Исследование бессознательной проблематики и структуры характера в области психодиагностики и терапии


Сценотест как вспомогательное средство при дифференциально-диагностических исследованиях



страница11/22
Дата11.05.2016
Размер1.71 Mb.
ТипОбзор
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   22

Сценотест как вспомогательное средство
при дифференциально-диагностических исследованиях

Используя упомянутый ранее метод сценотеста для подкрепления предварительных исследований, можно привести следующие примеры в качестве ответа на вопрос относительно дифференциального диагноза. В обоих приведенных ниже случаях речь идет о вопросе, можем ли мы поставить диагноз «слабоумие» либо речь идет о псевдослабоумии. Становится понятными невротическая структура и внутреннее содержание, которые проясняют, почему ребенок так себя ведет, как будто он слабоумен, и таким образом можно сделать предположение, что в некоторых случаях налицо псевдослабоумие; одновременно можно получить при этом точку опоры для выбора, в каком направлении вести психотерапевтическое лечение.

В одном случае тяжелой умственной отсталости у единственной 14-летней дочери из семьи торговца с помощью сценотеста стало возможным сделать важные выводы, на что можно опереться при выборе оздоровляющих факторов.

Эта девочка писала беспомощно, как дошкольник, с грубейшими орфографическими ошибками. Читала она медленно, спотыкаясь, и не знала многих понятий, таких как «город», «страна», «остров», не знала, что такое «географическом положении» и решала примеры типа 50 + 3 только с огромными усилиями, с помощью пальцев. Понятия числа и веса отсутствовали у маленькой пациентки абсолютно. С этим явно связывалась ее неспособность что-либо построить с помощью строительных кирпичиков дополнительного материала для проведения сценотеста, которыми она в первое время занималась гораздо больше, чем куклами; она смогла построить только нечто похожее на лестницу. Ей не удалось соотнести между собой выступающие части ступеней и подобрать подходящие для этого камни. К этому нужно добавить, что она до сих пор в своей жизни ни разу не играла в такие игры, как строительство, лепка и т. п., поэтому не достигла нужных результатов. После того как она уже в раннем детстве сильно отстала в психическом развитии, ее, собственно говоря, оставили в семье просто прозябать.

Тем более удивительным было то, что девочка, которой не удалось простейшее построение лестницы и которая была даже не в состоянии построить с помощью кирпичиков обыкновенные столы и стулья, однажды смогла весьма детально изобразить исповедальню с крестом на ней (девочка была евангелисткой). При этом она так подобрала зазубренные камни по стенкам-сторонам, что в исповедальне получилось даже существующее в реальности маленькое окошечко (рис. 7).

Рис. 7. Исповедальня
Как ей удалось проявить такую находчивость?

Девочка была очень привязана к дружащему с ее семьей священнику и испытывала огромный интерес ко всему тому, что имело отношение к церкви и религии. Поэтому, несмотря на свой отказ использовать строительные кирпичики, она смогла реально воссоздать то, что являлось для нее значимым.

Таким же образом пациентка научилась сама в течение короткого срока отличать романские окна от готических церковных окон и т. п., после того как ей в руки попали книги по истории искусства с фотографиями различных церквей. С другой стороны, она полностью отказалась выразить в игре обыденные вещи и ситуации, которые никак не затрагивали ее чувств и которые нужно было изучать по правилам.

Возможно, сыграло свою роль неосознанное противостояние человеческим порядкам, когда она уютно усадила молящуюся куклу-ребенка – одного маленького друга – в исповедальне, в то время как священника, которого она представила фигуркой дедушки, оставила стоять на коленях снаружи – этим она изменила в некоторой степени порядок в мире. Сходным образом она часто переставляла буквы в слогах, например, писала «dei» вместо «die», а также почти всегда путала, несмотря на музыкальную одаренность, «выше» и «ниже», т. е. высокие и низкие тона при игре на пианино.

В сценотесте она использовала сначала исключительно кубики, а животных и кукол вводила в игру очень медленно; как уже было сказано, это часто происходит при тяжелом нарушении способности устанавливать контакт с окружающими.

Тем более удивительным было то, как неожиданно хорошо, продуманно и педантично оказалось выполнено помещение исповедальни; в процессе терапевтического наблюдения ею также был создан цветной рисунок распятого Христа, который напоминал искусство примитивных народов; до этого она лишь только многократно срисовывала в детской манере цветы и птиц.

При опросе она рассказала о своем рисунке: Иисус был распят на кресте, «потому что он много знал», «потому что он, когда был маленьким мальчиком в храме, уже знал очень много» – и затем кратко: «потому что он знал, кто хороший, а кто плохой». Итак, тот, кто много знает или критикует, будет распят на кресте.

Удивительным образом ей удалось также представить внутреннее убранство церкви с «алтарем Иисуса и его учеников» (рис. 8), что выглядело практически как на картине импрессиониста. Удивительно то, что она использовала только кубики, не прибегая к помощи кукольных фигурок. Иисуса и его учеников она представила в виде красных заостренных камней, перед которыми изобразила алтарь в виде высокого длинного кирпичика. Это напомнило обычай некоторых католических областей: представлять Иисуса и его учеников равными по величине поставленными рядом белыми свечами.



Рис. 8. Внутреннее помещение церкви
Противоречивость ситуации «достижение–несостоятель­ность», при которой отразилась неспособность выполнить простое действие, и внезапно проявившиеся удивительные умения и образность мышления при аффективно значимых задачах – были указанием на то, что, возможно, псевдослабоумие уступило место врожденной одаренности.

В таких случаях при терапевтическом наблюдении прежде всего занимаются интенциональными нарушениями, так как пациент после их устранения становится способен устанавливать межчеловеческие отношения. Такое нарушение поведения, как реакция оппозиции или псевдслабоумное поведение, пациент должен осознать, чтобы выработать поведение, соответствующее реальности.

Само собой разумеется, что с помощью сценотеста можно прояснить не только вопрос псевдослабоумия. Он также дает указания, в каком направлении нужно искать аффективно обусловленные мотивы псевдослабоумного поведения.

Следующий пример указывает на очень специфические скрытые причины псевдослабоумного поведения одного девятилетнего мальчика и проясняет психогенное нарушение способности решать математические задачи, которая в процессе психотерапевтического наблюдения на самом деле заметно улучшилась. Одновременно с этим случился плодотворный толчок, к которому привело использование сценотеста на обычном неспецифическом игровом материале в ходе терапии.

Девятилетний мальчик, сын служащего среднего звена, наблюдался у психотерапевта из-за «хвостов» в школе. Вскоре после начала лечения психотерапевт отправила его ко мне для прохождения сценотеста, чтобы с его помощью выявить специфические симптомы. Мальчик по ночам громко пел, причем сам он этого не осознавал. Сыгранная им сцена не только раскрыла причину, но и ввела в общую проблематику душевного состояния мальчика.

Во-первых, рядом с фигуркой матери он поставил снеговика на высокий помост на заднем плане. Перед матерью он расположил толпу детей, перед которой стоит одинокий мальчик школьного возраста, близкого по возрасту маленькому пациенту, неуверенно отступивший назад. На переднем плане фигурка отца обращена к маленькой поющей птичке. Тут же на другой стороне помоста ангел что-то играет на гармошке для двух младенцев. В конце мальчик построил бомбоубежище, а рядом – пушки, которые он изготовил из бумаги и которые были нацелены на крышу в направлении фигурок отца и матери (исследование состоялось в начале Второй мировой войны). Перед бомбоубежищем пациент построил лагерь для военнопленных. Бомбоубежище было без окон и дверей. При этом он заметил, что идти в бомбоубежище никому нельзя, ни пленным, ни остальным людям.

О чем говорит нам эта сцена? Мальчик чувствовал холодность, которая исходила от матери, поэтому рядом с ней он расположил снеговика на высоком помосте. Нарушение способности контактировать с другими людьми, которое было вызвано у мальчика отвергающим поведением матери, перенеслась у него также на отношение ко всему окружающему миру, так как школьник, в котором мальчик неосознанно представил себя, стоял изолированно и отклонялся, неуверенно колеблясь, от детской толпы, стоящей перед матерью. Тут мы и узнали симптом мальчика – он громко пел в толпе песни, текст которых был не очень понятен, – можно было предположить, что в обоих музицирующих, в птичке и ангеле на заднем плане, он снова представил себя. На вопрос «Птичка поет что-то для папы?» – мальчик сказал, что она пела ему песню «Мы разрушим вашу жизнь». Он употребил здесь агрессивную форму стихотворного текста, который изначально звучал так: «Мы не позволим разрушить нашу жизнь». Через это неосознанно отчетливо выразилось агрессивное поведение. Еще отчетливее оно стало, когда мальчик в тексте «И если вся земля дрожит» вставил: «И если капитан также в ночной рубашке стоит» и потом продолжил: «Это не может все же поколебать моряка». Выраженная в песне непоколебимость моряка свидетельствует о тенденции к непокорному поведению. В песне же, которую он позволил петь маленькому ангелу, нашло выражение желание мягкости, любви и заботы: «Дай мне твою руку, твою белую руку». В этих песнях еще раз проявилась амбивалентность мальчика: он колебался между поведением агрессивной птицы и доброжелательным поведением маленького ангела, через его песню ребенок передал нежно и грустно свое желание быть любимым.

Не только воинственная песня, но и дальнейшее построение сцены показало, что мальчик ведет себя агрессивно из-за холодности матери. Он стал жестоким не только по отношению к себе, но и по отношению к другим. Он построил бомбоубежище без входа, в котором никто не смог бы укрыться. Итак, в жизни есть безопасное место, но оно недоступно. Так как все люди воспринимались как враги, все они должны были, собственно говоря, погибнуть.

Как мы выяснили впоследствии, мальчику с ранних лет не хватало любви отца и матери. Последняя отталкивала его, менее привлекательного внешне и не очень способного, предпочитая ему двух младших, внешне очень милых сестер. Отец не отваживался демонстрировать любовь к сыну из-за доминирования властной холодной матери. Поэтому маленький мальчик чувствовал себя одиноким. Его внешне веселое неутомимое поведение было гиперкомпенсацией. У него было тяжело на душе, и он был полон агрессии. Агрессия – он хотел напасть, но отклонился – отчетливо выразилась в сценотесте и в ночных песнопениях во сне как бессознательное желание нарушить покой окружающих. Он предпочитал демонстративное натянутое поведение в отношении окружающих и подавлял свои желания быть с ними дружелюбным и сговорчивым.

Несколько месяцев спустя его снова отправили на обследование, проводимое на этот раз с помощью специальных вопросов; сценотест требовался, чтобы дать ответ, насколько умственная отсталость пациента, особенно при решении математических задач, была связана со слабоумием, или виной тому были некие психические механизмы. В результате выяснилось следующее.

У него были большие пробелы в школьных и общих знаниях, он мог назвать имена диких и домашних животных, но не мог назвать ни одного женского имени. В сценотесте он смог употребить в конце концов, после долгого раздумья, только имя «Аннелиза» для единственной куклы-девочки. Как стало ясно в процессе игры, так он представил свою старшую сестру Анну-Марию. В игре эта кукла-девочка в скором времени умерла и была погребена (рис. 9). Далее по ходу игры умерла и младшая сестра. Сцена смерти младшей сестры была особенно показательна, настолько, что я даже хочу привести ее здесь подробно.

Рис. 9. Погребение сестры
Когда мальчик выбрал фигурки для представления своей собственной семьи, ему внезапно пришло в голову: «Ах, нам нужен еще один ребенок». После некоторого колебания, должна ли это быть девочка или мальчик, он оставил одну девочку с условием: «Когда ребенок умрет, возьмем другого, мальчика». Потом он сразу спросил: «Он (ребенок) скоро умрет?» и сам ответил: «Он умрет в …», после некоторой паузы: «Пять», испуганно сжался и сказал, обернувшись к исследователю: «Как ты думаешь, когда он умрет? Скажи-ка, когда он умрет?»

Он хотел переложить свою ответственность за желание смерти ребенка, который представлял, очевидно, его собственную младшую сестру, на исследователя. На вопрос: «Ты думаешь, в пять?» он ответил: «Нет, когда ему будет шесть». Дело было в том, что его младшей сестре было в то время как раз шесть лет.

Потом фигурка ребенка была погребена в маленькой, снабженной прозрачным бумажным окошком кукольной коробке, подготовленной пациентом. С растущей интенсивностью и внутренним участием он играл дальше. Когда он держал в руках куклу-ребенка, он тихонечко говорил: «Сейчас ему полтора дня… сейчас ему год… сейчас ему пять лет…» и продолжил: «Завтра мне…» – и тут же поправился, когда заметил свою оговорку: «Завтра ей исполнится шесть лет и она умрет». – «Она будет очень хорошенькой», – сказал он потом, поправил рубашечку ребенка и добавил, обращаясь к кукле: «Потому что сегодня день твоей смерти». Сначала он поставил куклу ногами в коробку, потом помахал ее рукой: «Сейчас она говорит маме: „До свидания“… а сейчас отправляюсь я в свою могилу», причем на этот раз он не осознал своей оговорки. Потом, когда кукла-ребенок исчезла в своей могиле, мальчик послал ей через окошко воздушный поцелуй.

Вскоре после этого он достал куклу из ящика со словами: «Я могу наколдовать, что он снова ожил», – и равнодушно добавил: «Сейчас мама пойдет в поликлинику и принесет новых детей». Далее он согнул куклу-мать (видимо, сам того не осознавая) так, что она, несомненно, стала выглядеть беременной. Выявилось его амбивалентное отношение: он позволил ребенку в игре умереть, но потом «воскресил» его – такое поведение несомненно говорит о бессознательном чувстве вины.

Неспособность назвать женское имя была также обусловлена невротическим состоянием: выразилось «неперегоревшее» чувство ненависти и агрессия против обеих младших сестер, которые были симпатичнее и смышленее, чем он сам, и о которых он, в противоположность тому, что чувствует, говорит очень нежно, называя их «моей Аннеми» и «моей Хайди».

Также сценотест прояснил, что могло быть скрытой причиной сложности в решении математических задач. Один 9–10-летний мальчик владел четырьмя основными видами вычислений в числовом ряду от 1 до 1 000. Маленький пациент испытывал при этом огромные трудности: например, он не мог умножать и делить. Сложение 18 и 6 он мог проделать только с помощью пальцев. Фактически, он мог прибавлять только по одному. При вычитании он действовал еще менее уверенно; он опять же мог делать это только при помощи пальцев.

При проведении сценотеста бросилось в глаза, что при выборе кукол, которые должны были представлять семью мальчика, он все время ошибался в количестве членов семьи, забывал кого-то одного или сразу нескольких, как правило, одну или нескольких сестер. При выборе кукол для бабушки и дедушки он был еще нерешительнее, потому что он не смог сразу вспомнить, были ли обе пары живы или кого-то уже не было в живых, хотя одна бабушка и один дедушка еще жили в семье.

При постройке дома, если прежде он использовал только фигурки родителей и маленькую фигурку ангела, то теперь поставил все без исключения детские фигурки одну за другой перед домом, а когда большая многодетная семья собралась, он внезапно убрал к концу сеанса детские фигурки с замечанием: «Нет, их всех не должно тут быть». Этот дом, который он потом повторил в рисунке, он каждый раз обозначал как «памятник богатым людям» – памятники воздвигаются умершим. Всех без исключения животных он поставил вокруг карниза дома как «фигуры», т. е. превратил живых существ в камни. К этому времени он сделал кукольные фигурки, которые раньше обозначали живых существ, «куклами» в коробках, выставленными в кукольном магазине.

Следующий эпизод в процессе лечения был еще удивительнее. Мальчик хотел написать отцу, сколько уток живут дома и сколько из них были забиты, и при этом смог из 14 уток вычесть три забитых только с помощью пальцев. При вычислении он постоянно сбивался, потому что обдумывал, были ли те три утки действительно забиты, т. е. были ли они мертвы или одна была только ранена; были ли забитые утки старыми или молодыми, далеко или близко был корм для старых уток или утят. Здесь речь шла в действительности не о счете и вычислениях, но об аффективной рефлексии.

Когда в разговорах выяснилось, что он раньше был единственным старшим «цыпленком» дома, он вдруг сказал с явной робостью: «У нас был еще один ребенок»; ребенок родился после него и умер через два дня.

Такое внезапное проявление прежде вытесняемых побуждений личности нужно, собственно говоря, однажды пережить самому, чтобы полностью убедиться в их чрезмерной тяжести и значимости. Описание этого может передать только отдаленную картину.

В состоянии тяжелейшего аффекта мальчик воспроизвел в игре ночь смерти этого младенца такой, какой он ее запомнил. Здесь мне следует подробно привести эту сцену.

При его игре складывалось впечатление, что в процессе игры с куклами у него все больше проявлялись всплески бессознательного. Он рассказал, что там, где тогда были только он, мама и умерший ребенок, у всех домов стены стали черными, и что они часто ходили на кладбище к могиле ребенка. Он построил катафалк (рис. 10), на котором ребенка должны были отвезти на кладбище; он лежал один в центре сложенного из длинных кирпичиков прямоугольника, где впереди сидел водитель на круглом камне. В передней части машины, которая была определена «для мертвого», лежал ребенок, и потом, на кладбище, его надлежало положить в гроб, который стоял в задней части машины. При этом мальчику было не совсем ясно, был ли ребенок действительно мертв еще дома или умер только на кладбище. Чувство вины по причине неосознанного желания смерти ребенку могло выразиться в надежде на то, что в игре ребенок умирает на кладбище и сам, а не дома и не из-за того, что маленький пациент желал ему смерти.

Мальчик построил из кубиков гроб для ребенка на кладбище, долго обдумывал, был ли это «мальчик» или «девочка» и в конце концов решил, что это был мальчик. На гроб он бросал маленькие камешки, показывая, как все по очереди бросали горсть земли на гроб. Горка камней выросла столь высокой, что невольно пришла мысль об искусстве примитивных народов, которые творили нечто похожее, чтобы защитить себя от возвращения мертвых.



Рис. 10. Катафалк
Потом мальчик воспроизвел ночь смерти ребенка в квартире, которую он построил из двух примыкающих друг к дружке комнат без проходной двери (рис. 11). В одной комнате спал он, и, как он думал, также сестра Аннемари, но он не был уверен, была ли она тогда жива; в другой комнате спали отец, мать и между ними младенец в маленькой кроватке.

Рис. 11. Ночь, когда все умирают

Дальше по ходу игры он говорил про себя все возбужденнее и в конце концов совсем забыл об окружающих. «Тут я проснулся ночью и побежал к ребенку, чтобы посмотреть, умер ли он уже». При этом он показал, как он прибежал из своей спальни по коридору в спальню родителей. «И когда я подошел к ребенку, он еще не был мертв, тогда я вернулся в свою комнату и снова лег в постель. А потом я снова проснулся и сказал: „Вставай, Аннеми, мы должны посмотреть, жив ли еще младенец“». Он говорил это очень взволнованно. «А потом мы взяли настольную лампу и побежали к ребенку посмотреть, и ребенок тогда все еще не был мертв, но он был весь желтый, и когда я проснулся и снова подбежал к ребенку, то он был уже мертв. Мама спала, и папа храпел, тогда я подбежал к кровати матери и сказал: „Ребенок умер“, и тогда папа и мама вышли из комнаты и пошли спать к нам в комнату. И ребенок стал привидением, потому что пришел черт, и у него вырос рог. Он зажарил ребенка, а потом сжег в пламени… А на следующий день кроватка ребенка была пуста».

После того как мальчик провел игровое действие в столь драматической форме, он замолчал в высшей степени потрясенно и вдруг повел себя нелепо: захотел раскрасить кукольного человечка серебряной краской, объяснил, что это большой волшебник, развалился на полу, стал вести себя еще более дурашливо, коверкать слова, и сказал, что ребенка звали «Алидибаба», взял случайно оказавшуюся здесь книгу счетов, обозначил ее как «Библию», при этом пел «Мария и Иосиф» на мелодию «Встретимся вновь на родине». Казалось, что он хотел посредством такого глупого поведения замаскировать серьезность своих прорвавшихся чувств.

С постоянно усиливающимся волнением он стал перечислять членов своей, состоящей после смерти младенца из четырех человек, семьи. При этом он постоянно путался, хотя и использовал свои пальцы: «Потом были еще… мама, я… нет, я, мама, папа… нет, Аннеми, мама, я… нет». И при этом он не смог сосчитать до четырех. Здесь возникло предположение, что его неспособность решать была эмоционально обусловлена.

Через некоторое время он внезапно, будучи в высшей степени волнения, схватил куклу-папу и куклу-маму, сжал их вместе, свернул шею кукле-отцу и сделал вид, что хочет снести голову кукле-матери, а потом переехал обе фигурки гоночным автомобилем. Куклу мальчика-школьника, с которой он отождествлял себя, он ударил камнем по голове: «Он уже тоже мертв».

В результате его дикой игры опрокинулась спальня, которую он потом перестроил и накрыл как гроб для младенца. После этого он столкнул в кучу весь дом («сейчас это волшебный дом») и дико побросал всех использованных в игре кукол друг на дружку. Эти чрезмерные аффективные проявления, казалось, были следствием показанного в игре поведения родителей: они спали не только в то время, когда ребенок лежал смертельно больным, но и покинули его сразу после смерти и провели остаток ночи, снова уснув в комнате других детей, так что черт смог забрать младенца. Складывалось впечатление, что это тяжелое агрессивное поведение против фигурок матери и отца должно быть отомщено через уничтожение жизни. Так как маленький пациент, сам того не осознавая, желал, чтобы младенца забрал черт, в нем поднялось бессознательное чувство вины, которое заставило его потом в процессе игры умертвить соответствующую его возрасту куклу школьника. Здесь речь идет об акте искупления, таком, каким он известен из этнологии и мифологических источников.

Преимущество гибких кукол для сценотеста – это возможность выместить агрессию на кукольных фигурках, не повредив их. Один пациент в большом волнении бросал кукол друг на друга, раскидывал по коробкам, затем снова доставал, разбрасывал по-другому, так что мне в конце концов пришлось убрать кукол на место. После этого разом спал шквал чувств, как если бы мальчика внезапно вернули в действительность: он принял скованную позу и попрощался коротко и энергично. Вскоре после этого он снова успокоился и обговорил время своего следующего визита, в которое ему было бы удобнее всего прийти.

Как эмоционально значима была потеря маленького братика, показало то, что пациент, несмотря на хорошие отношения со своим терапевтом в успешных вплоть до этого сеансах наблюдения, которые происходили без материалов сценотеста, ни разу не упомянул об умершем ребенке. Только с помощью материалов сценотеста, примененных специально для того, чтобы разобраться с проблематикой его отношений внутри семьи, выяснилось, что ночь смерти младенца была настолько жива в его воспоминаниях.

Прежде всего удивило то, что с помощью опроса матери удалось установить, что мальчик так ярко пережил эту ночь только в своих фантазиях. Потому что ребенок действительно умер, но раньше, чем он сам появился на свет. Что бы это могло обозначать? Было известно внешне нежное отношение мальчика к обеим младшим и более любимым родителями сестрам; с применением сценотеста выявилась тяжелая скрытая агрессия по отношению к ним обеим. Типичным случаем является проявление агрессивных тенденций вследствие чувства вины перед еще живыми людьми, с которыми существуют какие-либо отношения. Если связать все это вместе, я не ошибусь, если предположу, что остающиеся скрытыми агрессивные тенденции обернулись у ребенка картиной смерти братика, и это потом переживалось снова и снова, и эта драматическая сцена встроилась в его собственную жизнь как некогда произошедшее реальное событие.

Как видно из предшествующих рассуждений, сценотест дает указания, но не строит доказательств. Он позволяет делать психологические выводы. Это не спекуляция, не гипотеза, но этот метод позволяет применение теории в конкретных единичных случаях. В таком случае сценотест выявляет то, что умственная отсталость может быть обусловлена не только слабоумием, но и психическими механизмами; с другой стороны, сценотест интенсивно подталкивает ребенка, посредством специальных занятий с применением персонажей кукольной семьи, на преодоление его внутренних проблем, и дает при этом плодотворный толчок для глубинного психологического наблюдения.

В дальнейшем у мальчика стала проявляться явная заинтересованность в обучении счету, так что он нашел в себе силы постепенно заполнить пробелы в этой области; также он стал раскованнее в общении с окружающими.

Насколько ценно такое ослабление внутреннего напряжения посредством занятий с материалами сценотеста, чтобы обнаружить первопричину необъяснимого поведения ребенка, показывает исследование с применением специальных вопросов для постановки диагноза.

Одна восьмилетняя девочка из рабочей семьи, когда ее однажды оставили дома одну, выпрыгнула из окна второго этажа; как она объяснила, от страха. Наблюдение в течение пяти недель в детском психиатрическом отделении позволило сделать вывод: «не удалось установить», отчего ребенок испытал такой страх, что не испугался убежать от этого страха, выпрыгнув в окно.

Этот очень скованный ребенок и на моих сеансах сначала не выдал причину. Из материала сценотеста девочка построила (рис. 12) сначала дом с садом; позади дома сидела лиса в крадущейся позе с подстерегающим выражением на морде. Потом один за другим вернулись с луга другие домашние животные; когда животное приближалось к дому, лиса выскакивала и пожирала его.



Рис. 12. Лиса идет из-за угла
Очень больших животных, таких как сильная корова, лиса не съела, но покусала. Ребенок становился все оживленнее и проигрывал эту сцену снова и снова с нарастающей интенсивностью.

Чтобы малышка стала более раскованной, пришлось взять ее на руки, ободрить и попросить рассказать мне все о причине ее тогдашнего страха. Совершенно неожиданно для меня она боязливо сжалась, без нажима с моей стороны примостилась на моих коленях и сказала, что испугалась черного человека, которого она вечером услышала на кухне. У него был большой нож, и он мог кого-нибудь убить. Одновременно с этим она рассказала о темнокожем друге матери, который раньше по вечерам приходил к ним на кухню, когда она была совсем маленькой. У нее был отец, который варил ей и ее сестре манную кашу и часто их колотил. Из документов следовало, что брак распался из-за измены матери, и отец, человек и без того слабовольный, впоследствии спился.

Без помощи сценотеста, в котором ребенок под хитрой лисой подразумевал свои затаенные страхи и тайную агрессию, такой освобождающий рассказ для ребенка точно не был бы возможен. Характерным образом страхи-переживания девочки были настолько сильны, что она отважилась показать их только через представление со зверями и даже не рискнула использовать кукол, что было бы удобнее.

Когда в воссоздании человеческих поступков вместо очень для этого подходящих гибких кукол используются животные, это диагностически очень значимая деталь, служащая указанием на то, что у пациента серьезно нарушена способность контактировать с людьми: использование фигурок животных позволяет сохранять большую дистанцию по отношению к людям, на которых направлена скрытая в бессознательном агрессия. По отношению к животному легче дать волю своим чувствам и отважиться проявить агрессию. Отсюда следует, что такие дети гораздо больше боятся людей, чем животных. При экстремальных нарушениях в общении ребенок не использует даже животных, отваживаясь брать для представления только нейтральные кирпичики.






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   22


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2019
обратиться к администрации

    Главная страница