Л. Я. Гозман, Е. Б. Шестопал



страница20/40
Дата11.05.2016
Размер2.07 Mb.
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   40

чтобы, отбросив страх или уважение к родителям, шпионить за ними и их

друзьями. Дети сообщали в полицию о наиболее интимных разговорах и поступках

родителей или угрожали это сделать.

Вскоре на первый план вышла война, и под угрозой истребления оказалась

новая группа - люди, которые якобы "подрывали" военные усилия страны. Это

мероприятие также было названо групповой акцией и коснулось, главным

образом, пацифистов, среди которых большинство составляли члены секты

Свидетелей Иеговы.

Каждый в Германии знал из газетных сообщений о существовании

концентрационных лагерей и их карательном характере, однако подробная

информация отсутствовала. Это только усиливало ужас, поскольку

психологически легче перенести мысль о самой страшной пытке, если точно

знать, в чем она состоит. (Иногда удается эту мысль прогнать, придать ей не

столь угрожающий характер.) Неизвестность действует на нас более устрашающе:

ее не обманешь, она непрерывно преследует нас. Если мы не можем справиться

со своим страхом, он заполняет нашу духовную жизнь, наше сознание или

подсознание, превращая жизнь в пытку. Эти рассуждения могут объяснить,

почему концентрационные лагеря наводили такой ужас не только на противников

режима, но и на тех, кто никогда не нарушал ни малейшего приказа.

Однако многие были парализованы страхом не только из-за угрозы угодить в

концентрационный лагерь, но также из-за своей неспособности принимать

жизненно важные решения и действовать в соответствии с ними. А ведь речь шла

не о самоуважении, а о самой жизни. Чем больше страх, тем сильнее

необходимость действовать. Однако страх истощает. Как я уже говорил в начале

этой главы, совершить поступок при первом приступе страха сравнительно

легко, ибо он является мощным раздражителем и стимулом к действию.

Кроме страха за жизнь угроза лагеря порождала еще одно чувство, которое

может быть названо страхом за свою душу. Перед человеком неизбежно вставал

вопрос: если сопротивление государству лишает меня положения в обществе и

семье, лишает меня дома и имущества, смогу ли я жить без всего этого? Только

тот, кто точно знал, что главное останется с ним несмотря ни на какие

испытания, мог позволить себе бросить вызов этому страху. Такие люди

выбирали или борьбу, или бегство из Германии. (...)

Вызов в гестапо многие воспринимали как избавление. У одних при этом

приступ страха побеждал, наконец, нерешительность и вызывал активные

действия. У других возникало желание поскорее отдаться в руки гестапо. Это

означало для них конец душевной агонии. Не нужно больше задавать себе

мучительный вопрос: "Что придает мне силы? Мои внутренние убеждения или мое

положение по службе, мое имущество, которое я смог скопить?" Постоянное

повторение таких вопросов само по себе оказывало разрушающее воздействие на

психику. А ведь еще оставались мучительные сомнения - как поведут себя жена

и дети, если ты лишишься социального положения и благополучия. Можно понять,

почему человек так цеплялся за эти внешние символы, когда стремительно падал

запас его внутренних сил.

Многие немцы, зная или предполагая, что гестапо рано или поздно ими

займется, обдумывали планы побега. Тем не менее они оставались дома и ждали

повестки, и когда, наконец, она приходила, у них уже не было внутренней

решимости совершить побег. Были и другие причины парализующего действия

гестапо на немецкое население. Их мы и обсудим далее.

Боже, лиши меня речи! Почти все граждане Германии, как и узники

концентрационных лагерей, должны были выработать защитные механизмы против

висящей над ними угрозы со стороны гестапо. В отличие от заключенных, они не

создавали организаций, чувствуя, что это только приблизит арест. В этом

смысле заключенные имели "преимущество" перед "свободными" гражданами.

Понимая это, заключенные говорили, что лагерь - единственное место в

Германии, где можно обсуждать политические проблемы, не боясь немедленного

доноса и тюрьмы. Поскольку создание организаций было крайне рискованным

предприятием, немецкие граждане полагались, в основном, на психологическую

самозащиту, сродни той, которая вырабатывалась у узников лагерей, хотя,

возможно, не столь глубокую и изощренную.

В частности, у граждан Германии в первые годы было не так уж много

способов справиться с проблемой лагерей. Пытаться отрицать их существование

было бессмысленно, так как само гестапо их рекламировало. Убедить себя в

том, что они не так уж и страшны? Многие немцы старались в это поверить, но

без особого успеха, поскольку газеты постоянно предупреждали: либо они будут

вести себя "как следует", либо кончат жизнь в концентрационном лагере. Проще

всего было решить, что туда попадают лишь отбросы общества, и вполне

заслуженно. Но немногие могли заставить себя поверить в такую версию.

Тот, кто негодовал по поводу террора со стороны государства, должен был

отдавать себе отчет, что правительство его страны порочно, и это еще больше

подрывало его самоуважение. Каждый человек, для которого имели смысл понятия

совести и достоинства, осознав истинный характер концентрационных лагерей,

должен был решить: либо бороться с режимом, породившим их, либо, по крайней

мере, занять твердую внутреннюю позицию против него.

В отсутствие эффективно организованного сопротивления (которое появилось,

лишь когда военное поражение Германии стало очевидным), открытая борьба была

бессмысленным самоубийством. Но находились люди, в частности, небольшая

группа студентов университета, которые предпочли неимоверный риск борьбы

компромиссу со своей совестью. Кроме открытой борьбы существовали и другие

пути сопротивления, например, помощь или укрывание антифашистов или евреев.

Выбор молчаливой внутренней оппозиции все равно требовал от человека

отказаться от карьеры, рискнуть своим экономическим благополучием или

эмоциональным комфортом налаженной жизни. И вновь такой риск могли позволить

себе лишь те немногие, кто обладал внутренними ценностями, кто знал, как

мало значат в действительности благосостояние и положение в обществе, кто не

сомневался в привязанности близких. Пока большинство из нас не достигло

такой духовной цельности, необходимой для жизни в массовом государстве,

сделать подобный выбор способны лишь единицы.

Мы видим, таким образом, что жизнь в условиях тоталитарного гнета

разрушает цельность и достоинство личности, и, в конце концов, приводит к ее

разложению. Глубокий раскол личности неизбежно уничтожает ее автономию.

Под гнетом террора каждый немец, не обладавший твердой внутренней

позицией, хотел лишиться не только дара речи, но и возможности делать

что-либо, способное вызвать недовольство властей. Опять хочу вспомнить

поговорку: хорошего ребенка можно увидеть, но нельзя услышать. Как и

заключенные в лагерях, немецкие граждане должны были стать невидимыми и

неслышимыми.

Но одно дело вести себя подобно ребенку, если ты действительно ребенок:

зависимый, не умеющий предвидеть и понимать события, окруженный заботой

взрослых, которые старше и умнее тебя, которые заставляют вести себя как

следует, хотя иногда тебе удается безнаказанно восстать против них. Здесь

важно ощущение уверенности в том, что со временем, когда ты тоже станешь

взрослым, справедливость будет восстановлена. Совершенно другое дело, будучи

взрослым, заставлять себя усваивать поведение ребенка, и жить так всю жизнь.

Такая необходимость имеет для взрослого глубокие психологические

последствия.

Таким образом, жизнь в условиях террора делала человека беспомощным и

зависимым, и, в конечном счете, приводила к расколу личности. Тревога,

стремление защитить свою жизнь вынуждали его отказываться от необходимой для

человека способности правильно реагировать на события и принимать решения,

хотя именно эта способность давала ему наилучшие шансы на спасение. Лишаясь

ее, взрослый человек неизбежно превращается в ребенка. Сознание, что для

выживания нужно принимать решения и действовать, и в то же время попытка

спастись, пряча голову в песок - такая противоречивая комбинация истощала

человека настолько, что он окончательно лишался всякого самоуважения и

чувства независимости.

Вновь амнезия. После победы над Германией общественное мнение в Америке

было изумлено и возмущено тем отношением к лагерям, которое преобладало

среди немецкого населения. Оказалось, немцы отрицали какое бы то ни было

знание о существовании и характере концентрационных лагерей. Офицеры союзных

армий были потрясены увиденным и испытывали ненависть к немцам, заявлявшим,

что они ничего не знали. Такое отношение немцев послужило основанием для

военных властей союзников начать после войны кампанию по широкому

распространению информации о лагерях. Немецких граждан насильно заставляли

посещать и осматривать их. Однако эта кампания явно не была результатом

глубокого психологического анализа.

Обвиняя немцев, чаще всего предполагали, что они должны были знать о

существовании и ужасах концентрационных лагерей. Но на самом деле следовало,

видимо, задаться совсем другим вопросом: могли ли они предотвратить эти

ужасы, и если могли, то почему они этого не сделали?

Разумеется, немцы знали о лагерях. Гестапо специально об этом заботилось.

Постоянная угроза очутиться в одном из них принуждала к покорности. Те

немногие, кто рискнул бороться в одиночку, погибли. Другие, пытавшиеся

организовать движение сопротивления, оказались среди моих товарищей по

заключению. Конечно, можно обвинять обычного немца в том, что он не был

одним из этих героев. Но часто ли в истории можно встретить народ, чей

средний представитель был бы героем? Да, действительно, очень немногие немцы

отважились на открытую борьбу против гестапо. Но я хорошо помню, как

ликовали узники Бухенвальда, когда узнали, что гестаповцы из частей "Мертвая

голова" одалживали форменную одежду в других частях, отправляясь в соседний

Веймар, так как городские девушки отказывались с ними знакомиться. Девушки

дали им прозвище "кровавые мальчики" за их обращение с заключенными. Гестапо

пробовало угрожать жителям Веймара, но безуспешно. Конечно, поведение

жителей нельзя считать героической борьбой. Но это было недвусмысленным

выражением отвращения к гестапо в городе, где нацистская партия победила на

выборах еще до захвата власти фашистами.

Мы не можем обвинять парализованных страхом немцев в том, что они не

противостояли гестапо, так же, как мы не ставим в вину безоружным свидетелям

ограбления банка, что они не защитили кассира. Но и это сравнение

недостаточно справедливо. Свидетель ограбления все же знает, что полиция -

на его стороне, причем она вооружена лучше грабителей. Житель же Германии,

наоборот, знал, что если он попробует помешать гестапо, его не спасет

никакая сила.

Что реально мог сделать обычный немец в стране, уже охваченной террором?

Покинуть Германию? Многие пытались, но лишь немногие смогли. Большинство

было либо слишком напугано, чтобы решиться на бегство, либо не имело

возможности это сделать. Да и какая страна открыла свои границы и сказала:

"Придите ко мне все, кто страждет"?

Что было делать тем, кто был вынужден остаться? Лишь день и ночь думать

об ужасах гестапо, пребывая в состоянии постоянной тревоги? Можно сказать

себе: "Моя страна - преисподняя", но к чему такие мысли приводят человека, я

уже пытался объяснить ранее.

Конечно, немцы были до глубины души потрясены, увидев горы мертвых тел в

лагерях. Их реакция, во всяком случае, доказала, что двенадцати лет

фашистской тирании все же недостаточно, чтобы уничтожить все человеческие

чувства. Но кампания, организованная союзниками, не достигла своей цели.

По-видимому, главный ее результат в том, что немцы воочию убедились,

насколько в действительности они были правы, не решаясь выступить против

гестапо. До того они еще могли думать, что гестапо преувеличивало свои

возможности; теперь же полностью оправдывалось стремление подавить и

прогнать от себя даже мысль о лагерях.

Попытки обвинить всех немцев в преступлениях гестапо имеют и другие,

более серьезные аспекты. Один из наиболее эффективных методов авторитарного

режима - возлагать ответственность на группу, а не на отдельного человека,

вначале, чтобы принудить его к подчинению, а затем уничтожить как личность.

Противники демократии сознательно избегают упоминания об индивидууме,

предпочитая говорить обо всем в терминах группы. Они обвиняют евреев,

католиков, капиталистов, так как обвинить отдельного человека противоречило

бы их главному тезису - неприятию автономии индивидуума.

Одно из главных условий независимого существования личности -

ответственность за свои поступки. Если мы выбираем группу немецких граждан,

показываем им концентрационный лагерь и говорим: "Вы виноваты", тем самым мы

утверждаем фашистскую идеологию. Тот, кто принимает доктрину вины целого

народа, выступает против истинной демократии, основанной на индивидуальной

автономии и ответственности.

С точки зрения психоанализа очевидно - именно потому, что немцы слишком

старались загнать лагеря в подсознание, большинство из них было просто не в

состоянии смотреть правде в глаза. Как солдат перед сражением старается

верить, что с ним ничего не случится (без этого убеждения, чувствуя, как

велика опасность, он не смог бы пойти в бой), так и житель Германии,

страшившийся концентрационных лагерей, более всего хотел верить в то, что

они не существуют.

Из всего сказанного следует вывод: интенсивность отрицания

действительности (несмотря на легко доступную и даже насильственно внушаемую

информацию) прямо пропорциональна силе и глубине тревоги, вызывающей это

отрицание. Не следует считать всех немцев, отрицавших существование лагерей,

просто лгунами. Это было бы верно лишь с точки зрения формальной морали. На

более глубоком уровне рассуждения мы должны заключить, что принципы морали к

ним не приложимы, ибо их личности были настолько разрушены, что они

перестали адекватно воспринимать действительность, и были не в состоянии

отличить реальный факт от убеждения, порожденного страхом [10]. Разрушение

личности зашло так далеко, что люди потеряли автономию - единственное

средство для адекватной и самостоятельной оценки событий.

По-видимому, и в реакции американцев существовало два уровня. Их

раздражение, чтобы не сказать возмущение, немцами основывалось на молчаливом

предположении, что они лгали специально для нас, пытаясь доказать свое

алиби; лгали, чтобы избежать наказания. Другими словами, ложь как бы

рождалась в момент ее произнесения. Конечно, как победители, мы имели для

них большое значение, но, быть может, мы переоценивали его?

Я думаю, здесь, как в ситуации с маленьким ребенком, который говорит, что

"не разбивал эту чашку", он лжет не потому, что просто хочет нас обмануть.

Так же, если не сильнее, он хочет обмануть самого себя. Ребенок боится

наказания, зная, что правда рано или поздно обнаружится, и стремится не

столько обмануть нас, сколько убедить себя, что не совершал "преступления".

Только поверив в свою невиновность, он сможет чувствовать себя в

безопасности, ибо знает (после определенного возраста), что если обман

раскроется, наказание будет еще более суровым.

Это, кстати, одна из причин, почему слишком строгие наказания часто

бывают вредны для формирования личности: ребенок, охваченный страхом перед

наказанием, уже не в состоянии оценить свой поступок. Если страх слишком

велик, он заставит себя поверить в то, что поступил хорошо, когда поступил

плохо, или, наоборот, - почувствовать за собой вину, даже если он не сделал

ничего предосудительного. Такая внутренняя неуверенность оказывает

значительно более разрушительное воздействие на формирование личности, чем

наказание.

Возможно мы - американцы - переоценивали свой вес в глазах немцев. Но

наша ошибка заключалась не только в этом. Значительно важнее другое: мы сами

боялись осознать - здесь я вновь возвращаюсь к основной мысли этой книги, -

что репрессивный режим способен разрушить личность взрослого человека до

такой степени, когда он сможет не знать того, что ему страшно не хочется

знать.

"Хайль Гитлер! ". Все сказанное о внутренней реакции немцев на



существование концлагерей имеет отношение и к их общему восприятию

тоталитарного режима. В гитлеровском государстве страх за собственную жизнь

был не единственной причиной, делавшей для человека невозможным внутреннее

сопротивление системе. Каждый нонконформист неизбежно сталкивался со многими

другими проблемами. Вот одна из них: ты можешь поступать либо как диссидент

и, следовательно, навлечь на себя репрессии, либо, стремясь их избежать,

публично высказать преданность тому, во что на самом деле не только не

веришь, но презираешь и ненавидишь.

Подданный тоталитарного государства, несогласный с режимом, был вынужден

встать на путь самообмана, подыскивая себе лазейки и оправдания. Но тем

самым он как раз терял уважение к себе, которое так старался сохранить. Как

это происходило, видно на примере приветствия "Хайль Гитлер! ". Оно

преследовало человека повсюду - в пивной, в электричке, на работе, на улице,

и позволяло легко выявить тех, кто придерживался старых "демократических"

форм приветствия.

Для сторонников Гитлера это приветствие было символом власти и

самоутверждения. Произнося его, лояльный подданный ощущал прилив гордости.

Для противника режима "Хайль Гитлер!" выполняло прямо противоположную роль:

каждый раз, когда ему приходилось публично здороваться так с кем-нибудь, он

тут же осознавал, что предает самые глубокие свои убеждения. Пытаясь

сохранить самоуважение, человек должен был убеждать себя, что "Хайль

Гитлер!" для него ничего не значит, что он не может изменить свое поведение

и должен отдавать гитлеровское приветствие. Самоуважение человека

основывается на возможности действовать в соответствии со своими

убеждениями, и единственный простой способ сохранить его - изменить

убеждения. Задача облегчается тем, что большинство из нас испытывает

огромное желание быть "как все". Каждый знает, как нелегко вести себя

"странно" даже по отношению к случайному знакомому, встреченному на улице;

но в тысячу раз тяжелее быть "особенным", когда это угрожает твоей

собственной жизни. Таким образом, много раз в день антинацист должен был

стать мучеником или потерять самоуважение.

Все сказанное по поводу гитлеровского приветствия относится также и к

другим проявлениям нацистского режима. Всеохватывающая мощь тоталитарной

системы состоит именно в этом: она не только вторгается в наиболее интимные

стороны каждодневной жизни человека, но, самое главное, разрушает

целостность его личности, если он пробует сопротивляться. Большинство людей,

подчиняясь требованиям системы, принуждающей их к конформизму, начинает ее

ненавидеть, а в конечном итоге испытывает еще большую ненависть к самому

себе. И если система может противостоять этой ненависти, то человек - нет,

поскольку ненависть к себе разрушает личность.

Притягательная сила тирании. Человек не может измениться за один день.

Привычки, заложенные в нас с раннего детства, продолжают служить для нас

мотивациями, даже если они более не соответствуют тем изменениям, которые

произошли в окружающей нас действительности. Нелегко перестать искать защиту

там, где десятилетиями мы ее находили. Поэтому немцы продолжали искать ее у

себя дома и в семейных отношениях, хотя уже знали, что ее там больше нет.

Тем не менее в конце концов человек был вынужден осознать, что все его

попытки сохранить автономию в ситуациях, когда это в принципе невозможно,

все такие попытки - тщетны. Теперь мы подошли к пониманию еще одного

феномена - психологической притягательности тирании.

Ясно, что чем менее мы парализованы страхом, тем больше уверены в самих

себе, тем легче нам противостоять враждебному миру. И наоборот, чем меньше у

нас сил, и если они к тому же не подкрепляются более уважением нашей семьи,

защитой и спокойствием, которые мы черпаем в собственном доме, тем менее мы

способны встретить лицом к лицу опасности окружающего мира. Но если человек

не может рассчитывать на защищенность в своей семье, в отношениях с

близкими, он должен быть уверен, что окружающий его мир преисполнен дружбы и

поддержки.

Тирания государства подталкивает своих подданных к мысли: стань таким,

каким хочет видеть тебя государство, и ты избавишься от всех трудностей,

восстановишь ощущение безопасности во внешней и внутренней жизни. Ты

обретешь спокойствие и поддержку в своем доме и получишь возможность

восполнять запасы эмоциональной энергии.

Можно суммировать следующим образом: чем сильнее тирания, тем более

деградирует ее подданный, тем притягательней для него возможность "обрести"

силу через слияние с тиранией и через ее мощь восстановить свою внутреннюю

целостность. Но это возможно лишь ценой полной идентификации с тиранией,

т.е. отказа от собственной автономии.

Для некоторых людей выбор пути был настолько тяжел, что они кончали жизнь

самоубийством. Причем, у них даже не было необходимости самим себя убивать -

достаточно было неосторожно брошенной фразы, остальное происходило

автоматически. Многие так и поступали. Другие покорно ждали прихода СС, не

пытаясь скрыться, поскольку подсознательно желали покончить со всем этим,

даже попав в концлагерь.

Выжить в концлагере было значительно труднее, но внутренний разлад

личности был там уже не столь велик. Не требовалось, скажем, ни

гитлеровского приветствия, ни любого другого проявления любви к фюреру.

Можно было разрядить свою ненависть к режиму в любых словах без боязни, что

на тебя донесут. Но главное, что ты попадал в руки врага вопреки своему

желанию и был бессилен что-либо сделать. Человек оказывался в роли ребенка,

неспособного сопротивляться воле родителей, тогда как до заключения он

вынужден был добровольно низводить себя до состояния детской зависимости и

послушания. Конечно, и заключенного насильственно приводили в то же

состояние, но уже по воле СС. Если же и в концлагере человек сам,

добровольно старался превратиться в ребенка, то различие улетучивалось - он

становился "стариком", слившимся с лагерной жизнью.

До заключения раскол был в душе: одна ее часть требовала сопротивления,

другая - покорности, в лагере же лишь внешний мир требовал подчинения.

Внутренний конфликт превращался в конфликт с внешним миром, и в этом - и

только в этом - смысле заключение приносило временное облегчение. Временное


Каталог: book -> common psychology
common psychology -> На подступах к психологии бытия
common psychology -> А. Н. Леонтьев Избранные психологические произведения
common psychology -> Конрад Лоренц
common psychology -> Мотивация отклоняющегося (девиантного) поведения 12 общие представления одевиантном поведении и его причинах
common psychology -> Берковиц. Агрессия: причины, последствия и контроль
common psychology -> Оглавление Категория
common psychology -> Учебное пособие Москва «Школьные технологии»
common psychology -> В психологию
common psychology -> Александр Романович Лурия Язык и сознание
common psychology -> Лекции по введению в психотерапию для врачей, психологов и учителей


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   40


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2019
обратиться к администрации

    Главная страница