Культура как антиадаптация



страница1/4
Дата19.04.2019
Размер96.5 Kb.
  1   2   3   4



УДК 130.2

КУЛЬТУРА КАК АНТИАДАПТАЦИЯ

(К НЕРЕДУКЦИОНИСТСКОМУ ОПРЕДЕЛЕНИЮ КУЛЬТУРЫ)

В.Ю. Даренский

Луганский национальный аграрный университет

e-mail: darenskiy1972@mail.ru

В статье рассматриваются понятия «культура» и «адаптация» как прямо противоположные по смыслу. Предложен онтологический подход к культуре, который требует ее концептуализации через понятие «антиадаптации». Культуротворческий акт рассматривается как проявление неадаптивной активности, которая имеет диалогический интерсубъективный характер и связана с самопроблематизацией субъекта. Базовая онтологическая «протоструктура» Культуры как таковой выражается схемой: жизнь – смерть – воскресение, отражающей самый глубинный слой общечеловеческого опыта.

Ключевые слова: «антиадаптация», культуротворческий акт, «основной миф культуры».

Противоречия, возникающие при достаточно распространенном ныне понимании культуры как совокупности «адаптивных стратегий»1, до сих пор не становились предметом специального анализа. Такое понимание, имеющее статус «ходячего», вовсе не так безобидно, как может показаться на первый взгляд, поскольку неизбежно приводит к различным видам редукционизма в понимании сущности культуры.

Очевидно, что по своему первичному смыслу понятия «культура» и «адаптация» прямо противоположны, поскольку первое означает «возделывание», т. е. преобразование жизненной среды, а второе – приспособление к ней такой, какой она есть.

Общая идея о том, что культура возникает сначала как специфический способ адаптации человека как социального и биологического существа к своей среде, попадает в порочный логический круг: ведь культура как таковая a prіorі предполагает несводимость человеческого бытия к социальному и тем более биологическому существованию (иначе мы вообще не имеем права использовать это понятие). Точно так же логический круг возникает и в попытках отождествить культуру вообще с адаптивностью. Ведь любая культурная инновация в первую очередь изменяет «мир человека», а значит, в первую очередь проблематизирует, а иногда и просто разрушает существующие адаптивные стереотипы деятельности и сознания людей – соответственно, она становится именно причиной для адаптивных усилий уже как реакции на свое появление. Понятно, что почти всегда сама адаптация требует нестандартного использования культурных достижений – однако она их не создает, а лишь пользуется ими. Тем самым, понятия культуротворчества и адаптации являются прямо противоположными. Кроме того, известно, что во многих случаях адаптивная деятельность приобретает даже ярко выраженный культурно-деструктивный характер, т. е. является целенаправленно анти-культурной, принуждая человека отказываться от сложных и содержательных видов культурной самореализации ради адаптации к социальным условиям, то есть ради простого выживания.

Жизненный исток этого теоретического недоразумения и отождествления прямо противоположных по смыслу понятий в свое время хорошо сформулировал Г.С. Батищев. Он писал: «Когда действия человека выступают как якобы адаптивное поведение по отношению к социальной “среде”, то это указывает лишь на то непомерное значение, которое приобрела репродуктивная, нетворческая форма деятельности. Но репродуктивные элементы деятельности не могут быть первоисточником и исходным, определяющим основанием для творческой (продуктивной) деятельности. Напротив, репродуктивные операции всецело предполагают продуктивную деятельность и всегда содержат ее в себе в “угасшей”, “застывшей”, омертвленной форме. Воспроизвести внутри сферы культуры – в какой бы то ни было превращенной и отчужденной форме – можно только то, что единожды было рождено в чисто творческом акте – что было открыто, освоено, создано»2. То есть, если заострить эту мысль, то можно сказать, что понимание культуры как «адаптации» является естественным для нетворческого, рутинного, по сути, паразитического мышления, не знакомого с творческим усилием как таковым.

Если же всерьез учитывать энтропийную сущность мировых процессов, то следует сделать однозначные вывод: адаптивная деятельность человека сама по себе, без каких-либо «противовесов», в конце концов неизбежно привела бы человека в состояние Маугли, из которого он уже никогда бы не вышел. Этим «противовесом» и является культура. Как отмечает С.В. Пролеев, «культурное действие всегда конституируется как выход человека за границы себя – своей имеющейся данности, изначальной определенности или естественной первичности. Весь опыт культуры в классическом ее понимании – это опыт превосхождения человеком самого себя... Усилие человека, направленное на себя самого, к нахождению человеческой сущности является универсальным определением культурного бытия вообще. Оно с полным правом может быть названо основным культуротворческим действием. Соответственно, все, что происходит в модусе этого действия, этим самым автоматически попадает в границы культурной реальности» [2, 104].

Тем самым, культура в своей глубинной специфике должна быть определена именно как принципиальная «антиадаптация». И эту онтологическую автономность, «безосновность» культуротворческого усилия следует специально концептуализировать. Таково, например, определение культуротворчества как «аффирмации» (от лат. affirmo – «утверждаю») смыслов, предложенное В.А. Коневым3. Впрочем, понятие аффирмации предусматривает, что смыслы, которые «аффирмуются», каким-то образом уже существуют, а значит, это понятие как такое не охватывает самой «сердцевины» культуротворческого процесса – самого возникновения смыслов. Последний аспект, в свою очередь, связан с пониманием предельной предметности культуры. Некоторые авторы предлагали определять эту предметность как «смыслосферу», очевидно, исходя из того, что смыслы являются «субстанцией» человеческого сознания и моделями всех видов деятельности. Если же культуротворчество понимать как «работу со смыслами», то оно складывается по меньшей мере из четырех процессов: креации, негации, акцепции и аффирмации смыслов. В частности, негация смыслов коррелирует с их активным распредмечиванием, являясь важным моментом последнего – а именно, проявлением свободной избыточности нашего сознания по отношению к любой предметно-смысловой ситуации (в этом смысле негация вопреки своему непосредственному смыслу оказывается глубоко позитивным актом освобождения сознания). Акцепция смыслов означает их простое освоение, при котором человек адаптируется к имеющейся предметной среде вместе с той системой смыслов, в границах которой она интерпретируется.

Впрочем, здесь о смыслах говорится так, будто они уже как-то «автоматически» существуют. Поэтому следует ввести понятие, которое будет объяснять онтологическую возможность и конкретные «механизмы» появления новых смыслов, которые не сводятся к простой перекомбинации старых, и несут в себе такую новизну и специфичность, которые не могут быть редуцированными. Культуротворчество может описываться через процессы негации, акцепции и аффирмации смыслов уже на своем заключительном этапе, само же их возникновение – этап креации – всегда остается загадкой и в принципе не может быть до конца объяснен никакой теорией. Тем самым, культуротворчество можно определить как автономную (неадаптивную) сферу свободного смыслосозидания и смыслооформления, противостоящую процессам приспособления к среде.

Сущность культуры здесь понимается не в каком-то ее частном измерении (специализированных определений культуры, как известно, накопилось уже более 500), – но в ее самом глубинном, метафизическом смысле. В этом смысле культура предстает как воспроизводство специфически человеческого способа бытия. В свою очередь, именно специфически человеческий способ бытия не включает в себя ни биологические, ни даже чисто социальные основы существования человека в этом мире, но относится исключительно к бытию человека как духовного существа, т.е. существа, наделенного бессмертной душой, обращенного к вечности и ответственно предстоящего Абсолюту. Именно это существо, обозначаемое категорией личности, а отнюдь не биологический или социальный «индивид», обладает способностью создавать культуру.

Возможно ли в культуре что-то абсолютно новое, т.е. абсолютно новые смыслы? Ответ очевидным образом зависит от мировоззренческой позиции культуролога. Здесь следует сделать дихотомическую типологизацию двух возможных предельных подходов, все остальные рассматривая как компромиссы между ними. Во-первых, можно вообразить себе позицию, в соответствии с которой в культуре возможно абсолютно новое и оно постоянно на самом деле возникает. Главной презумцией такого подхода является отождествление явления с сущностью – ведь поскольку двух абсолютно идентичных явлений не существует, то все, что появляется в культуре, в таком случае в принципе может рассматриваться как абсолютное новое. Понятно, что такой подход в «чистом» виде не существует, поскольку всегда объединяется с отнесением культурных явлений к общим типам, в границах которых они могут рассматриваться как условно идентичные.

Другой предельный принцип может состоять в таком радикальном различении явлений и сущности, согласно которому ничего нового в культуре вообще не существует – и все, что появляется в ней, является лишь «повторением того же самого» в особой форме, то есть воспроизведением единых и неизменных сущностей в формах текучего бытия. В рамках такого подхода можно говорить только об относительно новом – как новом лишь на уровне специфики проявления чего-то принципиально неизменного.

В истории культуры последний подход в своем почти чистом виде был воплощен в архаических и традиционных культурах. Если здесь существовали мифы о «культурных героях», которые когда-то установили тот порядок вещей, который теперь существует – то и это понималась как новизна относительная, поскольку этот порядок вещей в человеческом бытии, хотя и был когда-то установлен впервые, на самом деле оказывался лишь особой формой вечных законов Универсума и поэтому не может быть чем-то новым в абсолютном смысле. Первый же подход всегда является непременным признаком культур Модерна и всего того, что следует за ним, разрушая Традицию. Однако этот подход не может, как уже отмечалось, достичь своей «чистой формы», поскольку полная редукция «сущностного» мышления разрушит человеческое сознание как таковое, ведь оно вообще может функционировать только благодаря способности к обобщениям, в частности, к различению перцептивних образов и смысловых связей реальности.

Можем ли мы обнаружить определенную инвариантную структуру, изначальную «порождающую модель» культуротворчества, которая бы включала в себя и культивирование новых форм, и сохранение сущностных оснований и связей разных явлений, то есть опосредовала универсальное и индивидуальное? На уровне предметной практики культуры такую структуру мы не найдем, поскольку предметные формы культуры могут пониматься и как «новые» и как «те же самые» в зависимости от интерпретации в разных типах культурного сознания. Например, искусство XX столетия, в особенности его наиболее специфические формы, которые идентифицируют себя как «авангард», «постмодерн» и т.п., осмысливаются его представителями как что-то абсолютно новое, диаметрально противоположное принципам классического искусства. Вместе с тем, представители классических традиций в искусстве, которые на самом деле никогда не исчезали, как правило, считают, что названные явления вообще не имеют отношения к искусству как таковому, и представляют собой результат глубокой культурной деградации (а те остатки искусства, которые в них есть, на самом деле глубоко традиционны). Тем самым, инвариантную модель культуротворчества следует искать на уровне субъекта культуры, точнее тех форм, «механизмов», благодаря которым он способен к воспроизведению универсального в индивидуализированной форме.

В свою очередь, субъект культуры (индивидуум или определенное сообщество) воссоздает и превращает культурную реальность только в состоянии активной соотнесенности и взаимодействия с другими субъектами, в том числе и с самым собою как иным себе – поскольку только в состоянии инаковости могут происходить определенные изменения в содержании и формах культурного бытия субъекта. Межсубъектная, коммуникативно-диалогическая сущность культуротворчества является, тем самым, двояко направленной – во внешнее социокультурное пространство и «вглубь» собственного субъективного «внутреннего мира». Эти процессы являются взаимосвязанными, но в разных типах культуры может доминировать один или другой. Моменты позитивной инаковости себе и как результат – самопреобразование личности или сообщества как субъектов культуры, разумеется, не сводятся только к своему спонтанно-волевому моменту, но имеют и внешнюю причинность – взаимодействие с другими субъектами культуры по принципу вызова-и-ответа. С другой стороны, активное действие на других субъектов культуры, которое трансформирует (хотя бы локально) социокультурное пространство, также не сводится лишь к ответу на их вызов, но предусматривает внутреннюю самотрансформацию субъекта этого действия, которое порождает относительно новые формы культурного бытия.

Именно взаимосвязь названных моментов определяет своеобразную диалектику адаптивности и дезадаптивности в целостном культуротворческом процессе, которая происходит по следующей схеме: дезадаптация-1 (определенный культурный «вызов» со стороны других субъектов) – адаптация-1 (самотрансформация как поиск внутренних возможностей «вписывания» в новую социокультурную среду) – дезадаптация-2 (потеря внутренней целостности субъекта культуры) – адаптация-2 (формирование новой внутренней целостности на основе трансформации субъекта культуры) – дезадаптация-3 (ответный «вызов» трансформированного субъекта своей социокультурной среде) – адаптация-3 (принятие инновационных интенций субъекта средой – или их отторжение: в последнем случае очерченный цикл повторяется). Наличие такого диалектического «цикла» может создавать впечатление того, что целью культурных изменений всегда является адаптация к «среде» – в этом случае происходит логическая ошибка post hoc, ergo propter hoc – но на самом деле, т.е. онтологически, исходным импульсом любого культуротворческого усилия является только активная дезадаптация, единственной детерминацией которой является человеческая свобода, не желающая все время лишь «адаптироваться» ко всевозможным «объективным» условиям.



Исходная структура культуротворчества, совершенно независимо от его дальнейшего содержательного наполнения, состоит в актуализации межсубъектного взаимодействия по принципу «вызов-и-ответ». Понятно, что культуротворческим может быть только конструктивный ответ – то есть такой, который реально обогащает тезаурус культурных смыслов и форм их реализации, по крайней мере у одного из субъектов, которые вступили в взаимодействие. Однако, может быть и обратное явление – деструктивный ответ, который упрощает этот тезаурус ради простого приспособления к новой ситуации. Такой ответ сугубо адаптивен в том специфическом значении этого слова, которое и определяется как функционально противоположное культуротворчеству. Но адаптивность в более широком значении входит в целостную темпоральную структуру культуротворческого процесса в своей диалектической взаимообусловленности с дезадаптивностью, без которой культуротворчество в принципе невозможно.

Внешние, психологические аспекты культуротворческого процесса, которые в значительной степени доступны для эмпирического наблюдения и изучения, были удачно концептуализированы известным психологом В.А. Петровским. Этот автор ввел понятие понятие «неадаптивной активности» и, изучая её роль в развитии личности, по сути дела говорит о том, что в теологии и философии называется трансцендированием – выходом чело­века за свои собственные наличные пределы. Он исходит из того, что человек осуществляет своё подлинное бытие в другом человеке: «инобытийствует» в нём, и через свою идеальную представленность и продолженность в другом человеке разви­вается как личность. Тем самым, воспроизводство культуры и становление личности как ее субъекта «совершается “во внутреннем пространстве личности”, но это – пространство его связей между людьми (интер-индивидное, а не интра-индивидное “пространство жизни”). Осознавая себя в другом, как бы возвращаясь к себе, человек никогда не может добиться тождества с самим собой, отражённое его Я не совпадает с Я-действующим. В то время как активно-неадаптивные действия (Я-действующее) строятся без прототипа и открыты пока неизвестному буду­щему, в воспроизведениях своих (отражённое Я) они достраивают себя до степени завершённости и, тем самым, “теряют” себя в них, противоречат себе; сущностное в личности человека (быть первопричиной активности) вступает в противоречие с существованием (быть отражённым в других людях и в себе самом). Субъективно это противоречие переживается как сомнение в подлинности себя в качестве причины, что побуждает к поиску новых возможностей самополагания, – новых актов свободы. В этом порождении себя как субъекта, отражении, и – вновь – порождении совершается развитие личности, – самодвижение человека как субъекта активности»4.

В свою очередь, эта «протоструктура» культуротворчества не является лишь разновидностью диалогических процессов, но наоборот, является той протоструктурой межсубъектного взаимодействия, которая лежит в основе разных форм диалога. Последние различаются по форме в соответствии с разными сферами культуры. Само понятие «диалога» несет в себе специфический смысл, который позволяет еще глубже понять сущность культуротворчества. Исходное, этимологически точное значение слова δια-λογος – «через слово», «посредством слова» – несет в себе особый эвристический потенциал. Оно означает, что «диалог» первоначально мыслился не в контексте различения субъектов речи, а как раз наоборот – в контексте их глубинной общности в рамках единого, сверхсубъектного Слова, через и посредством которого только и возможно общение и взаимопонимание субъектов с разными жизненными мирами и разными коммуникативными установками. Понимание диалога как сопричастности к универсуму смыслов и имманентной формы культуротворчества, обращает к пониманию последней в ее онтологической сущности. Онтология культуротворчества состоит в личностном воспроизведении универсалий культуры, которые в пространстве индивидуального сознания выступают как смыслы целостной жизнедеятельности человека. Такое личностное воспроизведение имеет творческий характер и в том случае, когда оно сознательно подчинено каноническим формам, поскольку эти формы выражения непременно всегда приобретают индивидуализированный характер. Отсюда возникает известный парадокс, который состоит в том, что именно степень всеобщности формы, в которой сконцентрирован коллективный творческий опыт, определяет степень возможности выражения индивидуального опыта личности, для которой первый становится не просто «фоном» и «рамками», но тезаурусом собственных возможностей. В этом смысле в культуре действует своеобразный закон «необходимости формы» (М.К. Мамардашвили), без которой не может быть развито индивидуальное творческое усилие. Соответственно, и наоборот, наивное стремление к «оригинальности» как самоцели всегда с «железной» необходимостью приводит к творческой деградации личности и разрушению самой «субстанции» культуры.

Необходимым условием восприятия и воспроизведение смыслов есть открытость символическому Другому – миру, другому человеку, сообществу, сфере сакрального. А это означает, что диалогичность одновременно является и предпосылкой, и результатом культуротворчества как процесса освоения-и-преобразования смыслосферы. Любая универсальность непосредственно выступает для индивидуума в форме конкретно обращенного к нему «Ты» – и потому dіa-logos как «через-слово» всегда является и duo-logos’ом (от duo – два), то есть «через-Ты». Философема «Ты» объединяет в себе признаки уникальности межличностных отношений и всеобщности символического Другого. В этом контексте культуротворчество может быть определено просто как актуализация «Я-Ты-отношения» (в отличие от «Я-Оно-отношения», которое является признаком отчужденного квази-культурного бытия). «Ты» означает настоящую метафизическую тайну, поскольку представляет собой, с одной стороны, онтологическую границу индивидуального субъекта («Я»); а с другой, является единственной реальностью, причастность к которой эту границу преодолевает, через которую происходит трансцендирование «Я» – бытийный источник многообразия человеческой культуры.

В данном случае речь идет о структурно-онтологическом «ядре» человеческого культуротворчества как такового, инвариантном и независимом от любой конкретной мировоззренческой «нагруженности» последнего – что же может сказать нам это «ядро»? Для того чтобы ответить на этот вопрос, следует осуществить процедуру предельной редукции всего многообразия концепций «сущности» и «механизмов» культуры к неким первичным смысловым презумпциям, без которых последние были бы невозможны. Базовой презумпцией любого понимания сущности Культуры как таковой является презумпция передаваемости, транслируемости некоего содержания через разрыв: в частности, разрыв между субъектами – «носителями» культуры. Тем самым, Культура как факт сущностно антиномична – континуальна и дискретна одновременно. На фоне этой базовой антиномии различие культур «традиционной» и «инновационной» уже вторично и относительно. Углубляя редукцию, поставим вопрос: а чем онтологически является тот «основной факт» культуры, который опосредует ее базовую антиномию? «Разрыв» в континуальности Культуры онтологически означает смерть того, что было ранее ее носителем (субъектом) или формой (артефактом). Когда последние были в онтологическом модусе жизни, Культура как континуальность осуществлялась в них – но затем, чтобы продолжать «жить», существовать, Культура должна пройти через смерть, чтобы затем осуществиться (онтологически – «воскреснуть») в других своих формах и субъектах. Итак, базовая онтологическая «протоструктура» Культуры как таковой выражается схемой: жизнь – смерть – воскресение. Это именно онтологическая схема, ее эмпирические экспликации в конкретных культурных процессах могут быть самыми разнообразными. Чаще всего эта схема осознается в осмыслении сущности творческих актов (так, замысел-прозрение автора, «умирая» в произведении, «воскресает» в душе и сознании реципиента; а сам автор в произведении «умервщляет» часть своей жизни, чтобы «воскреснуть» другим самому себе для новой, «иной» жизни и т.д.).

Существует онтологический закон культуры, который состоит в преодолении Хаоса и его превращении в Порядок, Космос. Трагизм культуры в том, что любой Порядок в ней никогда не является чем-то само-обеспеченным и устойчивым; он всегда устремлен к саморазрушению, поскольку он опосредован свободной, не полностью детерминированной деятельностью людей как субъектов культурно-исторического процесса. Порядок (Космос), в свою очередь, может быть восстановлен только благодаря свободному усилию самих же субъектов истории. Тем самым, сама человеческая свобода является одновременно и причиной хаотизации, и причиной упорядочивания. Парадоксальная онтология культуры-и-истории может быть представлена схемой цикла: Космос¹ → Хаос¹ → Космос² → Хаос² → і т.д. Этот же глубинный онтологический принцип культуры моделировался в архаическом сакральном ритуале, выполнявшем функцию посвящения людей в изначальную суть бытия. В поздние периоды истории в ходе секуляризации он уходит в забвение вместе с ритуалами, но продолжает осуществляться стихийно, в форме самого исторического события. События порождают специфическое историческое время постольку, поскольку в них происходит преодоление саморазрушения «космоса» социального бытия людей посредством их свободных усилий, представляющих собой ту человеческую «жертву на алтарь Истории», которая теперь заменила жертвы древних ритуалов. Историческое время по своей тайной сути также есть особый «ритуал», требующий своих «исполнителей», имеющих обостренное желание «событийствовать» и готовых стать «жрецами» и «жертвами» в одном лице.

Здесь вскрывается самый глубокий смысловой контекст, восходящий к базовым архетипам культуры. Символика прохождения через Хаос и Жертву для восстановления Порядка – это «основной миф» культуры как таковой, коренящийся в основаниях человеческого опыта, имеющих сакральный характер. Это не что иное, как культурное выражение базовой сакральной символики прохождения через ад/смерть, которая всегда связана с возможностью воскресения для новой жизни и рассматривается не как тотальная безысходность, но как особое жизненное испытание. Как пишет российский психолог А.А. Пузырей, «известная во всех эзотерических духовных движениях основная трехчленная формула работы над собой, глася­щая: пробудиться умереть родиться, реализуется в терминах матрицы основных состояний, в представлении о движении… от исходной точки от со­стояния “болезни вообще” (характерного для сознания бес-путного человека)… к состоянию собственно “болез­ни-к-жизни” (умирание) и, наконец, к состоянию “здо­ровья-к-жизни” (рождение), для которого умирание и есть высвобождение места для прихода и действия силы, преоб­ражающей ветхого человека в Нового человека, что ведет к подлинному исцелению, т. е. восстановлению цельного, полного “человека в человеке”… это рода душевная и духов­ная работа, которую выполняет человек, преодолевая кризисную ситуацию, – и есть в наших словах прохожде­ние через “маленькую смерть” в направлении “второго рождения”»5. Таков базовый архетипический смысл переживания символической смерти для духовного воскресения человека в новую жизнь, лежащий и в основе культуротворческого акта.

Такой тип онтологии кажется чем-то «новым» только в рамках европейской метафизической традиции. Однако в более глубоком культурном контексте он, наоборот, относится к самым глубоким, архетипическим уровням человеческого миропонимания. Как известно, исторически самым первым мета-смысловым «схватыванием» сущности Бытия как такового в пра-культуре является сакральный ритуал Жертвоприношения, в основании которого лежит мета-смысловая модель Жизнь – Смерть – Воскресение как онтологическая первооснова всего существующего. Этот мета-смысл, очевидно, был постигнут самыми первыми людьми, а затем отмоделирован в ритуале, – еще без каких-либо сакральных текстов, а путем непосредственного мистического наития. Способность к такому наитию, очевидно, сохраняется и у современных людей, поскольку без нее вообще была бы невозможной вера в Боговоплощение как таковое. Отличие современного человека от первобытного, приносившего кровавые жертвы, состоит не в базовой структуре сознания, а в его вторичных формах. У современного человека сознание «захламлено» обломками более поздних культурных форм, и поэтому «пробиться» к базовым первосмыслам ему очень трудно, хотя и вполне возможно. У «дикаря» же эти первосмыслы явлены в его сознании «весомо, грубо, зримо» – т. е. и непрерывно воспроизводятся в ритуальных действиях, и структурируют их миропереживание в целом.

Анализ поставленной проблемы позволяет сделать следующие обобщающие выводы. 1) Понятия «культура» и «адаптация» прямо противоположны по смыслу и поэтому онтологический подход к культуре требует ее концептуализации через понятие «антиадаптации». 2) Культуротворческий акт является проявлением «неадаптивной активности» человека. 3) Культуротворческий акт имеет сущностно диалогический интерсубъективный характер и определяется самопроблематизацией субъекта. 4) Базовая онтологическая «протоструктура» Культуры как таковой выражается схемой: жизнь – смерть – воскресение, отражающей самый глубинный слой общечеловеческого опыта.



Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2019
обратиться к администрации

    Главная страница