (Anchabadze, Arutiunov, Volkova, 1993). В 1989–1990 гг. состоялось более 10 крупных митингов, главной темой которых был территориальный вопрос. В 1991 г. их число уже превысило 30. Некоторые из этих многотысячных митингов длились по несколько недель, основательно накаляя ситуацию.



Рис. 17. Успешность и сферы жизнедеятельности:

1 – промышленность; 2 – предпринимательство, финансовая деятельность; 3 – животноводство; 4 – сельское хозяйство; 5 – торговля; 6 – наука, образование, культура; 7 – юридическая деятельность.

Этносоциальный статус

Различия в этносоциальном статусе между ингушами и осетинами определялись тем, что ингуши как «наказанный» народ, несмотря на восстановленную после возвращения на родину «титульность», оставались ущемленным меньшинством и как бы народом «второго сорта» и в Осетии, и в бывшей Чечено-Ингушетии.

Осознание народом своего положения в системе социальных связей и отношений обусловлено уровнем его социального развития. До образования советского государства темпы эволюции осетинского и ингушского народов историки и этнографы оценивают приблизительно одинаково. Общественный строй горских народов Кавказа в XIX в. определяется в целом как патриархально-феодальный. Тем не менее, в социальной структуре народов Северного Кавказа существовали различия. Например, она была более сложной у кабардинцев и части западных адыгов, менее сложной – у чеченцев и ингушей. Промежуточное положение по социальной стратификации занимали осетины вместе с карачаевцами и абазинами (Волкова, 1989; Гарданов, 1967; Кушева, 1963; Робакидзе, 1978). Так, и Тагаурское общество осетин, и горные ингуши в начале XIX в. находились в политической зависимости от кабардинских князей, владевших значительной частью северокавказской равнины, и платили подать в один рубль серебром (Волкова, 1989).

И Ингушетия, и Северная Осетия после их краткого совместного существования последовательно в Горской республике, Терской Советской Республике, Горской (АСС) Республике прошли путь от автономных областей до автономных республик. Однако, по сравнению с «персональной» автономией Северной Осетии, Ингушетия с 1934 по 1944 гг. и с 1957 г. по август 1991 г. являлась составной частью Чечено-Ингушетии сначала как автономной области, а с 1936 г. – как АССР. Только в 1992 г. Ингушетия стала субъектом Российской Федерации такого же уровня, как и Северная Осетия.

Огромные человеческие и моральные потери ингуши претерпели во время депортации. Как и другие репрессированные народы, они прошли через «статусную депривацию» – упразднение не только республики, но и народа. В целом, в 1944 г. из Пригородного района было выселено 26 019 человек, включая 2 254 человек из самого Владикавказа. Всего депортировали 493 269 чеченцев и ингушей. Из них приблизительно пятую часть составляли ингуши, численность которых к тому времени была 91,2 тыс. человек. Эта беспрецедентная по масштабам и по сути акция не могла не изменить самосознание ингушского народа.

С.У.Алиева, прошедшая ребенком через ад репрессий, пишет, что до сих пор не может «...преодолеть сложившегося в школьные годы рефлекса ущербности, неправомочности, неравноправности своего "предательского", "плохого" национального происхождения» (Алиева, 1993, с.322). 1944 г. послужил началом активного накопления депрессивных астенических состояний у целого народа, оказавшегося в унизительной ситуации этносоциального неравенства. По оценке самих репрессированных, стремление выжить вело к нравственному саморазрушению: «Выживали те, кто научился хитрить, изворачиваться, ловчить, "делать" деньги, лгать» (Базоркина, 1993, с.119). Тяжелые психологические последствия этносоциального неравенства до конца не преодолены и сегодня. Только смена нескольких «благополучных» поколений может освободить народ от тяжелого груза унижений, обид и ненависти к обидчикам.

Северная Осетия в период депортаций, напротив, оказалась в территориальном выигрыше, определившем соответственно политические и экономические преимущества. В итоге ее территория увеличилась за счет Моздокского района, заселенного русскоязычным населением, и Пригородного района, который слился со столицей республики экономически и территориально. Однако цена этих преимуществ оказалась достаточно высока: два насильственных переселения и дальнейшее проживание в заведомо конфликтной зоне.

В 1944 г. бремя переселения осетинам пришлось разделить с жителями соседних республик и областей. Людей перемещали насильно, применяя жесткие административные и партийные меры давления и контроля, усугубленные военным временем. Осетинские семьи особенно сопротивлялись переселению, так как по кавказским обычаям соседи близки как родственники, а ингуши и осетины многие столетия жили рядом.

В 1957 г. Чечено-Ингушетии возвратили часть земель, переданных в военное время Северной Осетии. Проживавшие на этих территориях осетины были вывезены и лишены недвижимого имущества, нажитого за последние годы. Значительная часть переселенных осетин была из Грузии, где они уже потеряли свои жилища, поэтому эти люди селились в Пригородном районе и у своих родственников в Осетии. В качестве «земельной» компенсации за оставшиеся в Осетии территории в пользу Чечено-Ингушетии от Ставропольского края были отторгнуты три района (Каргалинский, Шелковской и Наурский), превышающие ранее отчужденные земли по площади. Однако эти территории в конечном итоге достались не Ингушетии, а Чечне, и при предъявлении своих претензий ингушская сторона об этой компенсации предпочитает не упоминать. В период с 1960-х по 1990-е гг. казачье население здесь сократилось до 30%, в то время как чеченское возросло до 49% (Цуциев, 1994).

Факт возвращения в конце 1950-х гг. депортированных народов оказался не решением проблемы, а порождением целого ряда новых, не менее серьезных проблем. Они особенно обострились после принятия закона Российской Федерации «О реабилитации репрессированных народов» от 26 апреля 1991 г., который можно рассматривать в качестве «пускового» политического фактора эскалации напряженности между осетинами и ингушами. На его основе репрессированным народам предоставлялись «...права на восстановление территориальной целостности, существовавшей до антиконституционной политики насильственного перекраивания границ, на восстановление национально-государственных образований, сложившихся до их упразднения, а также на возмещение ущерба, причиненного государством». Закон существенно обострил неучтенный в этом декларативном акте вопрос о последовавших вслед за депортациями насильственных перемещениях народов. Например, осетины прошли через насильственные переселения в 1920, 1944 и 1957 гг., казаки – в 1918–1920 гг Самым уязвимым местом этого закона является нормативно-правовой аспект Его непроработанность превратила данный документ в чисто декларативный акт

Если Северная Осетия считалась экономически наиболее развитой среди республик Северного Кавказа, то молодой Ингушской республике в этом ряду досталось последнее место. Ингуши начинали строить свою жизнь практически заново – без социальной, экономической, административной структуры. В принятом ВС Российской Федерации 4 июня 1992 г. законе «Об образовании Ингушской республики в составе Российской Федерации» не были определены важнейшие государственные атрибуты: территория, границы, столица.

Итак, осетины более органично вписывались в советскую этносоциальную структуру, отличались законопослушностью. Ингуши, напротив, на протяжении многих лет находились с окружающим обществом в состоянии конфликта, подпитываемого глубокими противоречиями между необходимостью социального взаимодействия и ущемленностью и сложностью выражения группового «Я» Результаты этого – отчуждение и замыкание целого народа, накопление депрессивных психологических состояний, развитие комплекса «обиженной нации». Несущим стержнем этих негативных процессов явилось чувство несправедливости, в значительной степени определяющее восприятие и интерпретацию поведения других этнических групп. Через конфликт ингуши стремились вернуть утраченные земли, на которых предполагалось строить новый дом. Осетины пытались сохранить уже устоявшуюся административную и экономическую конфигурацию республики и обеспечить ее народам свободное и безопасное развитие. Выравнивание этносоциального статуса у конфликтующих сторон на государственно-политическом уровне вовсе не означает немедленную перестройку их сознания. И тем более это не предполагает немедленного появления равных возможностей. Такое положение дел подкрепляет соперничающую стратегию поведения в ситуации конфликтной межэтнической напряженности.

Наследство и реалии межэтнических отношений

Опыт межэтнических отношений можно условно разделить на три части исторический опыт предыдущих поколений, непосредственный опыт очевидцев (живущих поколений) и актуальный опыт последних лет Все эти три совокупности обобщенной и схематизированной информации эмпирических знаний и соответствующих навыков имеют свои особенности преломления в групповом этническом самосознании.

В историческом развитии осетин и ингушей, как и у каждого кавказского народа, достаточно примеров внешней агрессии и принуждения. Взаимоотношения между самими этими народами на протяжении их многовекового сосуществования также нельзя отнести к разряду идиллических. Например, в эпоху средневековья эти отношения характеризуют и как антагонистические, и как дружественные. «Антагонизм возникал по причине борьбы за землю, дружественными же они были потому, что эти народы были соседями и находились в тесном соприкосновении друг с другом» (Далгат, 1972, с. 14).

Если войны и конфликты разъединяют народы, то хозяйственные связи, социальный и культурный обмен соединяют их. Весь этот исторический опыт взаимоотношений между народами фиксируется в концентрированном виде в их исторической памяти и представляет важнейшую архетипическую составляющую образов других этнических групп В ситуациях межэтнической напряженности в первую очередь актуализируется негативная часть этих образов, которая превращается в содержательную опору интерпретаций мотивов и действий другой стороны.

В соответствии с географическими условиями, помимо устойчивых горизонтальных контактов (горцы с горцами, контакты между собой равнинных жителей), существовала четкая вертикальная направленность – сверху вниз: с гор на равнину. Она определялась такими факторами как малоземелье, необходимость в летних и зимних пастбищах, развитие отгонного скотоводства и отходничество. Исторические устойчивые этнокультурные контакты, а следовательно хозяйственные связи у осетин и ингушей, помимо взаимодействия друг с другом, в XIX в. совпадали по русской и грузинской линиям. По труднодоступным горным тропам ингуши традиционно общались с горцами Восточной Грузии, с народами Дагестана, осетины – с кабардинцами и балкарцами Малоземельные Осетия и Ингушетия, несмотря на то, что были ближайшими соседями, не могли удовлетворить взаимные нужды, и всякого рода хозяйственные контакты развивались между ними в меньшей степени, чем с другими народами Кавказа.

Подтверждает этот момент плохая представленность в этнографической литературе материалов о развитии куначеских связей между ингушами и осетинами. Куначество, как особая форма гостеприимства, способствовало установлению хозяйственных и дружеских связей между горцами. Ее трансформированные формы, связанные с историческим изменением традиционных социальных институтов на Северном Кавказе, в специальной литературе зафиксированы не между осетинами и ингушами, а, главным образом, между южными осетинами, дигорцами и ра-чинцами, осетинами и кабардинцами, осетинами и балкарцами, ингушами и хевсурами, ингушами и грузинами-мтиулами (Волкова, 1989).

Аналогичная картина складывается при рассмотрении различных форм искусственного родства, которые в прошлом имели большое значение для северокавказских народов. Эти формы в условиях отсутствия государств служили укреплению внешних и внутренних социальных связей и союзов против врагов Этнографы отмечают, что среди народов Северного Кавказа, стремившихся к установлению искусственного родства во всех возможных случаях, в меньшей степени это относится к чеченцам и ингушам (Смирнова, 1989)

Искусственное родство у ингушей (кроме побратимства) не влекло за собой последствий, одинаковых для большинства народов Северного Кавказа: материальной взаимопомощи, обязанности и права кровомщения и квазиродственной экзогамии. Чеченцы и ингуши являются также единственными народами Северного Кавказа, у которых не существовало аталычество (связь семей воспитателя и воспитанника, почитаемая иногда даже выше кровнородственной), а пребывание в «другом доме» не вело к пород-нению. В то же время у осетин в XVIII–XIX вв. тесные аталыческие связи еще довольно отчетливо сохранялись с кабардинцами, балкарцами и грузинами (Волкова, 1974). Я.С.Смирнова объясняет такие различия особенностями общественного строя вайнахов, когда крепкие родовые связи не требовали дополнительного укреплениями отношениями искусственного родства (Смирнова, 1989). Тот факт, что в этнографической литературе, посвященной данной теме, практически не описываются случаи искусственного родства между осетинами и ингушами, свидетельствует о том, что искусственное породнение не относилось к привычным формам взаимодействия между этими народами.

Тем не менее среди вайнахов была распространено побратимство (посестримство). Но оно прежде всего предполагало союз двоих и далеко не всегда распространялось на семьи побратимов. Побратимство предполагало взаимоподдержку, взаимопомощь и верность, на побратимов распространялся обычай кровной мести У вайнахов и осетин эта форма обычно встречалась внутри этноса, хотя нередко бывали случаи заключения побратимства с представителями других этносов. Но опять же, у ингушей такие союзы чаще заключались с грузинами – мохевцами и мтиулами {Волкова, 1989). Однако еще в начале 1990-х гг. нам были известны случаи установления некоторых форм искусственного родства между осетинами и ингушами.

Практическое отсутствие современного позитивного опыта по достижению согласия между осетинами и ингушами, начиная с ноября 1992 г., само по себе также является значимой детерминантой роста межэтнической напряженности в регионе. Затяжной характер конфликта, неэффективность множества переговоров, решений, соглашений, жесткость и противоположность позиций участников конфликта, повторяющееся негативное поведение с обеих сторон (угрозы, взятие заложников, террористические акты, вооруженные провокации) – все это не только не разрушает, но подкрепляет негативные интерпретации сторонами действий и мотивов друг друга. Взаимные обиды, претензии и опасения снижают и так бывший очень низким уровень доверия и надежду на выработку взаимоприемлемых решений. Так, по данным этносоциологического опроса, уже до октябрьских событий 1992 г. свыше 80% осетин и свыше 60% русских не доверяли заявлениям ингушских лидеров о том, что в случае передачи части Пригородного района в состав Ингушетии осетинское население не будет из него выселяться.

Значительное влияние на рост напряженности между Северной Осетией-Аланией и Ингушетией оказывает необычайное обострение криминогенной обстановки. Особое значение имеют преступления, совершенные осетинами и ингушами по отношению друг к другу «Уголовные преступления на межнациональной почве», которые уже неоднократно провоцировали здесь обострение межэтнических отношений, 36% осетин, 21,2% русских и 13,7% ингушей назвали в середине 1992 г. среди основных причин усиления напряженности в республике. Уже упоминалось о том, что известные трагические события в Северной Осетии в октябре 1982 г., в результате которых в ее столицу были введены войска, начались с массовых выступлений осетин, возмущенных жестокими преступлениями отдельных лиц ингушской национальности. В свое время это событие было квалифицировано как «разжигание межнациональной розни», и сотни жителей Северной Осетии были наказаны.

Переход к агрессии и насилию

Одним из наиболее деструктивных последствий вооруженного противостояния осетин и ингушей является преодоление или сокращение дистанции между установочными образованиями, декларациями, намерениями и реальными действиями. Оба народа «перешли Рубикон» – преступили черту во взаимоотношениях. После этого проще конфликтовать, чем простить друг друга или признать свою вину. Самым губительным психологическим результатом свершившихся фактов этнического насилия является страх. Ингуши боятся возвращаться небольшими группами и отдельными семьями, как это предлагает осетинская сторона. Они опасаются за свою жизнь. Боятся мести все, кто прямо или косвенно участвовал в вооруженных столкновениях. Боятся родственники участвовавших. Боятся мести жители сел в зоне конфликта, например, в Тарском, где не было военных действий, но брошенные ингушами дома понемногу разбирались по кирпичикам. Новой дестабилизации обстановки, новой крови и разрушений боятся все жители двух республик. Страх искажает этнические образы, убивает доверие и является одной из самых сильных эмоций, побуждающих к действию.

У осетин и ингушей противоположные взгляды на события октября–ноября 1992 г. Жители Северной Осетии-Алании воспринимают случившееся как агрессию со стороны ингушей, предпринятую с целью изгнания осетин со спорных территорий. Действия осетинской стороны определяются как защита своей законной территории. Понятие «конфликт» в данном случае вообще отрицается. Причем на оценке событий конца октября-начала ноября как агрессии со стороны ингушей настаивают не только представители осетинской, но и русской элиты республики (см. Говорит элита Республик.., с.198, 200). С ингушской стороны ситуация трактуется как осетинская агрессия, предпринятая с целью изгнания ингушей с территории, которая должна принадлежать по закону Ингушетии. К сожалению, агрессивные действия имели место как с той, так и с другой стороны. У ингушей они были специально организованы и целенаправленно вызваны нагнетанием обстановки экстремистски настроенными ингушскими лидерами. На фоне непродуманных политических акций центра, сложного социального и политического положения ингушского народа и того негативного психологического состояния, которое вызревало десятилетиями, сделать это было нетрудно. У осетин агрессивные действия носили ответный и инструментальный характер.

Спустя два года после конфликта у сторон сохраняется высокая готовность ответить на агрессию ответной агрессией (см. рис. 18). Хотя более 40% осетин и треть ингушей воспринимают себя как сторону, которая «старается сгладить конфликт», но идти на односторонние уступки среди тех и других мало желающих. И с той, и с другой стороны остались кровники, которые жаждут возмездия. Поэтому еще так велико число тех, кто склонен к соперничающей стратегии в межэтнических отношениях. Для того, чтобы подняться над обидами и ненавистью, необходимо длительное время.

Вооруженное противостояние существенно изменило ситуацию в зоне напряженности с точки зрения взаимных ожиданий. В результате разрыва коммуникаций между сторонами значительно сократился обмен информацией, тем более позитивной. Материализация негативных установок привела к тому, что избирательность восприятия стала осуществляться по принципу «ничего хорошего ждать не приходится». Самооправдания по типу сопос

Рис. 18. Выбор стратегии поведения в ситуации прямой

агрессии

тавления совершенных друг другом негативных акций, коллективного разделения ответственности, апелляции к высшим ценностям, делигитимизации другой стороны не только существенно снижают значимость собственных агрессивных действий, но и облегчают проявление возможного насилия в дальнейших отношениях.

При такой высокой общественной значимости конфликта, все события, факты, эпизоды и цифры (в большинстве случаев непроверенные), с ним связанные, мгновенно становятся достоянием широких кругов, приобретая соответствующую эмоциональную окраску. Негативная аффективная окраска информации как с ингушской, так и с осетинской стороны является отражением взаимоисключающих официальных позиций республик по достижению согласия, а также общих настроений и экспектаций населения Ингушетии и Северной Осетии-Алании.

Поддержанию высокого уровня напряженности в большой степени способствовало одностороннее эмоциональное освещение событий в средствах массовой информации. Вплоть до того, как первые полосы газет заняли репортажи о кризисных событиях в Чечне, оно было достаточно интенсивным. Такого рода материалы, созданные как бы с целью просвещения широкой общественности и апелляции к ней, почти незаметными проходили в центре. Но зато они находили мгновенный отклик у конфликтующих сторон. Газетные статьи, очерки, телевизионные передачи многократно обсуждались, вновь накаляя обстановку и усиливая такие побуждающие к действиям эмоциональные состояния как страх, ненависть, возмущение, гнев.

Закономерно, что представители средств массовой информации, освещающие события в зоне конфликта, проникаются интересами именно той стороны, с которой они имеют больше контактов. Кроме того ингуши, как сильно пострадавший за годы советской власти народ, вызывают особое сочувствие. Поэтому ситуация нередко рассматривается только с одной позиции, описываются леденящие душу подробности, порочащие другую сторону. Приводя недоказанные страшные цифры и факты, пишущий принимает на себя огромную ответственность {Ляпин, 1993; Белозерцев, Дуванова, 1993). Экстремальные негативные примеры, ассоциируемые с той или иной группой, заставляют читателя забывать о том, что они очень редки и являются скорее исключением. К сожалению, преступники есть у любого народа, тем более в сумятице вооруженного противостояния. Однако делать такого рода обобщения по национальному признаку означает провоцировать конфликт дальше. Эмоциональность и субъективность в освещении журналистами серьезной проблемы есть также результат «эмоционального заражения» в психологическом поле этнического конфликта.

Война в Чечне как бы оттянула на себя напряженность с других республик Северного Кавказа. В том числе разрядилась обстановка и в зоне ингушско-осетинского конфликта. Здесь произошел спад террористической и криминальной активности. По данным МВД Северной Осетии, ее позитивная динамика такова: 1993 г. – 400 преступлений с применением огнестрельного оружия и взрывчатых веществ, 1994 г. – 521, 1995 г – 245

Но потенциал роста напряженности сохраняется. И его основа не только 500 кровников с той и с другой стороны (115 жертв со стороны осетин, 400 – со стороны ингушей). В первую очередь – это большое количество беженцев, зарегистрированных и в Ингушетии и в Северной Осетии-Алании. А также огромный уровень безработицы, особенно в Ингушетии, где безработных в 1996 г. было почти 50 тыс. человек (Независимая газета. 1996. 22 мая). В январе 1997 г. по данным из Ингушетии на 1 рабочее место претендовали 500 человек (Северный Кавказ. 1997. №1).

Поиски сходства и различий

Представления о психокультурных особенностях других этнических групп составляют важную основу интерпретаций их мотивов и действий. Рост межэтнической напряженности повышает значимость совместимости традиционных этнокультурных моделей и сензитивность (чувствительность) народов к культурным различиям и этнопсихологическим особенностям.

По мнению этнологов, в процессе исторического взаимодействия осетин и ингушей между ними образовалась обширная зона этнокультурного сходства. Развитие отношений между предками осетин и ингушей именно с точки зрения взаимопроникновения культур хорошо прослеживается на археологических материалах (Тменов, 1985; Кобычев, 1985). Б.А.Калоев считает, что ингуши с точки зрения общности в духовной культуре, в обычаях, обрядах, фольклоре, а также в дохристианских и домусульманских религиозных воззрениях ближе с осетинами, чем с родственными им чеченцами (Калоев, 1989).

Условия жизни в горах вырабатывали у народов сходные черты в хозяйстве и в традиционно-бытовой сфере. Предки осетин в период массовых миграций в горы перенимали в процессе адаптации к новым экологическим условиям элементы горской культуры (Уарзиати, 1985; 1990). Большое сходство было между осетинскими и ингушскими памятниками материальной культуры, сельскохозяйственными орудиями, традиционными занятиями. Известные историки и этнографы, занимавшиеся исследованиями Кавказа (П.И.Грабовский, В.Ф.Миллер, Б.Дал-гат, Г.Вертепов, Л.П.Семенов), приводят множество фактов осе-тино-вайнахских параллелей в дохристианских и домусульманских верованиях (божества, культы, празднества), обрядах и обычаях. Наследием древних кавказцев у осетин и вайнахов можно считать поклонение «святым» камням, горам, деревьям, рощам, а также некоторые святилища, встречавшиеся повсюду в Осетии и горной Ингушетии. В качестве языческих святилищ осетины и вайнахи широко использовали средневековые христианские храмы и часовни, построенные в период распространения христианства из Грузии (Калоев, 1989).

Осетино-вайнахские этнокультурные связи подтверждаются и множеством общих фамилий у этих народов. Ингушские фамилии, ведущие свое происхождение из Осетии, до недавнего времени поддерживали родственные связи со своими осетинскими однофамильцами. Они выражались во взаимных визитах, особенно во время свадеб, похорон, рождения сыновей-первенцев и других семейных и общественных торжествах, а также в оказании помощи друг другу (Калоев, 1989). Этнографические материалы свидетельствуют также о наличии как в отдаленном прошлом, так и в современный период до конфликта, довольно прочной традиции среди ингушей браков с осетинками. Примирение на основе родственных и фамильных связей – это один из способов урегулирования конфликта на среднем уровне.

Множество культурных взаимозаимствований у этих народов существует в лингвистической сфере (ираноязычная лексика в современных чеченском и ингушском языках) (Абаев, 1949), фольклоре, в народном эпосе. Французский исследователь Ж. Дюмезиль считает, что ядро знаменитых нартовских сказаний от скифов через алан пришло к их последним потомкам – осетинам. Эту «...устную словесность в той или иной степени восприняли соседние народы» – абхазцы, адыги, чеченцы и ингуши, «исказив в ней как раз то, что было специфически осетинским, скифским» (Дюмезилъ, 1990, с. 12). Вайнахи, также как и осетины, считают нар-то вский эпос своими исконными преданиями.

До принятия горцами-ингушами мусульманства большое сходство прослеживалось в осетинской и ингушской культурах в семейной и свадебной обрядности, в похоронных и поминальных традициях. Исследователи также отмечают тождественность у этих народов регулятивных социальных институтов. В частности, важнейший регулятор отношений в конфликтных ситуациях – обычай кровной мести – отличался достаточной жестокостью как у осетин, так и у ингушей. Кровная месть падала на широкий круг родственников (до третьей степени родства), продолжалась годами, нередко приводя к истреблению целых фамилий. Сходным было и примирение кровников, совершавшееся почетными стариками (медиаторами) по определенному ритуалу, с уплатой виновной стороной «цены крови» («платы примирения») и устройством ею так называемого «кровного стола» – угощения для большого числа людей {Калоев, 1989). В ингушско-осетинском конфликте примирение кровников – одна из ключевых проблем, так как на долгие годы – это повод для возобновления кровопролития. Раньше двух противников примиряли целые села. Теперь это необходимо делать на уровне республик и их президентов. Это необыкновенно трудное и хлопотливое дело. Но именно через восстановление отношений между отдельными людьми возможно примирение целых народов.

Разница в историческом происхождении оказалась все же настолько сильна, что между осетинами и ингушами, несмотря на почти два тысячелетия тесного соседства, сохранились важные различия. В настоящее время они концентрируются в языково-куль-турной и религиозной сферах. Различия в культурной сфере в определенной степени обусловлены географически: культура вайнахов формировалась в условиях горного Кавказа, а культура осетин зародилась в степях, продолжив свое развитие в горных условиях. Культура алан-осетин после их переселения на юго-восток из степей прошла серьезные испытания на устойчивость – новые климатические условия жизни, новые соседи, общественные потрясения. Несмотря на все это, осетинский язык (у осетин – иранский язык индоевропейской языковой семьи, у ингушей – нахский язык, кавказская группа языков) удалось сохранить до наших дней «...не только как форму, несущую некоторое культурное содержание, но и само это содержание, в котором сохранилось состояние скифекой цивилизации на последних ступенях ее развития» (Дюме-зиль, 1990, с. 12).

Сходство в географических условиях, в материальной и духовной культуре, в традиционных верованиях, в общественном, семейном и хозяйственном быту определили единую систему психологических универсалий у северокавказских народов, в том числе у ингушей и осетин (см. глава 11). Но по сравнению с осетинской ингушскую культуру можно охарактеризовать как более закрытую, более регламентированную и традиционную. Это определяется тем, что для ингушского народа в большей степени характерны следующие особенности: (1) высокая этническая гомогенность и выраженность эндогамных тенденций; (2) лучшая сохранность традиционно-культурной и религиозной сфер жизнедеятельности; (3) высокая жизнеспособность и сохранность кланово-родовой системы (тейповая структура общества); (4) более «горное» происхождение.

В историческом разрезе ингушская культура представляется как менее динамичная по сравнению с осетинской. Эта характеристика в большой степени определяется географическим и религиозным факторами и выражается на социальном уровне в низкой сензитивности к иным мировоззренческим системам, в частности к социалистической. Благодаря таким особенностям ингушское общество оказалось менее подвержено многолетней политике русификации национальных окраин, от которой значительно пострадала более «открытая» культура Северной Осетии. Осетинское общество по сравнению с ингушским интенсивно модернизировалось в годы советской власти. Социалистическая модернизация на социально-экономическом и культурном уровнях в первую очередь означала создание всеохватывающей институциональной системы, регулирующей все общественные и межличностные отношения. В результате традиционное рассматривалось в качестве «устарелого», «пережитков», «анахронизмов». Ингуши, напротив, оказавшись менее восприимчивыми к социалистической модернизации, не спешили менять свою систему ценностей. Такое отчуждение, как защитный механизм целой культуры, особенно активизировалось вследствие репрессий, обрушившихся на ингушский народ. «Необходимость выжить заставила разобраться в традициях и обычаях – от каких временно отказаться, какие усилить. ...Эти тринадцать лет, в которые все народы вокруг разваливались, мы – сохранялись. Мы сопротивлялись насильственному уничтожению» – вспоминает А.Базоркина о годах, проведенных в депортации (Базоркина, 1993).

Родо-племенной уровень консолидации в ингушском обществе, еще более актуализируясь в ситуации межэтнической напряженности, определяет высокую внутригрупповую солидарность и усиливает коллективистские начала. А.Базоркина пишет о своем народе: «Удивительная это у нас черта: самый анархичный и независимый нрав в повседневности и самый организованный – в необходимости» (Базоркина, 1993, с. 119).

В настоящее время на Северном Кавказе постепенно набирает силу и религиозный фактор. С точки зрения исторического развития межэтнических отношений мусульманство для ингушей означает, помимо религиозных функций, связь и единение с другими кавказскими мусульманскими народами и ассоциируется с освободительной борьбой горцев против России. Для осетин христианство – в первую очередь связь и единение с православной Россией.

Итак, можно сделать вывод, что зоны и этнокультурного сходства, и этнокультурных различий между осетинским и ингушским народами достаточно обширны. В зависимости от общей установки на развитие отношений между этими народами возможны успешные поиски как сходства этих культур, так и различий между ними. В условиях роста напряженности между этими народами происходит акцентирование именно различий, которые, закрепляясь в самосознании народов как факты психологической, культурной, религиозной несовместимости, становятся трудно преодолимыми барьерами на пути урегулирования конфликта.

Выше были рассмотрены основные социально-психологические детерминанты сохранения напряженности между осетинами и ингушами. Они определяют формирование этнических образов через универсальные социально-перцептивные механизмы, рассмотренные в главе 7. Такого рода этнические образы лежат в основе конфронтационных интерпретаций поведения сторонами друг друга – серьезных барьеров на пути к взаимопониманию, препятствующих формированию кооперативной стратегии по урегулированию ингушско-осетинских взаимоотношений. Конф-ронтационные интерпретации – психологические результаты не только конфликта как события, но и конфликта как «социального» конструирования сторонами ситуации межэтнической напряженности. Без их «переконструирования» с учетом психологических факторов невозможно добиться реального снижения уровня межэтнической напряженности.

В результате исследования определились социально-психологические механизмы, на основе которых формируются конфронтационные интерпретации сторонами мотивов и действий друг друга в осетино-ингушском конфликте. Среди них: (а) расщепление обобщающего уровня социальной идентичности; (б) повышение избирательности и дифференцированнос-ти межэтнического восприятия не только на основе конфликта, но и длительно существовавшего этносоциального неравенства; (в) актуализация негативной части архетипических образов и их усиление в результате негативного подкрепления современным опытом конфликтных взаимоотношений; (г) превращение фактов этнического насилия в основу формирования взаимных ожиданий; (д) акцентуация психокультурных и религиозных различий. Работа по снижению конфронтационности взаимных интерпретаций должна быть направлена на восстановление общей этничности как основы «кавказского» родства между ингушами и осетинами и разрушение противостояния в групповом сознании не только образов друг друга, но и собирательных образов союзников и врагов. Ее необходимо строить с учетом гипертрофии чувства социальной справедливости, доминирования соперничающей стратегии во взаимодействии, резкого снижения доверия между сторонами, наличия устойчивого чувства страха в сочетании с представлениями о культурной, психологической и религиозной несовместимости.



Каталог: wp-content -> uploads -> 2014
2014 -> Справочник практического психолога «И. Г. Малкина -пых Техники гештальта и когнитивной терапии»
2014 -> Г. А. Ананьева. Семья: химическая зависимость и созависимость. Работа с созависимостью
2014 -> Фундаментальных понятий, описывающих часть объективной реальности, на которую начелены методы исследования данной науки
2014 -> Толерантность. Профилактика ксенофобии и экстремизма Список новых публикаций
2014 -> Тамбовское областное государственное бюджетное
2014 -> Легкая атлетика и материнство: тренировка, беременность и рождение ребенка Бег на средние и длинные дистанции и его влияние на женские гормоны и плотность костей Кармен Леон
2014 -> Православная религиозная организация-учреждение высшего профессионального религиозного образования казанская духовная семинария г. Казани республики татарстан казанской епархии русской православной церкви
2014 -> Программа «Психологическое сопровождение развития детей раннего и дошкольного возраста»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   22


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2019
обратиться к администрации

    Главная страница