Міністерство освіти і науки України Державний заклад „Луганський національний університет імені Тараса Шевченка”



страница3/19
Дата11.05.2016
Размер4.09 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Современная духовная ситуация.

В настоящий момент духовная ситуация выглядит совершенно по иному. Общим мнением стало представление о всеобщем кризисе мировой капиталистической системы. Нынешний мировой финансово-экономический кризис только укрепил такие настроения. Их уже достаточно долго развивает И. Валлерстайн. Согласно его взглядам капитализм как мировая система может существовать лишь до тех пор, пока страны центра и полупериферии могут перекладывать на кого-то издержки своего производства. Капиталисты имели несколько стратегий такой экстернализации издержек: эксплуатация природы, эксплуатация колониальных стран, эксплуатация деревни. Сейчас все эти ресурсы исчерпаны[14, 347 - 370]. Продолжение развития, стимулируемого лишь законом стоимости, стало гибельным для человечества. Возникло «общество риска» в терминологии У. Бека, где угрозы стимулируют формирование общности в масштабах всего человечества[15]. Украинский экономист Владимир Черевань недавно так определил ситуацию в мировой экономической науке: «Либеральная модель капитализма задыхается, система буксует, но никаких серьезных достижений в качестве адекватного ответа этому вызову, экономическая наука не предлагает – нет ни лауреатов Нобелевской премии, ни серьезных исследований по теме. Сама наука оказалась неэффективной. Но понятно и то, что капитализм умереть так просто, как социализм, не может. Хотя бы потому, что запас достойных и адекватных моделей – ему на замену, или хотя бы в поддержку, совсем не велик»[16, 29]. Упрощению интеллектуального ландшафта очень поспособствовали упражнения на тему «конца истории». Так, идея социализма авторами, которые имеют преимущественный доступ в украинские СМИ, рассматривается как полностью дискредитированная. Сошлюсь на одну из последних статей Игоря Лосева: «Нигде не удалось избежать репрессивной диктатуры, чудовищной бюрократизации, создания неэффективной, неповоротливой экономики. Практика – критерий истины, как утверждали бородатые классики. Практика свое слово сказала. Если на протяжении 70 лет 20 государств воплощали в жизнь некие идеи и получили отрицательный результат – то, может быть, что-то не так с идеями? Может быть, Маркс, Энгельс и Ленин в чем-то существенно ошибались, что-то не учли? Жизнь оказалась сложнее и разнообразнее, чем марксистские догмы»[17, 5]. Правда, на Западе такие рассуждения выглядели бы достаточно грубыми. В. Черевань говорит, что там идет поиск новой экономической системы. «Просто так она не появится. Посмотрите, что пишет сегодня об этом западная печать: «с конвергенцией опоздали на два десятка лет», «нужно внимательней отнестись к категории национализации, отвергавшейся как неприемлемый принцип», «капитализм может быть спасен только социализмом». К социалистическим мерам относятся обобществление или национализация рисков, то есть серьезную трансформацию капиталистической системы претерпевают отношения собственности. Происходит национализация попавших в тяжелое положение компаний. Национализация осуществляется по трем направлениям: выкуп долгов фирм, рекапитализация в обмен на акции, а также инфляция накопленных обязательств»[16, 29]. Правда, все эти действия предполагают сильное национальное государство. А его уже нигде нет. Одним из наглядных проявлений несостоятельности надежд на государства в их нынешнем виде является коррупция. Относительно украинской реальности Александр Лавринович выразился недавно так: «И если раньше нас тревожило, что это явление присуще отдельным структурам, то сейчас можно говорить, что оно поразило все без исключения сферы, с которыми сталкиваются граждане или юридические лица»[18, 4]. Во всем мире происходит временная приватизация государственных органов чиновниками. Силы глобализации, о которых речь пойдет дальше, по иному уменьшают силу национальных государств. Поэтому попытки повторения социал-демократической стратегии в новых условиях вряд ли будут иметь серьезные последствия в виде возвращения к обществу всеобщего благоденствия.

В мире возник дефицит моделей будущего. Рыночная логика, с её короткими отрезками рациональности, оказалась совершенно негодной почвой для создания долговременных стратегий. Экономисты начали повторять слова Д. Белла, что экономика подошла к своим пределам и дальше способна помочь в понимании общества только социология[19, 18]. И. Валлерстайн настоятельно призывает к созданию утопистики, которая должна продуцировать модели желаемого будущего. «Утопистика воплощает в себе постоянную ответственность обществоведов. Потребность в ней ощущается особенно остро, когда набор альтернатив максимален. Когда возникает такая ситуация? Именно тогда, когда историческая социальная система, в которой мы живем, наиболее удалена от точки равновесия, когда колебания особенно велики, а точка бифуркации опасно близка, когда самое незначительное воздействие вызывает серьезные последствия. Как раз таково время, в котором мы живем и будем жить в ближайшие 25 – 50 лет»[5, 289]. Однако, ни утопистики, ни оригинальных утопий на интеллектуальном горизонте в последние десятилетия не появилось. Парадоксально, но одновременно с этим, продолжают создаваться антиутопии.

Об отличии современной духовной ситуации от ситуации Первого Модерна может свидетельствовать не только отсутствие проектов будущего. В Первом Модерне они были. Наиболее сильные из них воплотились в массовых движениях и повлияли на социальную реальность, выступая своего рода самоосуществляющимися прогнозами. Сейчас оказался неуместным весь модернизационный порядок дискурса, возникший в период Первой модернизации. Возникает вопрос о возможности новых идеологий. Возможно, новое состояние общества и не будет связано с великими идеологиями? Возможно, идеологическая борьба приобретет совсем другие формы? Может ли идеология приобрести религиозные черты? Но прежде, чем я попытаюсь ответить на эти вопросы, считаю нужным обсудить несколько иной сюжет.

Различия духовных ситуаций между периодами общественного развития можно зафиксировать, изучая общественные страхи. В этом плане и будет полезно сравнить антиутопии. Подходящими для корректного сравнения мне представляются два антиутопических романа – «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли и «Возможность острова» Мишеля Уэльбека. Роман английского автора (Aldous Huxley. Brave New World) вышел в 1932 году. Француз издал свое произведение (Michel Houellebecq. La possibilité d'une île) в начале 21 века. Упреждая замечания, скажу, что я остановился на романе О. Хаксли умышленно. Оруэлловский «1984» не беру в качестве объекта рассмотрения из-за слишком явных идеологических коннотаций. Да и двусмысленность жизненного пути этого автора сразу уменьшит чистоту сравнения. Збигнев Герберт как-то в коротком стихотворении „Album Orwella” показал этот калейдоскоп: от ассистирования при казнях восставших бирманцев, через войну в Испании в рядах анархистов до славы и богатства, принесенного своими разоблачительными творениями[20, 9]. Сравнивать романы О. Хаксли и М. Уэльбека тем более корректно, что оба произведения имеют фундаментальное тематическое сходство. В них изображается общество будущего, которое вмешивается в биологический процесс воспроизводства человеческого вида. В ущерб другим сторонам жизни главное внимание авторами уделяется вопросам жизни и смерти, смысла человеческого существования. В определенной мере романы можно рассматривать как реплики в одном диалоге. Но это реплики разных этапов общественного диалога. Над Олдосом Хаксли тяготеет призрак общества всеобщей упорядоченности, всеобщей организации. Здесь существует очень плотная, принудительная общественная среда. Все в этом обществе планируется. Здесь явно проявляются интенции Первого Модерна. Английский автор усмотрел в них угрозу реализации платоновской утопии. Известно, что античный философ в своем диалоге «Государство» изобразил идеальное общество, в котором стабильность держится на том, что каждый член этого общества занимается делом, к которому он наилучшим образом приспособлен от рождения. Управляют же этим обществом философы. У Олдоса Хаксли в его новом мире воспроизводство народонаселения осуществляется искусственно. Собственно, все действие романа разворачивается вокруг Центрально-лондонского инкубатория и воспитательного центра. Здесь осуществляются искусственные зачатия в пробирке, здесь зародыши предназначаются и готовятся для разных общественных целей, здесь же родившиеся младенцы гипнопедическими методами получают программу поведения на все случаи жизни. Программы разные для разных каст. Правит этим обществом каста альфа, а в самом низу находится каста полукретинов эпсилонов. У альф развиваются умственные способности. Эпсилоны предназначены для обслуживающей физической работы. В этом обществе все предусмотрено и все стабильно. Главноуправитель Мустафа Монд так определяет главную общественную устремленность: «Наш девиз – счастье и стабильность»[21, 199].

Здесь вполне ощутимы платоновские аллюзии. Но они применены к осмыслению индустриального общества, где основной социальной моделью стал фордовский конвейер. Генри Форд возведен в ранг божества. Именем Форда заменено имя Бога. Даже летоисчисление в новом обществе ведется от выпуска его первой серийной модели автомобиля. События романа отнесены к VII веку фордовской эры. Таким образом Олдос Хаксли изображаем чудовищную возможность развития именно Первого Модерна, а не социализма или капитализма.

Приведу главный нарратив нового общества в изложении того же Мустафы Монда: «Сам Господь наш Форд сделал многое, чтобы перенести упор с истины и красоты на счастье и удобство. Такого сдвига требовали интересы массового производства. Всеобщее счастье способно безостановочно двигать машины; истина же и красота – не способны. Так что, разумеется, когда властью завладевали массы, верховной ценностью становилось всегда счастье, а не истина с красотой» [21, 205]. Для низших каст общества определена программа легкой жизни: «Семь с половиной часов неизнурительного труда, а затем сома в таблетках, игры, беззаботное совокупление и ощущалки» [21, 201]. Сома – это наркотик, дарующий избавление от душевных проблем. «Ныне каждый может быть добродетелен. По меньшей мере половину вашей нравственности вы можете носить с собой во флакончике. Христианство без слез – вот что такое сома» [21, 214].

В обществе, где люди лишены морального выбора, даже бунт выглядит бесперспективным. Большинство и его начинают воспринимать как еще одно острое развлечение. Поэтому Джон Дикарь, выросший в индейской резервации, столкнувшись с непониманием цивилизованного мира, заканчивает жизнь самоубийством. Маленькая человеческая флуктуация в обществе массового производства и потребления, превратившегося во всепланетный муравейник, вспыхнула и погасла без следа. Самовоспроизводящийся в режиме конвейера организм продолжаем производить и потреблять стабильно, бессмысленно и беспощадно.

Мишель Уэльбек изображает путь человечества от нашего времени на несколько десятков поколений вперед. Так, в романе действует 24 репликации главного героя – Даниеля. Если говорить о линиях развития человечества, но они жалки и ничтожны. Собственно человеческий вид пережил испепеляющие атомные войны и вернулся, значительно сократившись по численности, в первобытное состояние. Но роман не об этой линии развития. В нем судьба главного героя - гламурного комика Даниеля связана с тоталитарной сектой элохимитов. Верят приверженцы этой секты в каких-то инопланетян, но реально сплачивает членов обещание физического бессмертия. В секте ведутся соответствующие исследования. Движут сектантами вполне гедонистические ожидания. Главный герой так определяет свое жизненное кредо: «Наверное, я придавал слишком большое значение сексуальности, это верно; но единственное место в мире, где мне было хорошо, - это в объятиях женщины, в глубинах её влагалища; и я был уже не в том возрасте, чтобы что-нибудь менять. Существование женской вульвы – само по себе благодать, говорил я себе, уже один тот факт, что я могу там находиться и чувствовать себя хорошо, - вполне достаточная причина продолжать мой тяжкий путь на земле»[22, 136]. Опыты по обретению физического бессмертия увенчались успехом. Человечество распалось на два биологических вида. С одной стороны, сохранились люди, но главную роль на планете начали играть сверхлюди. Такой участи удостоились богатые, сумевшие купить себе бессмертие. Это бессмертие – серия репликаций существ, способных жить без органической пищи, не подверженных заболеваниям и т.д. Но эти существа не господствуют в социальном плане над оставшимися людьми. Они в них просто не нуждаются. Они живут параллельно. Они и друг в друге не особо нуждаются. Обитают рассредоточено, в разных точках Земли, общаются в сети, интермедитируют. Как правило, сверхлюди используют обиталища первых членов секты, которые и обрели таким образом бессмертие.

Жизнь в романе не имеет смысла. Здесь льются реки спермы, совершаются тысячи половых актов, но нет и толики любви. Есть прагматическое, пользовательское отношение друг к другу людей, для которых главной ценностью является гедонизм. Ими цениться молодость и наслаждения. Все остальное может быть осмеяно как не стоящее ни гроша. Сверхлюди и в половых актах не нуждаются. Загадкой остается, кто обслуживает их существование. Этого автор не касается. Для него важным является другое – бессмысленное бессмертие счастья его обладателям не принесло.

В конце концов, 24 инкарнация Даниеля решается на своего рода бунт. Даниель 25 покидает свое жилище. Странствует по бывшей Испании. Затем уходит через радиоактивные пустыни в просторы, которые когда-то были Атлантическим океаном. Там нет растений и животных. Возможно, там вообще нет органической жизни. Но он может питаться, впитывая через кожу из воды необходимые соли и микроэлементы. Он остается на берегу моря и размышляет, что может так прожить еще лет 60: «Я купался долго, под солнцем и под звездами, и не испытывал ничего, кроме легкого, смутного ощущения питательной среды. Счастье лежало за горизонтом возможного. Мир – предал. Мое тело принадлежало мне лишь на короткое время; я никогда не достигну поставленной цели. Будущее – пустота; будущее – гора. В моих снах теснятся оболочки чувств. Я был – и не был. Жизнь была – реальна»[22, 619].

В этих репликах об ужасных перспективах Модерна есть сходное и отличное. С одной стороны, эти страшные перспективы связываются с наукой. Но наука выступает не орудием бесконечного познания, а средством решения прикладных проблем. В других отношениях её влияние на общество ограничивается. У Олдоса Хаксли Мустафа Монд прямо говорит: «…Вся наша наука – нечто вроде поваренной книги, причем правоверную теорию варки никому не позволено брать под сомнение, и к перечню кулинарных рецептов нельзя ничего добавлять иначе как по особому разрешению главного повара» [21, 203]. В романе Мишеля Уэльбека судьбу науки решают деньги. Те, кто ими располагают, и направляют её развитие исключительно в прагматическое русло. С другой стороны, результаты использования науки в обоих антиутопиях разные. Олдоса Хаксли страшит зарегулированное общество, а Мишеля Уэльбека – разрушение общества как такового, абсолютное одиночество индивида. Этим и обозначаются разные проекты современности, которые и получили названия Первого и Второго Модернов.
Второй Модерн и социология

Наверное, наиболее полную и продуманную теорию Второго Модерна предложил Ульрих Бек. Для него это особое состояние всего человечества, формирование его реального единства. Это единство формируется не политической формой, а необходимостью реагировать на риски. Эти риски пронизали современный мир, сделав его крайне уязвимым и хрупким[15]. Космополитическому действию мешает «методологический национализм». Именно он лежит в основе и неверных политических действий, и в основе ложных социологических концепций. Его сущность немецкий социолог определяет следующим образом: «Методологический национализм предполагает национальное государство в качестве неизменного и абсолютного источника легитимности наднациональных норм и организаций. Самолегитимация глобального порядка – прагматическая, рационально-философская или правопозитивистская – выносится за скобки»[13, 37]. Между тем, социальная реальность стала космополитической. Именно в этом сконцентрированы основные тенденции второго Модерна. «…Космополитизация означает внутреннюю глобализацию, развивающуюся изнутри национальных обществ. Она в значительной мере трансформирует повседневное сознание и идентичность. Проблемы глобального уровня становятся частью повседневного локального опыта и “моральных жизненных миров”»[23, 25]. Ни одна существенная проблема современного общества не может быть ни серьезно рассмотрена, ни решена без учета космополитической перспективы. Это означает, что и воспроизводство общества предполагает воспроизводственные механизмы глобального уровня. Было бы большим упрощение заявить, что глобализация переместила все воспроизводственные процессы общественной жизни на планетарный уровень. Картина возникла значительно более сложная. Эти механизмы стали многослойными. Увеличилась вероятность противоречий и даже конфликтов между этими уровнями. Возникла институциональная рассогласованность, в которой живут нынче люди. Часть институтов, прежде всего экономических, функционируют на глобальном уровне, политические институты концентрируются на уровне национальном, а институты воспроизводства человеческой личности регионализируются. Однако, безотносительно к нынешней социальной форме, возникшее единство человечества предполагает, что общество теперь автономно только с учетом глобального уровня. П. Штомпка может быть излишне оптимистически выразил понимание данной реальности так: «Человечество больше не рассматривается как «статистическая совокупность», философская или идеологическая категория; оно приобретает социологическую сущность, превращаясь в социальную целостность, охватывающую всех людей живущих на земле. Сегодня можно говорить о глобальной структуре политических, экономических и культурных отношений, простирающихся за любые традиционные границы и связывающих отдельные общества в единую систему» [24, 120].

Второй модерн, будучи разновидностью проекта модерна, существенно отличается от Первого модерна. Контуры нового порядка в сравнительной перспективе можно представить следующим образом. Первый модерн (на стадии индустриального общества индустриальное общество) базировался на массовом производстве вещей как меновых и потребительских стоимостей с использованием физико-химических технологий. В обществах второго модерна ведущую роль играют информационные технологии, компьютерная и телекоммуникационная техника, нанотехнологии и генная инженерия (шестой технологический уклад). Главное значение приобрел человеческий, а не овеществленный капитал. Р. Гринберг таким образом изображает данную тенденцию: «Эволюционный переход к экономике знаний сопровождается постоянным увеличением доли человеческого капитала в общем его объеме. Если в XVII – XVIII вв. удельный вес человеческого капитала в его общей массе не превышал 10%, то уже в начале XIX в. он увеличился до 33%. Но наиболее существенным в рассматриваемой динамике является то обстоятельство, что, начиная со второй половины ХХ в., скорость прироста доли человеческого капитала становится наиболее интенсивной. По минимальным оценкам, для стран Запада эта доля в период с 1913 по 1973 г. выросла с 31 до 57%, а уже через четверть столетия достигла почти 70%»[25, с.31].

Шестой технологический уклад не ликвидирует все другие сектора экономики (индустриальную, аграрную и даже присваивающую формы хозяйствования), но значительно их изменяет и преобразует весь дизайн мировой экономики. Сейчас мировая экономическая система структурируется сетями транснациональных корпораций, бирж и банков. Современный экономический порядок – это, прежде всего порядок сетевых структур. Сети в экономике начали формироваться значительно раньше, чем начался переход ко Второму модерну. Но именно сейчас сетевой принцип организации приобрел качественно новые черты. По мощи средств он начал доминировать над территориальным принципом организации социальной жизни. Проблема здесь состоит в том, что все сетевые структуры являются узко специализированными. Большинство из них – это ТНК (по данным UNCTAD сейчас в мире насчитывается около 40 тыс. компаний, имеющих штаб-квартиры более, чем в трех станах) [26, с.154]. В силу этого они выступают носителями узкой экономической рациональности, о которой шла речь. То же самое можно сказать о транснациональных банках. Исключение составляют только некоторые международные организации, прежде всего ООН. Однако, ООН является организацией (и в этом плане сетевой структурой), которую создали государства (они реализуют территориальный принцип существования общества). В этом противоречии одна из причин кризисных явлений в ООН.

Экономические структуры коррумпируют государства и другие территориальные формы организации совместной жизни людей. ТНК толкают к тому, что государства превращаются в менеджеров определенных территорий. Эти менеджеры конкурируют между собой за привлечение ресурсов ТНК. Тем самым глобализация меняет саму идею государства. В европейской традиции со времен Аристотеля таковой считалась благая жизнь во всей её полноте. И даже серьезное смещение в понимании государства, связанное с работами Н. Макиавелли, не устранило из самой идеи государственной жизни претензию на регуляцию всей полноты социального бытия. Глобализация превращает государство лишь в одного из агентов, формирующих форму общества.

Все эти факты позволяют сделать вывод, что глобализация связана с возникновением острого и глубокого противоречия между двумя ведущими институтами западного мира – рынком и демократией. Первый функционирует в соответствии с сетевым принципом, вторая - территориальным[27, с.60]. Пока преимуществ больше у рынка.

Современный кризис демонстрирует, что при столкновении государств с проблемами, вызванными глобализацией, больше шансов не у тех, что построенных по европейскому проекту наций, а у тех, что являются государствами-цивилизациями. В современном мире последний принцип построения политического единства общества достаточно успешно реализуют Китай и Индия. В Китае истоки такой модели восходят еще ко временам династии Цинь[28, с.207 - 211]. Государством-цивилизацией фактически является и Россия. Некоторые государства только по форме являются государствами-нациями, а реально развиваются по пути государств-цивилизаций. Это относится к США и Бразилии. Это обстоятельство еще требует осмысления, но оно вполне может сделать проект национального государства в мире Второго модерна маргинальным. Масштабным государственным образованиям или цивилизационным объединениям государств (примером может служить ЕС) легче взаимодействовать с сетевыми структурами. Это взаимодействие является более эффективным.

Говоря о сетевых структурах, не следует думать, что они вовсе не «осаждаются» на территорию. Транснациональная буржуазия создала целый архипелаг привилегированных мест, которые являются локусами, приспособленными для её жизни. Например, в Крыму Ялта и Алушта в результате «осаждения» средств преимущественно российской буржуазии сейчас сливаются в причудливый рекреационный мегаполис. Его можно назвать таким же причудливым именем Ялушта. Это не результат развития крымского территориального сообщества, а образованием еще одного островка в архипелаге локусов транснациональной буржуазии.

Рассогласование институционных порядков ведет к изменению отношений человека и общества. У. Бек пишет: «Современное общество интегрирует человека в свои функциональные системы не как целостную личность, наоборот, оно в гораздо большей степени вынуждено, чтобы индивиды были как раз не интегрированы, а принимали бы в нем участие лишь частично и эпизодически в качестве перманентных странников среди функциональных миров» [29]. Второй Модерн принуждает личность стать «модульной», что оказалось не так радостно, как это представлялось Э. Геллнеру[30, 86]. Именно у такой личности и развиваются посмодернистские синдромы безосновности, лишённости корней, фрагментарности. Протестом против такого положения становятся разнообразные коммунитаристские движения. В целом же за структурой национальных государств проглядывает новый порядок мира. Это – мир регионов. Регионы, как более гибкие образования, превращаются в точки сборки институциональных комплексов. Поэтому регионализация не является противоположностью глобализации. Скорее – это другая ипостась единого процесса становления общества Второго модерна.

Все сказанное дает основания заключить, что глобализация, будучи по форме классовым проектом транснациональной буржуазии, обусловлена более фундаментальными сдвигами в общественной жизни. Она является одним из моментов становления информационного общества. Это общество не выходит за рамки проекта модерна, будучи разновидностью техногенной цивилизации. Вместе с тем, Второй модерн существенно влияет на само общество как реальность.

У. Бек пришел к выводу, что в современном мире многие проблемы связаны с неопределенностью положения государств, более того, с неопределенностью политической регуляции общественной жизни в современном мире. Хочу в связи с этим заметить, что он был не первым теоретиком, обратившим внимание на проблемы политической регуляции глобальных проблем. Пожалуй, первым резкий и однозначный ответ на этот вопрос дал основатель Римского клуба Аурелио Печчеи: «…Национальный суверенитет представляет собой в век глобальной империи человека главное препятствие на пути к его спасению» [31, 225]. Он отталкивался от своего личного опыта предпринимателя и политического деятеля. Именно это дало ему основания сделать заключение о «…явной неэффективности старой системы двусторонних отношений перед лицом мировой проблематики» [31, 234]. Мы могли убедиться, что эта неэффективность за прошедшие десятилетия только усугубилась. Аурелио Печчеи видел выход в создании глобального сообщества. Глобальность для него превратилась просто в символ веры: «…Только глобальный подход – понимая глобальность в том её значении, о котором я говорил выше, - может обеспечить путь к решению проблем, стоящих перед человечеством» [31, 265]. Наверное, это слишком односторонние и прямолинейные умозаключения. Но нужно отдать должное мужеству их автора. Он не побоялся обвинений в непатриотизме, в пропаганде мондиализма и пр. Но его идеи могли быть использованы лишь как отправные точки для дальнейших размышлений.

Наиболее полно на настоящий момент эти идеи разработал Богдан Гаврилишин. Он также исходит из необходимости поиска формы единства человечества: «Существуют серьезные причины, которые заставляют нас выдвигать определенные идеи и готовить первые наброски, если не проекты, будущего мирового строя» [32, 196]. Он проанализировал возможные альтернативы этому пути. Одни из них ведут к гарантированному всеобщему уничтожению, другие – к полной дезинтеграции мира. Ни один из них не сулит решения глобальных проблем. «Путем исключения маловероятных вариантов приходим снова к идее «мирового строя» как нашего наиболее вероятного будущего и в далекой перспективе неотвратимого. XXI век должен увидеть его основные контуры и, возможно, даже определенную форму» [32, 200]. Богдан Гаврилишин считает, что главными препятствиями на пути становления глобального общественного строя являются: индивидуалистические конкурентные ценности, демократия, построенная по принципу противовесов, и свободное несогласованное предпринимательство.

Богдан Гаврилишин определил и основные характеристики нового общественного строя: культурный и религиозный плюрализм; сотрудничество при власти, её коллегиальный характер; федеративный характер политических институций; представительская демократия на высших уровнях сосуществует с прямой демократией на низших уровнях, что обеспечивает широкое участие граждан в принятии решений[32, 200 - 201]. Такому политическому строю соответствуют групповые кооперативные ценности: «Неминуемым и вероятным представляется распространение и утверждение групповых кооперативных ценностей, которые позволяют человеку приспособиться к соотечественникам, сохраняя индивидуальность, подчиняя себя определенным общим целям и высшим приоритетам, не прибегая к физическому принуждению, регламентированных законодательных правил, громоздкого благотворительного бюрократического аппарата» [32, 203]. Для экономики в этих условиях «определенная форма согласованного свободного предпринимательства, которая сохраняет динамизм частной инициативы, автоматические регулятивные механизмы рынка и, кроме того, создаёт такие условия, при которых даже частная собственность служит единой общественной цели, является наиболее жизнеспособной моделью» [32, 204].

Эти выводы из глобализационных процессов не были приняты какими-либо правительствами или мощными политическими силами. Более того, сейчас много сделано для дискредитации этих идей Римского клуба. Идея мирового правительства представлена как идея своекорыстного заговора. В массовом сознании Римский клуб попал в один разряд с масонами и прочей мировой закулисой.

Между тем глобализация, будучи связанной с новой формой реального существования общества как человечества, с неизбежностью будет толкать к обсуждению этих идей. Сама логика разворачивания процессов, содержащая невероятные по разрушительной силе риски, будет толкать к координации усилий на глобальном уровне. Такую координацию не по силам осуществить одной, даже очень мощной стране. Необходим общественный договор в рамках всего человечества. Но ему мешает нынешняя форма глобализации. Это противоречие в ближайшей перспективе будет толкать то к попыткам вернуться к противодействию негативных последствий глобализации на национальном уровне через усиление государственной мощи, то к созданию замкнутых клубов развитых государств. Но в далекой перспективе сама задача выживания человечества вновь поставит вопрос о достижении его политического единства. Это единство не может быть достигнуто в известных сейчас формах. Это не может быть всемирное государство. Ведь мировой политический строй должен включать несколько уровней: глобальный, цивилизационный, национальный, региональный и локальный. Как их совместить в жизнеспособное целое сейчас никто не может сказать. Это и является одной из важнейших задач научного поиска. Наверное, полезным предложением является идея У. Бека о «кооперативном суверенитете» [13, 133].

Социология Второго Модерна и должна стать результатом осмысления этой противоречивой реальности. Проект подобной социологии – это проект её радикального обновления. Отвечая на вопрос, поставленный в начале этой статьи, сразу скажу, что это обновление всего строя социологического знания. Социология Второго Модерна – это не теория среднего уровня, а радикально трансформированная социологическая наука. Ведущую роль в этой трансформации уже играет и будет играть именно теоретическая социология. Именно в ней концентрируются основные интенции социологического знания. Парадигмальный строй социологии, который определяется отношением функционализма, конфликтологического подхода и символического интеракционизма, - характеристика Первого Модерна. Социология Второго Модерна будет связана с иным парадигмальным строем. Выскажу еще некоторые соображения. Во-первых, социология в наши дни перемещается в центр общественных наук, и единство этих наук осуществляется на её базе. Во-вторых, меняется видение задач социологии. Она может выполнить свою миссию, только ориентируясь на превращение в теорию социальной ответственности, а, следовательно, и социальной справедливости. Это сложнейшая задача, связанная с преодолением невероятных препятствий. Социология в настоящий момент поставлена на службу властьимущими. Их проекты будущего как раз и несут угрозу самому существованию человечества. Как социологи разорвут эти путы? Я сейчас дать ответ на этот вопрос не могу. Но для выживания человечества социология приобретает такое же значение, как и генетика или ядерная физика. Человечество утратило способность к стихийному развитию, но его развитие не может регулироваться бюрократическими организациями. Социология должна стать душой массовых общественных движений выживания и поиска новых форм социального устройства. В-третьих, существенно должен измениться понятийный и тематический строй социологии. Единицей анализа для неё должно стать человечество, а не отдельные страны. В социологическом анализе должен соединиться конструкционизм и субстанциональность. На категориальном уровне нужно осуществить гуманистическое единство понимания человечества как особой автономной реальности и как части универсума[33].Наверное, это будет путь возрождения эссенциализма и системности как научных идеалов. В этом социология Второго Модерна будет продолжением классики. На этом пути нам помогут только мужество и достоинство.


Литература

  1. Мертон Р. Социальная теория и социальная структура / Пер. с англ. – М.: АСТ, АСТ Москва, Хранитель, 2006. – 874 с.

  2. Стёпин В. С. Теоретическое знание. – М., 1999.// http://www.philosophy.ru/library/stepin/index.html

  3. Тоффлер Э. Третья волна / Пер. с англ. – М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ», 1999. – 781 с.

  4. Харт К. Постмодернизм / Пер. с англ. К. Ткаченко. – М.: ФАИР-ПРЕСС, 2006. 263 с.

  5. Валлерстайн И. Конец знакомого мира. Социология XXI века / Пер. с англ. – М.: Логос, 2004. – 368 с.

  6. Дюркгейм Э. Самоубийство: Социологический этюд / Пер. с фр. с сокр.; Под ред. В. Базарова. – М.: Мысль, 1994. – 400 с.

  7. Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. / Пер. с фр. А. Б. Гофмана. – М.: Наука, 1991. – 574 с.

  8. Вебер М. Наука как призвание и профессия // Самосознание европейской культуры ХХ века. Мыслители и писатели Запада о месте культуры в современном обществе / Составитель Р. А. Гальцева. – М.: Политиздат, 1991. – С. 130 – 153.

  9. Хабермас Ю. Комунікативна дія і дискурс – дві форми повсякденної комунікації // Ситниченко Л. А. Першоджерела комунікативної філософії. – К.: Либідь, 1996. – С. 84 – 90.

  10. Филлипс Л., Йоргенсен М. Дискурс-анализ. Теория и метод / Пер. с англ. 2-е изд., испр. – Харьков: Издательство «Гуманитарный Центр», 2008. – 352 с.

  11. Ґелнер Е. Нації та націоналізм. Націоналізм. / Переклав з англійської Г. Касьянов. – К.: Таксон, 2003. – 299 с.

  12. Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. – М.: Политиздат, 1988. – 574 с.

  13. Бек У. Власть и её оппоненты в эпоху глобализма. Новая всемирно-политическая экономия / Пер. с нем. А. Б. Григорьева, В. Д. Седельника. – М.: Прогресс-Традиция; Издательский дом «Территория будущего», 2007. – 460 с.

  14. Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире / Пер. с англ. П. М. Кудюкина.- СПб.: Издательство «Университетская книга», 2001. – 416 с.

  15. Бек У. Общество риска На пути к другому модерну. – М.: Прогресс-Традиция, 2000. – 384 с.

  16. Перезагрузка капитализма. По срезу подходов лидеров «двадцатки» к общемировому кризису//Голос Украины. – 28 апреля 2009 г. - С. 29.

  17. Лосев И. «Первоучители» и «извращенцы»: регенерация старых иллюзий//День. – 4 июня 2009 г. – С.5.

  18. Александр Лавринович: Коррупция поразила все без исключения сферы// Голос Украины. – 8 мая 2009 г. – С.4.

  19. Гальчинський А. Методологія аналізу економічної глобалізації і логіка оновлення // Економіка України. – №1. - С.4 – 18.

  20. Herbert Z. Rovigo. – Wrocław: Wydawnictwo Dolnośląskie, 1993. – 62 s.

  21. Хаксли О. О дивный новый мир: роман. Гений и богиня: повесть / Пер. с англ. – М.: АСТ, АСТ МОСКВА, Транзиткнига, 2006. – 451 с.

  22. Уэльбек М. Возможность острова. Роман. / Пер. с фр. И. Стаф. – М.: Иностранка, 2007. – 620 с.

  23. Бек У. Космополитическое общество и его враги // Журнал социологии и социальной антропологии. – 2003. – Том IV. - №1. – С.24 – 53.

  24. Штомпка П. Социология социальных изменений / Пер. с англ. – М.: Аспект – Пресс, 1996. – 416 с.

  25. Грінберг Р. Держава в економіці знань // Економіка України. – 2008. - №10. – С.28 – 39.

  26. Мартин Г. – П., Шуман Х. Западня глобализации. Атака на процветание и демократию / Пер. с нем. – М.: Издательский дом «Альпина», 2001. – 335 с.

  27. Кононов І. Соціологія і проблеми просторової організації суспільства століття // Соціологія: теорія, методи, маркетинг. – 2004. - №4. – С.57 – 78.

  28. Васильев Л. С. История Востока. В 2т. – Т.1. – М.: Высшая школа, 1998. – 495 с.

  29. Бек У. Современная жизнь в развязанном мире: индивидуализация, глобализация и политика // http://www.soc.pu.ru/publications/pts/bek_3.shtml

  30. Геллнер Э. Условия свободы: гражданское общество и его исторические соперники // Знание-сила. – 1996. - №5. – С.83 – 91.

  31. Печчеи А. Человеческие качества , Пер. с англ. – М.: Прогресс, 1980. – 302 с.

  32. Гаврилишин Б. Дороговкази в майбутнє. До ефективніших суспільств. Доповідь Римському клубові. – К.: Основи, 1993. – 238 с.

  33. См.: Молодцов Б. І. Об’єктивність ідеального в соціально-економічній реальності. Автореф. канд.. філос. н. – Донецьк, 2008. – 18 с.



УДК 316.001.361
Коржов Г. О.,

доцент, канд. соц. наук

Макіївський економіко-гуманітарний інститут,

кафедра філософії та соціології


СОЦІАЛЬНІ ІДЕНТИЧНОСТІ В ЕПОХУ ДРУГОГО МОДЕРНУ
The presented article is devoted to the radical changes in the forms, content, structure, and dynamics of social identity that take place in societies of the other or high modernity. The critical overview of the theoretical conceptions of three prominent representatives of contemporary western sociology – Ulrich Beck, Zygmunt Bauman, and Anthony Giddens – allows for arriving at a more adequate understanding of both the nature of the current stage of modern society development and the condition of personality. Now individualization as an outcome of societal modernization reaches its ultimate forms and often leads to the atomization and disintegration of society as well as to the individual’s loss of comprehensible dimensions of his own existence. Unstable and dynamic character of personal identity becomes a norm. There is an inconsistency between identity and interests, and identification process acquires marked features of reflexivity.

Key words: social identity, identification, other (second) modernity, individualization, modern man.
В представленной работе обсуждаются радикальные изменения в формах, содержании, структуре и динамике социальной идентичности, которые происходят в обществах второго или высокого модерна. Критический обзор теоретических наработок трёх ключевых представителей современной западной социологии – Ульриха Бека, Зигмунта Баумана и Энтони Гидденса – позволяет достичь более адекватного понимания как природы нынешнего этапа развития модерного общества, так и положения в нём личности. Индивидуализация как следствие модернизации общества достигает крайних форм, часто приводя к атомизации и дефрагментации обществ и утрате индивидуумом четких измерений собственного существования. Неустойчивый, подвижный характер персональной идентичности становится нормой. Наблюдается разрыв между идентичностью и интересами, а процесс идентификации приобретает ярко выраженные черты рефлексивности.

Ключевые слова: социальная идентичность, идентификация, второй модерн, индивидуализация, модерная личность.
У цій роботі обговорюються радикальні зміни в формах, змісті, структурі та динаміці соціальної ідентичності, які відбуваються в суспільствах другого або високого модерну. Критичний огляд теоретичних напрацювань трьох ключових представників сучасної західної соціології – Ульріха Бека, Зигмунта Баумана та Ентоні Гіденса – дозволяє досягти більш адекватного розуміння як природи нинішнього етапу розвитку модерного суспільства, так і становища в ньому новочасної людини. Індивідуалізація як наслідок модернізації суспільства досягає нині крайніх форм, часто-густо призводячи до атомізації та дефрагментації суспільства і втрати індивідуумом чітких вимірів свого існування. Нестійкий, рухливий характер персональної ідентичності стає нормою. Спостерігається розрив між ідентичністю та інтересами, а процес ідентифікації набуває яскраво вираженої рефлексивності.

Ключові слова: соціальна ідентичність, ідентифікація, другий модерн, індивідуалізація, модерна особистість.
Вступ

В сучасному світі спостерігається зростання інтересу до проблеми ідентичностей, що пов’язане з суттєвими змінами в життєвому світі людини модерної епохи. Як влучно пише один із найвидатніших мислителів сучасності Зигмунт Бауман, „«ідентичність» стає призмою, крізь яку розглядаються, оцінюються та вивчаються багато важливих рис сучасного життя” [1, с.176]. Епоха модерну позбавила людину типової для традиційного суспільства визначеності існування, пов’язаної з його стабільним місцем в соціальній структурі. Нині само-ототожнення індивіда не визначається виключно його соціальними ролями, становою чи навіть класовою приналежністю. Індивідуалізація як наслідок модернізації суспільства досягла нині крайніх форм, часто-густо переходячи на рівень атомізації та дефрагментації суспільства і втрати індивідуумом чітких вимірів свого існування. Ці тенденції стають особливо рельєфними в умовах глибокої суспільної кризи, яку переживають пострадянські суспільства.

В сучасній соціологічній думці представлені різноманітні концепції, автори яких намагаються осмислити тенденції розвитку суспільства кінця ХХ – початку ХХІ ст. Спектр запропонованих підходів надзвичайно широкий, а термінологія, що використовується, вельми різнопланова. В представленій роботі будемо спиратись на теоретичні напрацювання трьох ключових представників сучасної західної соціології, завдяки яким можливо досягти адекватного розуміння як природи сучасного етапу розвитку модерного суспільства, так і становища в ньому новочасної людини. Перед нами стоїть завдання окреслити та пояснити ті сутнісні зміни в формах, змісті, структурі та динаміці соціальної ідентичності, які відбуваються в сучасному соціумі. Головними джерелами в наших вправляннях виступатимуть праці Ульріха Бека [2], Зигмунта Баумана [1; 3] та Ентоні Гіденса [4].
Сучасне суспільство: модерн другий, високий, радикалізований …?

Соціологічним теоріям про сутність сучасного соціуму «нєсть числа». Термінологічні винаходи теоретиків також іскрять різноманітністю. Для позначення сучасного етапу розвитку суспільства пропонуються назви від постіндустріального до інформаційного суспільства, від модерну до постмодерну. Зокрема, Бек використовує поняття другого (іншого) або високого модерну, а термінологічний апарат Баумана для позначення сучасної реальності відзначається ще більшим різноманіттям (пізній, легкий, другий модерн, текуча сучасність, індивідуалізоване суспільство тощо). Гіденс, який розробив одну з найбільш оформлених і завершених теорій сучасного соціуму, послуговується терміном пізнього або радикалізованого модерну. При всій різноманітності понятійних визначень трьох авторів об’єднує схоже трактування сучасного етапу розвитку як продовження попередньої епохи модерніті, а не її заперечення, як це представлено в постмодерністських концепціях.

Найважливішими з точки зору проблеми ідентичності виступають наступні особливості цього етапу модерну. Фундаментальними інституційними вимірами модерну, за Гіденсом, є капіталізм, індустріалізм, розвинутий адміністративний апарат надзору та контроль над засобами насильства. Для пізнього модерну притаманні глобальна експансія. Автор виокремлює три головні характеристики пізнього модерну: 1) надзвичайна швидкість, динамізм змін; 2) соціальний та інформаційний взаємозв’язок між різними частинами світу; 3) символічна та експертна природа сучасних інститутів. Головною рисою сучасного суспільства є рефлексивність. Найбільш яскраво вона виявляє себе в конструюванні власного «я» як рефлексивного проекту, тобто власного проекту, побудованого на прийнятті відповідальності за вибір стратегій, шляхів і способів життя. Цей вибір здійснюється індивідом на основі тих варіантів, які пропонуються абстрактними – символічними знаковими та експертними – системами.

В інтерпретації Бека другий модерн – це наслідок певного розлому в рамках модерну, який призводить до поступового відходу від класичного індустріального суспільства до індустріального «суспільства ризику», де спостерігається форсоване руйнування природних і екологічних основ життя. Ці ризики мають соціально обумовлений та глобальний характер, несучи медичні, соціальні та економічні загрози людству, ставлячи під загрозу саме його існування. Сьогодні вже неможливо протиставляти природу та суспільство, сприймати суспільство з усіма його системами як щось автономне, незалежне від природи [2, 98-99]. Разом з експансією модернізаційних ризиків соціальні відмінності та границі стають відносними. Користуючись образним висловлюванням автора, можна сказати, що нужда ієрархічна, смог демократичний [2, 42]. Ризики викликають зрівнювальний ефект, однак, як відзначає Бек в іншому місці, класові ситуації та ситуації ризику мають тенденцію нашаровуватись одне на одне. Тому багатство концентрується в верхніх верствах, а ризики – в нижніх. Отже, ризики не скасовують, а підсилюють класове суспільство [2, 40].

В соціальній сфері відбуваються кардинальні зміни, головним змістом яких є звільнення людей від тих соціальних форм і відносин, що домінували протягом індустріального суспільства (від розподілу на класи та верстви, від традиційних сімейних та міжстатевих відносин) [2, 105-106]. Головною тенденцією стає індивідуалізація небаченого масштабу та динамізму при збереженні в значній мірі відносин соціальної нерівності.

«Это означает, что на фоне относительно высокого материального уровня жизни и развитой системы социальных гарантий, в ходе исторического разрыва с устоявшимися формами жизни, люди освобождаются от классово окрашенных отношений и форм жизнеобеспечения в семье и начинают в большей мере зависеть от самих себя и своей индивидуальной судьбы на рынке труда с её рисками, шансами и противоречиями» [2, 106].

Отже, індивідуалізація пов’язана з визволенням індивідуума від традиційних класових зв’язків і його зануренням в конкурентне середовище ринку праці. На зміну класовим формам культури та життя приходять індивідуальні ситуації існування, які примушують людину ставити себе в центр планування та здійснення власного життя заради матеріального виживання. Другий аспект індивідуалізації, якому присвячена значна частина праці Бека, стосується кардинальних змін в усталених стосунках чоловіків і жінок.

Бауман, на відміну від двох вище названих вчених, фокусує увагу не на інституційних вимірах сучасного етапу модерніті, а на її соціальних наслідках і характері впливу на сучасну особистість, її місці в соціумі та проблемі самовизначення. Мислитель детально аналізує наступні ключові характеристики пізнього модерну. По-перше, людина втрачає контроль над більшістю процесів, які відбуваються в різних сферах життєдіяльності. По-друге, у зв’язку з цим зростає невизначеність і незахищеність індивідуума. По-третє, людина втрачає намагання досягати довгострокових, перспективних цілей та обмежуватись цілями безпосередніми та простими. Це в кінці кінців призводить до дезінтеграції як індивідуального, так і соціального життя.

Отже, усі три наведені вище підходи, незважаючи на їх очевидну різноплановість і сфокусованість на різних вимірах сучасного соціуму, збігаються в фундаментальних оцінках становища людини нашого часу. Перехід до пізнього модерну призвів до того, що сучасна людина стала заручником створених нею самою та діючих на системному рівні соціальних сил. Невпинне економічне зростання не спричинило прогресу, а стало радше головним фактором руйнування довкілля. Політична демократія не призвела до більшого народовладдя та контролю громадян над прийняттям управлінських рішень. Підйом добробуту не супроводжувався зростанням щастя, а вилився в шабаш споживацтва. Людина стала жити довше та багатше, але чи стало її життя від цього щасливішим і змістовнішим?

Кризова природа існування людини в сучасному світі дедалі більше набуває рис перманентного стану, який ніколи не закінчується. Криза людського існування має два виміри – внутрішньо-екзистенціальний та зовнішньо-соціальний. Перший знаходить свій прояв у втраті життєвих орієнтирів і сенсу свого існування, безглуздості намірів, цілей та дій, перетворенні людини в одновимірну істоту зі споживання матеріальних об’єктів, існуванні виключно у вимірі сьогоднішнього дня без спроби створити та, тим більше, реалізувати власний довгостроковий життєвий проект. Другий вимір полягає у виникненні якісно нового суспільного простору, який поступово приходить на зміну класичного індустріального світу та набуває рис, за термінологією Ульріха Бека, «суспільства ризику». Воно вимагає від людей інших категорій, способів мислення та дій. Процес модернізації стає рефлексивним, а в ході його здійснення вивільняються такі «деструктивні сили, які просто недосяжні людській уяві» [2, 23]. Нові ризики несуть глобальну загрозу всьому людству та мають сучасні джерела виникнення (наприклад, надлишкове промислове виробництво).


Людина другого модерну

Перехід до епохи зрілого або другого модерну супроводжується зміною домінуючого типу або моделі людини. Аналітична модель сучасної, модерної особистості, обґрунтована Алексом Інкелесом в ході порівняльного дослідження шести країн, що розвиваються, в сучасних умовах потребує суттєвого коригування [4]. В таблиці наводяться риси, притаманні людині епохи першого та другого модерну. Властивості людини першого модерну іноді знаходять свій подальший розвиток, загострюються та підсилюються в еру пізнього модерну, але часто-густо виступають їх антитезою.



Таблиця. Характеристики двох моделей сучасної людини –

епохи першого та другого модерну



Модель людини першого модерну

Модель людини другого модерну

1. Відкритість інноваціям, змінам, експериментам

1. Схильність до постійних змін набуває крайніх форм

2. Готовність до плюралізму думок і навіть до схвалення такого плюралізму

2. Плюралізм і толерантність поєднується з відродженими формами ксенофобії, а також нав’язаним споживацьким суспільством конформізмом життєвих установок і моделей поведінки

3. Орієнтація на сучасне та майбутнє, а не на минуле, економія часу, пунктуальність

3. Майбутнє втрачає свою привабливість, існування майже виключно в стані сьогодення.

4. Впевненість в можливості контролю над проблемами в різноманітних сферах життєдіяльності, в здатності організувати своє життя таким чином, щоб долати будь-які перешкоди (можливість підкорення природи, контролю над політичними, економічними та іншими соціальними проблемами)

4. Втрата впевненості у власних силах, зростання тривоги, відчуття небезпеки та ризику

5. Планування майбутніх дій заради досягнення поставлених цілей в суспільному та особистому житті

5. Відмова від довгострокового планування та досягнення перспективних цілей, усвідомлення непевності буття

6. Віра в урегульованість та передбачуваність соціального життя (економічні закони, торгові правила, урядова політика), які дозволяють розраховувати дії

6. Втрата віри в передбачуваність більшості соціальних процесів, зростаюча невизначеність буття та незахищеність особистості перед лицем глобальних і неконтрольованих процесів

7. Почуття справедливості розподілу благ, віра в те, що винагорода не залежить від випадку, а по можливості відповідає майстерності та внеску

7. Поступова втрата людьми моральних орієнтирів, включаючи сферу розподілу благ

8. Висока цінність формальних освіти та навчання

8. Все більш суперечливий характер формальної освіти в забезпеченні життєвих шансів людини

9. Повага до гідності інших, включаючи тих, хто нижче статусом або у кого менше влади

9. Втрата інтересу до інших як само-цінних і унікальних особистостей, інструментальний підхід до інших як засобів задоволення тієї чи іншої із багатьох потреб, відмова від підтримування довгострокових міжособистісних стосунків, егоцентризм, крайня індивідуалізація людського існування

Інкелес підкреслював цілісність представленої вище моделі сучасної людини, підкреслюючи, що всі властивості тісно пов’язані одна з одною, створюючи єдиний «особистісний синдром». Тобто, за словами самого дослідника «Якщо у людини є одна з перерахованих рис, то швидше за все виявляться й інші. Іншими словами, ми віримо, що можна говорити не тільки про тих, хто наділений окремими сучасними характеристиками, але і про людей, яких правомірно назвати сучасними» [4, 333]. Очевидно, що таке судження про існування цілісного та несуперечливого за своїми базовими ціннісно-світоглядними характеристиками типу людини могло виникнути тільки в епоху класичного модерну. Хоча парадоксально, але праці Інкелеса та Бека віддалені в часі всього на 10 років – мізерний час за історичними мірками.
Сучасні тенденції трансформації ідентичності

Ентоні Гіденс розмірковує над тими наслідками, які несе з собою пізній модерн для процесів самовизначення особистості. Для сучасної людини притаманний постійний пошук і спроба побудувати когерентну біографію, історію власного життя. Глобалізація модерну суттєво змінює життя особистості та природу її ідентичності. За твердженням британського соціолога, головною особливістю персональної ідентичності людини пізнього модерну є її яскраво виражений рефлексивний характер. «Я» виступає в формі рефлексивного проекту, який потребує постійного переформатування в соціальному контексті, який постійно змінюється. Розробка траєкторії власного «я» стає однією з найважливіших життєвих завдань кожного індивіда.

Процеси ідентифікації в сучасному світі мають якісно іншу логіку порівняно з раннім модерном. Ніклас Луман стверджує, що перехід від стратифікаційної до функціональної диференціації призводить до ситуації, коли окремі індивідууми не можуть бути розташовані в рамках однієї соціальної системи. В певному сенсі, всі виявляються чужими. Власне «я» стає єдиним пунктом співвіднесення всіх форм внутрішнього досвіду, в той час як зовнішні рамки втрачають свою значущість. Схожі думки раніше чи пізніше висловлювались багатьма мислителями. Роберт Ліфтон писав про появу так званої «протеїнової людини», а Ральф Тернер «імпульсивного я», яке приходить на зміну «інституційному я».

При всій привабливості та зовнішній переконливості такі спостереження страждають абсолютизацією тих змін, які притаманні пізньому модерну. Продовжуючи лінію міркувань Лумана, можна стверджувати, що сучасні суспільства поєднують в собі різні типи диференціації, а отже і моделі ідентифікації.

Змінність і непостійність всіх або більшості форм ідентичності підкреслює ще один з ключових теоретиків високого модерну З.Бауман. За влучним висловом мислителя, ідентичність здається фіксованої та твердою тільки при побіжному огляді ззовні. Споживацьке суспільство надає у розпорядження індивіда можливість відрізнятись від інших, мати свою ідентичність шляхом постійної участі в процесі споживання. При чому товари створюються таким чином, щоб швидко застарівати, бути не стійкими, одноразовими.

«В мире, где намеренно нестабильные предметы являются сырым строительным материалом идентичности людей, которая по определению нестабильна, человек постоянно должен быть внимательным; но прежде всего он должен охранять свою гибкость и скорость реадаптации для быстрого следования изменяющимся паттернам «внешнего» мира» [1, 94].

Порівнюючи ситуацію двох модернів Бауман запозичує метафору Паноптікума (Бентама та Фуко) для характеристики суспільства епохи першого та Синоптікума – другого модерна. На зміну нагляду прийшли видовища, але сила дисциплінуючого впливу нікуди не поділась – змінився тільки її механізм. «Подчинение стандартам … теперь достигается посредством соблазна и искушения, а не принуждения, - и проявляется в личине осуществления свободной воли, а не обнаруживается в форме внешней силы» (Там само). Отже Бауман постулює відсутність аутентичності в «суспільстві одержимих покупками», де людина постійно стоїть перед завданням само-ідентифікації. Це завдання має дуже шкідливі побічні наслідки, стаючи місцем конфліктів і взаємно-несумісних сил.

«Так как задача, разделяемая всеми, должна выполняться каждым в совершенно разных условиях, она разделяет человеческие ситуации и стимулирует жестокую конкуренцию, а не унификацию условий жизни людей для развития сотрудничества и солидарности» [1, 99].

Тенденція до само-ідентифікації в термінах моральних цінностей більшою мірою притаманна людині домодерного суспільства, яке інтегроване навколо колективістських уявлень. Модерне суспільство, в якому розповсюджені цінності індивідуалізму, не стимулює до публічної маніфестації тих якостей, які більшою мірою належать до сфери приватного життя. Акцент там робиться на індивідуальних здатностях і успіхах в житті, які мають свідчити про цінність індивіда. З іншого боку, ситуація пізнього модерну суттєво змінює ранньо-модерні уявлення про співвідношення між приватним і публічним. Те, що для людини модерну, а тим паче традиційного суспільства, вважалось за вияви сугубо приватного характеру, нині перетнуло межу приватності та широко опанувало публічний простір. Сама межа стає дедалі все більш розмитою та невизначеною стосовно того, що є припустимим, «нормальним», для демонстрування на людях. Особливу роль в зміні поглядів на легітимні форми публічної поведінки зіграли електронні ЗМІ.

Ідентифікація, сфокусована навколо ціннісних установок, в той же час, отримала друге дихання в умовах зрілого модерну, оскільки непевність, рухливість та текучість існування вимагає пошуку тих точок опертя, які можуть надати мінімального відчуття усталеності. В умовах, коли стабільні основи соціального буття підірвано, люди потребують самовизначення в таких категоріях, які надають відчуття наступності, буття однією й тією самою людиною попри всі зміни та нестійкість навколишнього світу.

Є декілька потенційно стабілізуючих підвалин для персональної ідентичності. Першою виступають гроші, які забезпечують вибір моделі споживання, яка, з одного боку, має підкреслити індивідуальну неповторність, виокремити нас, а з іншого, виступити елементом інтеграції з іншими, такими ж як ми самі споживачами. Отже, відбувається віртуальна ідентифікація зі спільнотою, якої по суті не існує. Ідеологія та практика консюмеризму (споживацтва) також розмиває підвалини професійної ідентичності.

Пізній модерн призводить до суттєвих змін в співвідношенні між різними типами або моделями само-ідентифікації. Зюрчер виокремлює чотири моделі самовизначення тієї частини самості, яку символічні інтеракціоністи назвали me, тобто «я» як об’єкт (на відміну від I, що відноситься до «я» як суб’єкту). В першому випадку ідентичність може бути легше зафіксована в об’єктивних показниках, зокрема соціально в релевантних характеристиках. В другому йдеться про той вимір ідентичності, який характеризує процесуальну, активну, чуттєву сторону особистості, яку складніше раціоналізувати та виокремити. Інтеракціоністи вірили, що індивід може визначити власну ідентичність за допомогою прийнятих в даному суспільстві категорій. До того ж, на їх думку, ідентичність іманентно пов’язана з індивідуальними інтересами та формами самореалізації, а отже, безпосередньо впливає на вибір форм та напрямів поведінки.

Очевидно, що другий модерн вніс вагомі корективи до такого розуміння природи ідентичності. Наступає розрив між інтересами та ідентичністю. Він обумовлений тією ситуацією екзистенційної невпевненості, яка закорінена в крихкості соціальних зв’язків, притаманних сучасності. В сучасному суспільстві домінуючі позиції займає дискурс пріоритету ідентичності над інтересами. Як переконливо показує Бауман, вся публічна сфера обертається навколо ідеї про важливість того, що саме ідентичність, а не інтереси мають дійсне значення, тобто важливо лише те, ким ви є, а не те, що ви робите. «Сверху донизу именно раскрытие истинного «я» все чаще становится содержанием публичных отношений и общественной жизни как таковой; и именно самоидентичность становится той соломинкой, за которую, скорее всего, ухватится ищущая спасения жертва кораблекрушения, как только управляемые интересом корабли пойдут ко дну» [1, 118].

На особливу увагу заслуговує ще один тип соціальної ідентичності, який в умовах другого модерну потенційно може піддаватись істотній трансформації. Йдеться про національну ідентичність. На етапі створення національних держав відбувався відхід від локальних, партикулярних лояльностей на рівні громади, місця проживання до більш універсалістських за масштабом – національних. В умовах пізнього модерну набуває розмаху тенденція до глобалізації, зменшення впливу та повноважень національних держав під тиском транснаціональних корпорацій, глобальних капіталістів. Окремі дослідники ставлять під сумнів релевантність національної ідентичності та передвіщають формування так званої пост-національної ідентичності.

Підкреслюється роль процесу мультикультуралізації [6, 352-353], на який вказує, зокрема, Джонатан Фрідман. Він супроводжується множенням етнокультурних ідентичностей, які підривають домінуючий в епоху раннього модерну дискурс національних держав та відповідних ідентичностей. Має місце формування нових та підсилення існуючих субнаціональних ідентичностей, обумовлених спільністю місця проживання, релігії, мови, (суб)культури, етнічного коріння.
Висновки

Прихід другого модерну в розвинутих країнах західного світу призвів до суттєвої трансформації індивідуальної ідентичності. Серед ключових її властивостей слід відзначити наступні:



  • Нестійкий, рухливий характер персональної ідентичності як норма;

  • Рефлексивність процесу ідентифікації, власна відповідальність індивідуума за конструювання цілісного відчуття ідентичності, створення власного життєвого проекту;

  • Множинність, різноманіття ідентитетів, які використовуються для досягнення аутентичного «я»;

  • Розрив між ідентичністю та інтересами;

  • Власне «я» стає єдиним пунктом співвіднесення всіх форм внутрішнього освіду, в той час як зовнішні рамки втрачають свою значущість.


Література

  1. Бауман З. Индивидуализированное общество. – М.: Логос, 2002.

  2. Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. – М.: Прогресс-Традиция, 2000.

  3. Бауман З. Текучая современность. – СПб.: Питер, 2008. – 238 с.

  4. Inkeles A. 'A model of the modern man: theoretical and methodological issues', in: Black, Cyril E. (ed.) 1976. Comparative Modernization. New York: Free Press, 1976. – Рp. 320—48.

  5. Giddens A. The Consequences of Modernity. Cambridge: Polity Press, 1990.

  6. Полякова Н.Л. ХХ век в социологических теориях общества. – М.: Логос, 2004.



Каталог: sites -> default -> files
files -> Вопросы для вступительного экзамена в аспирантуру по специальности
files -> Пояснительная записка Настоящая программа является программой вступительного экзамена в аспирантуру по специальности 19. 00. 01. «Общая психология, психология личности, история психологии»
files -> 1. Предмет философии и структура философского знани
files -> 12 грудня 2014 р. ІV всеукраїнська науково-практична конференція “Андріївські читання”
files -> Методичні рекомендації для проведення виховних заходів в загальноосвітніх навчальних закладах
files -> Перечень вопросов, по которым участники образовательного процесса (дети, родители, педагоги) могут получить консультации
files -> Что такое агрессивность?
files -> А. Зайцев Научный редактор А. Реан Редакторы М. Шахтарина, И. Лунина, В. Попов Художник обложки В. Шимкевич Корректоры Л. Комарова, Г. Якушева Оригинал-макет
files -> Примерная тематика


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2019
обратиться к администрации

    Главная страница