Хрестоматия по вниманию под редакцией А. Н. Леонтьева, А. А. Пузырея и В. Я. Романова



страница9/22
Дата15.05.2016
Размер4.42 Mb.
#13167
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   22
Глава третья
ПЕРВИЧНЫЙ ЭФФЕКТ ВОЛЕВОГО ВНИМАНИЯ
Ставя себе задачей выяснить процесс внимания, его условия и механизм, мы должны прежде всего уяснить себе самый смысл задачи, т. с. определить, что производит внимание или иначе чем отличается представление, сосредоточивающее на себе внимание, от такого же представления без сопровождающего его внимания. Мы желаем здесь определить не те чувства, которые делают известную группу представлений интересной, сосредоточивающей на себе внимание, и не тот процесс, которым это происходит, но лишь то изменение, которое внимание вносит в известную группу представлений. Вместе, с тем мы спрашиваем здесь не о более отдаленных эффектах внимания, о значении его для лучшего запоминания или для лучшего мышления, но о ближайших результатах. По этому вопросу в психологической литературе возникло важное разногласие: одни утверждают, что внимание делает представление более интенсивным, другие-что оно только делает его более ясным или раздельным. Психологи до второй половины нашего века или мало различали эти две функции, или рассматривали усиление представлений через внимание как причину его уяснения. Сомнение в том, что эффект внимания состоит в усилении представления, выразил впервые, кажется, Фехнер: если внимание усиливает представление, то слабый звук казался бы при этом сильным (громким), слабый свет (например, серый)- ярким (т. е. белым); если же этого нет, то эффект внимания или не состоит в усилении представления, или-и это и есть истина-это усиление совсем особого рода. С особенной исключительностью этот взгляд развили затем Ульрици и Лотце (в <Метафизике>): желая доказать, что внимание есть чисто душевная сила, они проводят резкую границу между теми сторонами представления, которые связаны с физиологическими условиями восприятия (например, интенсивность), и теми, которые, по их мнению, из этих условий необъяснимы (например, ясностью или раздельностью) , но суть результаты не имеющей материальной основы силы души. Как бы мы ни смотрели на эту тенденцию, нельзя не признать, что Ульрици и Лотце весьма тонки указали на аналитический, уясняющий эффект внимания: с вниманием рассматривать сложный рисунок-значит замечать его детали, выделять их из общего смутного представления; прислушиваться к сложной группе звуков-значит разделять их, понимать их вза-127 имные отношения. Однако иное дело признавать аналитический эффект внимания, а иное-считать этот эффект за первичный и противополагать его усилению представления. С этой точки зрения взгляды Ульрици подверг тонкой "критике Г. Э. Мюллер, доказывая, что первоначальный эффект внимания должен состоять в увеличении интенсивности представления. И большинство из современных психологов разделяют этот же взгляд (Сюл-ли, Джемс, Лэдд, Бальдвин). Таковы главные моменты в истории этого вопроса. Рассмотрим теперь аргументы той и другой теории. Нельзя сомневаться, что теория, рассматривающая внимание как анализирующую деятельность, весьма правильно описывает результат его. Вслушиваясь в музыкальный тон, мы можем вниманием выделить известные его элементы, например обертоны. Всматриваясь в отдаленный предмет, мы выделяем из общего смутного впечатления его подробности. Сосредоточиваясь на общем самочувствии, мы до известной степени выделяем из общей его совокупности отдельные органные или, выражаясь термином Спенсера, энтопериферические ощущения. Обращая внимание на известную мысль или на известное воспоминание, мы его фиксируем, выделяем из общего потока мыслей или воспоминаний. Признавая эти факты и приглядываясь к ним ближе, мы придем, однако, к убеждению, что это не первичные эффекты внимания, а только вторичные, что первичным эффектом его являются и здесь усиления представлений, а не их отделение или различение. Чтобы сделать эту мысль нагляднее, возьмем несколько примеров. Положим руку на какую-нибудь весьма неровную поверхность, например на рассыпанный по столу горох. Получаемое впечатление имеет весьма смутный характер, в котором давления от отдельных горошин сначала слиты в одно целое ощущение. Сосредоточивая свое внимание на этом комплексе ощущения, мы довольно легко выделим его составные части. Нетрудно заметить, однако, что этого результата мы достигаем не прямо, а косвенно, именно с помощью зрительных воспоминаний: не смотря на руку и закрыв глаза, мы вспоминаем форму отдельных пальцев, перебираем их один за другим в своей зрительной памяти и тем разделяем те давления, которые испытывает каждый из них. Иначе говоря, различение осязательных ощущений обязано здесь раздельности зрительных образов. В других случаях различение таких ощущений производится иным способом: мы двигаем по очереди то тот, то другой палец: изменяющиеся при этом соответственные двигаемому пальцу ощущения давления выделяются сами из общего комплекса. Что касается до этого второго способа, то в нем выделение известного осязательного ощущения из общего комплекса обусловлено, очевидно, тем, что при движении изменяется интенсивность или качество осязательного ощущения. Иначе говоря, мы имеем здесь факт, прямо противоположный аналитической теории внимания, по которой качество ощущения

128 вниманием не изменяется. Несколько сложнее дело в первом способе, хотя и в нем основа для различения осязательных ощущений та же, т. е. они тоже нами изменяются, однако не реально, через движение пальцев, а идеально, через зрительные воспоминания: мы изменяем их, так сказать, осматривая в воспоминании свою руку. Вызывая то тот, то другой зрительный образ, мы усиливаем тем и ассоциированный с ним осязательный образ, а этот образ, отождествляясь, сливаясь с соответственным зрительным ощущением, его естественно усиливает и тем выделяет из общей совокупности. Таким образом, и здесь аналитический эффект внимания не есть первичный, а вторичный, т. е. выделение, различение суть следствие измененной интенсивности. Вторым примером для разъяснения вторичности аналитического эффекта внимания могут послужить нам слуховые ощущения, и именно музыкальные тона. Как известно, мы можем выделить из тона, внимательно к нему прислушиваясь, входящие в его состав обертоны. Но для этого мы должны заранее знать, ясно представлять тот обертон, "который хотим выслушать в тембре. Поэтому для неопытных рекомендуют предварительно взять реально этот тон на данном инструменте, а опытный в музыке, наблюдатель имеет перед неопытным то преимущество, что он легко представляет, как будет звучать обертон, и удерживает его в памяти. Отсюда мы видим, что и выделение обертонов из тембра производится через усиление их, только не реальное (как при употреблении резонаторов), а идеальное; ясный образ воспоминания соединяется с слабым ощущением и дает ему большую интенсивность. Вполне в соответствии с этим Мах указывает, что комбинация двух тонов звучит различно, смотря по тому, на какой из тонов мы обращаем внимание, т. е. следовательно, эффект внимания состоит не только в анализе, но и в действительном изменении интенсивности тона. Очевидность этих последних фактов так велика, что даже ревностный защитник аналитической теории внимания-Штумпф их вполне признает, т. е. соглашается, что внимание во многих случаях производит усиление тона. В существе же дела вопрос об аналитическом эффекте внимания составляет часть весьма общего психологического вопроса, именно о том, раздельность и различение представлений обусловлены ли их качественными и степенными различиями или это различие есть нечто самостоятельное, иное, чем разность представлений. Аналитическая теория внимания предполагает, что внимание разделяет представления более, чем они были разделены самым их различием, теория же, считающая первичным эффектом внимания усиление представления, утверждает, что это большее вторичное различение обус-\ Можно было бы усомниться, правильно ли называть такой процесс вниманием. Но так как зрительное фиксирование считается за процесс внимания. то нет основания не считать и нашего случая адаптации органа чувств к лучшему восприятию тоже за форму внимания.

129 ловлено произведением большого различия между самими представлениями, именно тем, что одно из представлений получает большую интенсивность. Отсюда следует, что аналитическая теория внимания предполагает особую способность различения, способность, действующую помимо и свыше данного материала, теория же усиления связана с отрицанием такой способности или силы. Выше мы уже излагали историю этого вопроса о способности различения и показали, что учение об этой способности было устранено развитием новой психологии и мало согласуется с данными опыта. Не повторяя сказанного, выясним здесь наш общий взгляд на отношение между аналитическим (уяснительным) и усиливающим эффектом внимания, основываясь на приведенных "выше примерах. Всего удобнее будет развить наши взгляды, выходя из "критики учения главного из современных сторонников аналитической теории внимания, именно Штумпфа. К. Штумпф в своем замечательном сочинении утверждает, что первичный эффект внимания есть разложение целого на части, замечание (Bemerken) частей в целом, и называет поэтому внимание <анализирующей силой>. Везде дей ствие внимания состоит в замечании частей или отношения между частями. Всякое изменение содержания ощущения в этом акте анализа должно решительно отрицать. Если бы первичным эффектом внимания было усиление ощущения, то внимание не только было бы бесполезно, но и вредно: мы. не могли бы наблюдать объективной силы раздражений, так как эта сила изменялась бы самым актом внимательного наблюдения. Каким образом концентрация сознания порождает разложение или анализ представления, сосредоточившего на себе внимание, объяснено быть уже не может; это-<первичное действие, более уже не разложимое>: между концентрацией сознания и разложением представления нет никаких посредствующих членов. Обращаясь к критике этого учения Штумпфа, заметим прежде всего, что приписывать сознанию an und fiir sich анализирующую способность-не значит давать объяснение, а только ссылаться на своего рода qualitas occulta. Мы часто отказываемся от объяснения ввиду его невозможности в данное время, при данном состоянии науки, но возводить этот отказ а догму вообще-дело, весьма опасное. К чему ведет такая ненаучная догматика, доказывает, например, система Гартмана, представляющая, в сущности, не что иное, как ряд таких ипостазирований незнания. Таким образом, в случае даже, если бы в настоящее время анализирующий эффект внимания или сознания был бы необъясним, не следует эту необъяснимость считать за абсолютную. Далее, как справедливо замечал Лотце, само внимание не может создавать никаких различий, если они не существуют в объекте внимания, и сам Штумпф должен это признавать, если он утверждает, что внимание есть только анализирующая сила, не изменяющая ни качества, ни интенсивности своего объекта. Различение известных

130 объектов помимо и сверх представляемого ими самими различия есть нечто совершенно непонятное. В связи с этим должно поставить и тот вывод, к которому мы пришли в предыдущем исследовании, именно, что нет специфического чувства различия. Теория же Штумпфа именно и отождествляет это несуществующее чувство с вниманием. Переходя от этих, может быть, слишком абстрактных аргументов к фактической проверке гипотезы Штумпфа, заметим прежде всего, что приписывать самому сознанию анализирующую способность-значит игнорировать тот несомненный факт, что выделение вниманием известной части из общего комплекса ощущений или представлений всегда обусловлено предварительным знанием этой выделяемой части. Так, например, мы можем выделить из ощущения тона его обертоны, однако лишь тогда, когда уже заранее представляем себе эти обертоны. Иначе говоря, условием аналитического эффекта внимания всегда является апперцепция (Гербарт) или то, что весьма точно назвал Льюис preperception. На этот необходимый фактор анализирующего внимания мы уже не раз указывали раньше, и к нему еще не раз вернемся впоследствии, и поэтому здесь не будем перечислять аргументов, доказывающих его важность. Теория же Штумпфа, приписывая сознанию an und fur sich анализирующую силу, игнорирует этот необходимый фактор: для нее концентрация сознания уже сама по себе производит разложение. Далее, теория Штумпфа не объясняет и другого, весьма своеобразного факта, наблюдаемого при активном внимании. Этот факт состоит в том, что аналитический эффект внимания обнаруживается всегда в известной последовательности, т. е. из общего комплекса мы всегда выделяем лишь последовательно одну часть за другой, а не все сразу. Это настолько замечательное явление, что оно заслуживает несколько большего рассмотрения. Пример такой последовательности выделения представляет уже указанный выше случай внимания, обращенного на осязательные впечатления: когда мы обращаем внимание на кожные ощущения, мы, так сказать, их последовательно пересматриваем, перенося умственное зрение с одного пункта тела на другой, и т. д. То же самое и при внимании, направленном на зрительные образы: внимание здесь (даже при неподвижных глазах) переходит последовательно от одного предмета на другой, от одной части предмета-на другую и т. д. В слуховых ощущениях и представлениях это явление последовательности аналитического эффекта особенно ясно: если, например, мы можем различать отдельные обертоны, то они последовательно являются в нашем сознании и притом в любом порядке. Так, Р. Наторп говорит, что он может в общем созвучии обертонов известного главного тона выслушивать по отдельности каждый из обертонов и в любом порядке; при этом общее созвучие не исчезает, так что выходит, что как бы рядом с этим аккордом обертонов слышится особенно

131 сильно один из них. Если бы взгляд Штумпфа был верен, то общий аккорд обертонов должен был бы распадаться под влиянием внимания на отдельные обертоны; внимание, если оно есть анализирующая сила сознания, должно было бы порождать здесь то самое, что происходит вообще при анализе или разложении: исчезновение целого и происхождение частей; Наторп же, напротив, говорит, что целое звучит рядом с частями; следовательно, внимание здесь создало эту часть, сохранив и целое, иначе говоря, оно, действительно, изменило качественный характер и интенсивность своего объекта. Вместе с тем теория Штумпфа, предполагающая разложение целого вниманием, не объясняет и возможности того замечательного факта, что отдельные обертоны могут быть вы-слушиваемы в любом порядке: если, согласно Штумпфу, внимание есть аналитическая, разлагающая сила сознания, сконцентрированного на известном объекте, то, очевидно, должно были бы ожидать, что этим действием все части объекта различаются одновременно или разделяются. Этими критическими замечаниями о теории Штумпфа мы подошли к решению поставленного выше общего вопроса об отношении между аналитическим и усиливающим эффектом внимания. Мы видим, что теория, признающая за первичный эффект внимания анализ или разложение, и сама по себе неясна, и не может объяснить несомненных фактов, хотя с другой стороны должно признать, что уяснение или разделение есть один из (вторичных) эффектов внимания. Вместе с тем вышеприведенные примеры показали, что во всех случаях внимания мы могли открыть некоторое усиление представления, составляющего объект внимания, и, как будет подробно объяснено впоследствии, теория, признающая усиление за первичный факт, свободна от внутренних противоречий и легко объясняет все факты. Таким образом, мы приходим к выводу, что аналитический эффект внимания должно рассматривать как следствие усиливающего эффекта его. Именно последовательно усиливая и ослабляя новое представление в общем комплексе их, мы его тем самым выделяем из этого комплекса и, повторяя тот же процесс относительно прочих частей, достигаем полного анализа или ясности этих частей. Какой психофизический механизм лежит в основе этих последовательных усилений, разъяснение этого вопроса составит главный предмет нашего дальнейшего экспериментального исследования...
Глава шестая
РОЛЬ ДВИЖЕНИЙ В ПРОЦЕССЕ ВОЛЕВОГО ВНИМАНИЯ
Показав, что волевое чувственное внимание состоит в ассимиляции реального ощущения с соответственным образом воспоминания, мы разрешили нашу задачу еще только наполовину. Нам

132 еще остается именно показать, с помощью какого процесса является этот необходимый для внимания образ воспоминания.

Но сначала необходимо выяснить смысл и границы самого вопроса.

Прежде всего заметим, что мы не имеем здесь нужды исследовать, каким образом возникает желание фиксировать или с вниманием наблюдать известный объект. Это желание есть предшествующий процессу внимания (как мы его определили в главе второй) факт и в том смысле лежит за пределами нашего исследования. Достаточно здесь будет заметить, что объяснение этого факта, данное в английской ассоциационной психологии, представляется нам вполне удовлетворительным. Равным образом, мы можем согласиться с Джемсом Миллем, что желание иметь известное воспоминание уже заключает в себе это воспоминание. Желая чего-либо, мы, очевидно, должны уже знать, чего мы желаем. Тем более желание наблюдать с вниманием некоторый объект А, очевидно, уже заключает в себе знание этого объекта. Но в таком случае возразят нам, чего же еще вы ищете? Какое возникновение воспоминания хотите еще исследовать, когда существование такого воспоминания признаете за предшествующее условие волевого внимания? Дело, однако, в том, что воспоминание, которое в акте волевого внимания ассимилируется с внешним впечатлением, должно иметь особую, исключительную ясность и интенсивность. Без этого оно не может произвести того усиления, которое, как мы видели выше, есть первичный эффект внимания. Волевое внимание, как мы уже не раз указывали, есть процесс, вполне подобный иллюзии. В иллюзии нам всегда бывают даны в тесной связи два элемента: некоторое впечатление и особая интерпретация этого впечатления, которую мы сами привносим, на основании предыдущих опытов. Эта интерпретация, которая, в сущности, есть тоже не что иное, как ряд образов воспоминания, отличается при иллюзии особой яркостью и непосредственностью, что и дает им иллюзорный характер, т. е. яркость этих воспоминаний так велика, что мы не отличаем их от реального впечатления, а почитаем тоже за непосредственное данное сознание. Этим иллюзии отличаются от каких-нибудь произвольных и абстрактных толкований, какие мы даем внешним впечатлениям в наших рассуждениях или размышлениях и которые мы ясно отличаем от данного впечатления, не смешиваем с ним, одним словом, не придаем им иллюзорного характера. Волевое внимание как таковое есть именно процесс иллюзорного восприятия, т. е. в нем мы благодаря присущим нам ярким образам воспоминания усматриваем то, чего без этих образов не усмотрели бы. Во внимании мы не различаем объективного впечатления от субъективно привносимой интерпретации, но эта субъективная интерпретация кажется нам также объективной. В предыдущей главе было достаточно выяснено, что волевое внимание имеет место лишь там и до тех пределов, где и до каких

133 пределов индивидуум имеет соответственные образы воспоминания. Поэтому здесь мы, не повторяя уже сказанного, желаем выяснить лишь то, что эти образы воспоминания должны иметь исключительную яркость, без чего процесса реального (иллюзорного) внимания не произойдет, а будет иметь место лишь абстрактная интерпретация восприятия. Внимания, одним словом, нет там, где привносимый нами субъективный элемент не имеет для нас реального характера, где мы его отличаем от восприятия, где нет иллюзии. Иллюзия, однако, отличается же чем-либо от волевого внимания? В чем же, спрашивается, состоит это отличие? В иллюзии исключительно яркий характер воспоминания дается нам помимо нашей воли, есть результат особых условий в ассоциации идей. В волевом же внимании мы ясно сознаем, что исключительная яркость воспоминания есть наше дело, зависит от нашей воли, что и делает внимание волевым и сопровождающимся чувством усилия. Таким образом, поставленный нами вопрос о возникновении воспоминания в процессе волевого внимания сводится к вопросу о том, каким волевым путем мы можем придать уже данному в нашем желании воспоминанию исключительно яркий или интенсивный характер. Воспоминание предмета А, как справедливо замечает Джемс Милль, должно уже существовать, раз мы желаем с вниманием его наблюдать, ибо желать иметь представление-значит уже его иметь. Но Джемс Милль ошибается, когда думает, что этого достаточно. Это бледное, схематическое воспоминание должно получить иллюзорную силу, без чего не может быть внимания; и эту иллюзорную интенсивность оно должно получить от нашей воли. Итак, каким образом, с помощью какого процесса наша воля может придать уже существующему бледному воспоминанию исключительную интенсивность - вот вопрос, разрешению которого должна быть посвящена настоящая глава, без чего явления волевого внимания лишь наполовину объяснены. На этот вопрос отвечает моторная теория внимания. Мы начинаем с прямого указания сущности этой теории. Активное усиление силы данного воспоминания есть, по нашему мнению, в существе дела такой же двигательный процесс, как всякий волевой. Пусть мы имеем некоторое воспоминание А. Пусть, далее, оно состоит из двух частей, из которых одна есть воспоминание о каком-либо нашем движении. Если бы мы воспроизвели вновь это движение, то усиление этой части данного воспоминания А повлечет за собой по ассоциации и усиление прочих его ной интенсивностью. Так как возможность волевых движений допускается всеми и есть во всяком случае вопрос теории воли, а не внимания, то таким предположением мы окончательно разъясняем вопрос в пределах теории внимания. Все это делается, конечно, в предположении, что в данном воспоминании есть элемент,

134 воспринимаемый нами через движение. Если этого нет, то воспоминание не может быть нами прямо усилено, а разве только косвенно, через какое-нибудь ассоциативное с ним воспоминание В, в котором этот двигательный элемент присутствует. Иначе говоря, наша власть над силой наших воспоминаний объясняется только косвенным действием воли: в воспоминаниях есть тот кончик {двигательный элемент}, за который мы всегда можем потащить и тем вытянуть весь клубок. Прежде чем перейти к изложению фактов присутствия двигательного элемента в разнообразных воспоминаниях и способов, какими мы этим элементом пользуемся в процессе волевого внимания, должно сказать еще о тех двух предположениях, которые сделаны в этой моторной теории внимания, именно о бледном и схематическом характере наших обыкновенных воспоминаний и о том, что усиление двигательной части комплекса воспоминания должно иметь следствием усиление и всего комплекса. Что касается первого, заметим прежде всего, что во многих психологических трудах проявилась тенденция отождествлять воспоминания со слабыми ощущениями и последовательными следами их. Хотя эта тенденция понятна ввиду предшествовавшего ей игнорирования сенсорных элементов воспоминания, но можно с основанием полагать, что она, как всякая реакция, вдалась в крайности. Обсуждая этот вопрос, помимо полемических увлечений должно, кажется, признать, что существует коренное различие между ощущением и воспоминанием и что они могут быть даже локализованы в разных частях мозга; вторые-в коре большого мозга, а первые-в том, что можно вообще назвать сенсорными субкортикальными центрами. Полушария, как превосходно выражается Мейнерт, сами по себе, без посредничества субкортикальных органов слепы, глухи, бесчувственны и лишены двигательных импульсов. Субъективные процессы в полушариях без одновременного возбуждения субкортикальных центров никогда не носят чувственного характера. Выражение <образные воспоминания>, собственно говоря, не точно, ибо воспоминания не суть образы. Воспоминание о самом ослепительном солнечном свете не содержит в себе-если сравнить его содержание с силой света-и Миллионной части той силы света, которую испускает светящийся червяк. Так называемое образное воспоминание о самом страшном громовом ударе не может по интенсивности своей сравниться даже с биллионной частью интенсивности звука, производимого волосом, падающим на воду. Ввиду этого было бы правильнее называть содержание переднемозговых отправлений не образными воспоминаниями (E.rrmcrungshHder), а знаками воспоминаний (Errmerungszeichen). Знак воспоминания также далек от чувственного образа, как алгебраический знак от обозначаемого им предмета. Следует ли признать вместе с Мейнертом, что ощущения и знаки воспоминания локализованы в разных частях большого

135 мозга или нет оснований для такого анатомического разделения их-это, как известно) вопрос, еще не окончательно решенный. Однако многочисленные, хотя и не всегда вполне доказательные факты делают более вероятным первое предположение. Так, уже Флуран на основании своих опытов удаления у животных "коры большого мозга пришел к заключению, что животное, которое потеряло свои мозговые полушария, не потеряло своей чувствительности, оно ее полностью сохранило, оно потеряло только восприятие этих ощущений, оно потеряло только ум (l"intelligence) Флу-ран на основании своих опытов с птицами и млекопитающими, особенно же морскими свинками, указывает, что после удаления большого мозга животные еще видят и слышат; подобные же опыты были сделаны Нотнагелем, Феррьером и Гольцем. Джексон сообщает случаи, в которых у человека разрушение Thalaus ор-ticus вело при сохранении мозговых ножек и белой и серой субстанции полушарий к гемианопсии; относительно corpora quadri-gemma опыты Бюльпиана показывают, по-видимому, что кролики, у которых большой мозг, corpora striatan 1Ьа1атизор1:1с1\ удалены, обладают еще болевой чувствительностью. Из этих субкортикальных центров ощущения Мейнерт придает особенно важное значение thalamus opticus. <Ни один из узлов не может сравниться,-говорит он,-с thalamus opticus по всесторонности и степени развития анатомических связей с мозговой корой. Уже при поверхностном взгляде можно сказать, что узел этот соединяется со всеми отделами лучистого венца. Так как обширные территории мозговой коры, соединяющиеся таким образом со зрительным бугром, вмещают в себе, по всей вероятности, весь функциональный корковый материал, то нужно думать, что функциональная роль зрительного бугра разносторонняя. Животное, обладающее еще зрительным бугром, не потеряло, собственно, ни одной функциональной способности, за исключением центробежных (волевых) импульсов, исходящих из образных воспоминаний. В высшей степени вероятно, что в зрительном бугре и четверохолмии сосредоточиваются все формы чувствительности>.


Каталог: book -> common psychology
common psychology -> На подступах к психологии бытия
common psychology -> А. Н. Леонтьев Избранные психологические произведения
common psychology -> Л. Я. Гозман, Е. Б. Шестопал
common psychology -> Конрад Лоренц
common psychology -> Мотивация отклоняющегося (девиантного) поведения 12 общие представления одевиантном поведении и его причинах
common psychology -> Берковиц. Агрессия: причины, последствия и контроль
common psychology -> Оглавление Категория
common psychology -> Учебное пособие Москва «Школьные технологии»
common psychology -> В психологию
common psychology -> Александр Романович Лурия Язык и сознание


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   22




База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2022
обратиться к администрации

    Главная страница