Основы теории дискурса Москва «Гнозис» 2003 ббк81. 2 M15 Макаров М. Л


Глава 5. ДИСКУРС КАК СТРУКТУРА И КАК ПРОЦЕСС: ЕДИНИЦЫ И КАТЕГОРИИ



страница14/24
Дата15.05.2016
Размер4.44 Mb.
#12704
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   24

Глава 5. ДИСКУРС КАК СТРУКТУРА И КАК ПРОЦЕСС: ЕДИНИЦЫ И КАТЕГОРИИ

5.1. РЕЧЕВЫЕ АКТЫ В АНАЛИЗЕ ЯЗЫКОВОГО ОБЩЕНИЯ


How do sentences do it? — Don't you know? For nothing is hidden.

L. WITTGENSTEIN [1953: no. 435]

Одним из самых популярных, судя по числу публикаций, коммуникативных подходов к дискурс-анализу, реанимировавших деятельностный подход к язы­ку, стала теория речевых актов. Ее аналитико-философское происхождение вкупе с изящной упаковкой главных принципов и тезисов предопределили популярность, выпавшую на долю этой теории: на каком-то этапе она стала идеологией прагматики языка, определила пути развития коммуникативной лингвистики в целом. Категория «речевой акт» вышла за пределы теории ре­чевых актов per se, где она претендовала на методологическую роль «мини­мальной единицы общения». Все это заставляет вновь обратиться к этому по­нятию и определить его место и статус в коммуникативном анализе языково­го общения.

5.1.1 Структура речевого акта


Речевой акт (speech act) как научный концепт обязан своей известностью аналитическому по мето­дам, логико-философскому по изначальным инте­ресам и лингвистическому по результатам учению об элементарной единице языковой коммуникации — теории речевых актов. Основу теории речевых актов составили идеи, зародившиеся в 30-х гг. и позже изложенные англий­ским логиком Дж. Остином в лекциях (вновь William James Lectures), прочи­танных в 1955 г. в Гарвардском университете (США) и опубликованных в 1962 г. под названием How To Do Things With Words [Austin 1962; см. : Остин 1986]. Впоследствии эти идеи получили ревизию и развитие в трудах американского логика Дж. Сёрля: монографии Speech Acts [Searle 1969] и ряде статей [см.: Сёрль 1986а; 1986b; 1986с; Сёрль, Вандервекен 1986]. Это направление разрабатыва­лось в трудах английского логика П. Ф. Стросона [1986; Strawson 1991], а чуть позже — в многочисленных публикациях американских, европейских, в том числе и российских ученых [см.: Сусов 1980; Романов 1988; Богданов 1990а;

162

Wunderlich 1976; Sadock 1974; Allwood 1976; Lanigan 1977; Cole, Morgan 1975; Cole 1978; 1981; Bach, Harnish 1979; Verschueren 1980; 1987; Searle e. a. 1980; 1992; Parret, Sbisa 1981; Cohen e. a. 1990; Wierzbicka 1991;Evans 1985;Nuyts 1993;Brunner, Grafen 1994; Moeschler, Reboul 1994; Geis 1995 и др.].

Главная идея теории речевых актов сводится к тому, что мы, произнося предложение в ситуации общения, совершаем некоторое действие или, точ­нее, действия: приводим в движение артикуляционный аппарат, упоминаем людей, места, объекты, сообщаем что-то собеседнику, веселим или раздража­ем его/ее, просим, обещаем, приказываем, извиняемся, порицаем; причем эти действия обусловлены намерением или интенцией говорящего. Отметим, что интенциональность здесь понимается в далеком от феноменологии смысле.

В структуре речевого акта с минимальными вариациями выделяются локутивный, иллокутивный и перлокутивный акты, и только локутивный акт трактуется по-разному [ср.: Остин 1986: 86—89; Сусов 1980; Богданов 1990а: 38—41; Романов 1988: 13—15].


Локутивный акт (locutionary act)

Локутивный акт (locutionary act) сводится к речепроизводству как та­ковому (saying that p). Уточняя это размытое определение, Дж. Сёрль [1986а; Searle 1969: 23—24] выделяет собственно акт произнесения или «акт высказы­вания» (utterance act) и «пропозициональный акт» (propositional act), включаю­щий референцию и предикацию. Кент Бах и Роберт Харниш [Bach, Harnish 1979] в своей модели речевого акта в похожей функции также выделяют «акт высказывания» (Utterance Act: S utters e from L to H in С) и «локутивный акт» (Locutionary Act: S says to Я in С that so-and-so).
Иллокутивный акт (illocutionary act)

Иллокутивный акт (illocutionary act) является центральным понятием теории речевых актов. Он соотносится с коммуникативным намерением или интенцией говорящего (communicative intention), совмещая целеполагание с выражением пропозиционального содержания высказывания (по Сёрлю— Остину, what one does in saying that p или же, по Баху-Харнишу, S does such-and-such in С). Сущность иллокутивного акта отражается в речевом акте как его иллокутивная сила или иллокутивная функция (illocutionary force, function IF). Сюда же включается ряд компонентов: иллокутивная цель, способ дости­жения цели, интенсивность иллокутивной силы, предварительные условия, условия пропозиционального содержания, условия эффективности и успеш­ности, определяемые правилами социального поведения, нормального входа и выхода, условиями искренности для говорящего и слушающего [подробнее см.: Сёрль 1986а]. Все они поддаются формализации методом иллокутивной логики, что позволяет на базе теории множеств представить разные типы иллокутивных актов как логические формулы [Сёрль, Вандервекен 1986; Searle, Vanderveken 1985].

163

Индикаторы иллокутивной силы (illocutionary force indicating devices) указывают на то, как именно должна приниматься и пониматься пропозиция в высказывании, с какой иллокутивной силой. Дж. Сёрль [Searle 1969: 30] в английском языке к таким индикаторам относит среди прочих ударение, интонацию, наклонение глагола, порядок слов и перформативные глаголы (о них см. ниже).


Перлокутивный акт (perlocutionary act

Перлокутивный акт (perlocutionary act) выражает результат речевого воз­действия, которого говорящий интенционально [см.: Bach, Harnish 1979: 17— 18] достигает, выполняя локутивный и иллокутивный акты (what one does by saying that p; или, по Баху и Харнишу, S affects Я in a certain way): поздравляет, убеждает, угрожает, обещает, заключает пари, выносит приговор и т. д. Пер­локутивный акт шире иллокутивного эффекта (illocutionary effect on the hearer), т. e. понимания высказывания адресатом в функции, предписанной говоря­щим: перлокуция не столь жестко связана с самим высказыванием и обуслов­лена прагматическим контекстом.

Произнося (т. e. совершая акт высказывания) банальную фразу John has a wonderful car 'У Джона прекрасная машина', говорящий осуществляет акт ре­ференции, соотнося имя Джон с конкретным человеком, приписывая ему (акт предикации) владение прекрасным автомобилем. При этом он сообщает (ил­локутивный акт) адресату этот факт; посредством данного сообщения осуще­ствляется перлокутивный акт, в нашем случае это может быть простая оцен­ка (если машина и впрямь прекрасна) или комплимент (если автомобиль на самом деле не заслуживает такой высокой оценки), или даже упрек (будучи сказанным другому человеку, чья машина недостаточна хороша). Перлоку­ция, таким образом, характеризуется определенной относительностью и за­висимостью от широкого контекста.


5.1.2 Перформативные высказывания


С момента возникновения теории речевых актов большое внимание привлекали любопытные свойства глаголов, обозначающих то или иное речевое действие. Такие гла­голы получили название перформативных [см.: Остин 1986; Апресян 1986; Богданов 1983; 1985; 1990а; Романов 1984; Сусов 1980; Падучева 1985; Коул 1982; Austin 1962; Searle 1969 и др.], а перформативами (по аналогии с императивами) были названы содержащие эти глаголы вы­сказывания.

Эксплицитному перформативному высказыванию присущи следующие характеристики [Богданов 1985: 19; 1990а: 59—61]: эквиакционалыюсть (рав­нозначность действию — главное свойство перформативов); неверифицируемость (неприложимость к перформативам критерия истинности/ложности,



164

так как перформативное высказывание истинно в силу самого его произнесения); автореферентность (перформативное высказывание отсылает к самому себе); автономинативность (перформативный речевой акт описывает себя); эквитемпоральность (совпадение времени перформативного глагола с моментом речи); компетентность (наличие полномочий у говорящего); определен­ная лексическая и грамматическая выраженность (перформативный глагол должен быть в первом лице единственного числа настоящего времени, пер­вый актант — выражаться дейктическим элементом первого лица единствен­ного числа и т. п.).

Перформатив, обладающий всеми перечисленными выше признаками, можно считать идеальной формой эксплицитного перформативного выска­зывания. Но такая форма довольно редко встречается в реальной практике языкового общения. Иногда попадаются перформативы в страдательном за­логе или форме множественного (например, «монархического») числа. Неко­торые перформативные высказывания теряют актант (например, первый: Thank you! Благодарю Вас! вместо / thank you! Я благодарю Вас!) или сразу оба. Если первый и второй актанты, как правило, дейктические и вполне очевид­ные, легко достраиваются в случае грамматически допустимого эллипсиса, то опущение третьего актанта (всей пропозиции) возможно только в условиях непосредственного присутствия данной пропозиции в контексте [Богданов

1990а: 62].

В связи с этим возникла так называемая перформативная гипотеза, со­гласно которой в глубинной структуре практически любого высказывания находится перформативный глагол и его актанты (определяющие тип речево­го акта). Тогда единственным различием перформативных и неперформативных высказываний становится только поверхностная экспликация перформа­тивного глагола или трансформативное зачеркивание перформативной фор­мулы, в пользу чего ратовал Дж. Сейдок [Sadock 1974: 120; ср.: МакКоли 1981: 278—279; Коул 1982: 398-402; Богданов 1983: 32—33; 1990а: 62—64; Романов 1984: 87—88]. Против этого, и не без оснований, возразили многие ученые [ср.: Gazdar 1979; Leech 1983: 192—195; Levinson 1983: 255], особенно в отно­шении прямых речевых актов констативного типа и глаголов речевой и мыс­лительной деятельности. Однако недескриптивным высказываниям, лишен­ным перформативного глагола, была дана характеристика имплицитных перформативов, потому что они отвечают главному критерию перформативности — эквиакциональности: высказывания типа Хорошо! Well done! грам­матически не соответствуют эксплицитному перформативу Я одобряю то, что ты сделал! I approve what you have done!, в то время как на уровне действия могут его замещать, выполняя перформативную функцию.

165


Не все типы высказываний могут быть выражены посредством эксплицит­ного перформатива: Ты у меня еще увидишь! является угрозой, но вряд ли кто-то скажет Я угрожаю тебе. Это справедливо в отношении фраз с глаголами угрожать, насмехаться, льстить, ругать, лгать, похваляться (*I menace; *I insinuate; *I lie; *I flatter; *I brag). Подобные употребления получили название иллокутивного самоубийства [Вендлер 1985], так как в случае экспликации перформативного глагола, соответствующего иллокутивному типу вы­сказывания и коммуникативному намерению, в его семантику закладывается элемент, делающий невозможным их успешную реализацию, потому что одно из условий успешности в данных речевых актах — сокрытие говорящим свое­го коммуникативного намерения.

5.1.3 Типология речевых актов

Практически все авторы, занимавшиеся теорией речевых актов, пытались построить классифика­цию типов речевых актов по их иллокутивной направленности, коммуникативному намерению и другим признакам [ср.: Апресян 1986; Богданов 1989; 1990а; Остин 1986; Сёрль 1986b; Сусов 1980; Austin 1962; Searle 1969; Tsui 1987; Verschueren 1980; Ballmer, Brennenstuhl 1981; Bach, Harnish 1979; Wunderlich 1976]. Сказанное выше ставит под сомнение адекватность классификации речевых актов по перформативным глаголам. Но многие исследователи пошли именно по этому пути, поэтому в некоторых работах количество классов варьируется от нескольких единиц до несколь­ких сотен и даже тысяч.

Пионером классификации речевых актов стал Дж. Остин [1986], выделив пять типов: Вердиктивы, Экзерситивы, Комиссивы, Бехабитивы, Экспозитивы. Отсутствие четких оснований в этой классификации дало повод Сёрлю выдвинуть альтернативную типологию, построенную на категориях иллоку­тивной цели, направлении приспособления и условиях искренности [Сёрль 1986b: 180]. Позже этот подход воплотился в наиболее логичной и последова­тельной (из «классических» версий теории речевых актов) таксономии Дж. Сёрля и Д. Вандервекена [1986; Searle, Vanderveken 1985], в соответствии с кото­рой существует пять иллокутивных целей: ассертивная, комиссивная, дирек­тивная, декларативная и экспрессивная.

Эта классификация принимается многими исследователями, несмотря на многообразие других типологий. Не вдаваясь в дискуссии и изложение конку­рирующих таксономии, отметим принципиальное и весьма существенное с теоретической точки зрения разграничение коммуникативных и конвенцио­нальных иллокутивных актов. Работы Дж. Остина и Дж. Сёрля грешат абсолю­тизацией понятия конвенция: оба фактически говорят о конвенциональности

166

всех речевых актов, тем самым игнорируя качественное разнообразие конвен­ций разной социокультурной природы [ср.: Morgan 1978: 261]. Существенную поправку вносит П. Ф. Стросон [1986], разграничив сферы интенции и конвен­ции в речевом акте, причем соотнесенность последней с тем или иным соци­альным институтом выделяется им особо в качестве определяющего фактора, создающего условия для распознавания субъективного смысла говорящего.



Разграничение институциональных и неинституциональных типов вы­сказываний представлено в интересной работе К. Баха и Р. Харниша [Bach, Harnish 1979]. Ими выделяются четыре основных «коммуникативных» типа иллокутивных актов: Констативы, Директивы, Комиссивы и Межличностные социальные формулы; первый в принципе совпадает с ассертивами в концеп­ции Сёрля—Вандервекена, второй и третий не отличаются даже названиями, а четвертый, как это нетрудно заметить, весьма близок, хотя и не тождествен экспрессивам по Сёрлю.

Вместо декларативных актов Остина-Сёрля выделяются два наиболее общих «конвенциональных» типа иллокутивных актов: Эффективы и Вердик­тивы. Конвенциональные речевые акты существенно отличаются от комму­никативных, главная их особенность заключается в том, что и эффективы, и вердиктивы меняют положение дел в рамках какого-либо социального ин­ститута. К конвенциональным актам относятся разнообразные ритуализован­ные речевые действия: крещение, посвящение, голосование, арест, признание виновным и невиновным, бракосочетание, подача в отставку, запрещение. Эффективы, привнося изменения в какое-то институциональное положение дел, конвенциональны постольку, поскольку они имеют эффект в силу взаим­ного принятия этого говорящим и слушающим (например, наложение вето на законопроект). Вердиктивы являются суждениями, официальная значимость которых конвенционально «встроена» в тот или иной институт (вынесение приговора).

В целом, конвенциональные речевые акты (и эффективы, и вердиктивы) обусловлены социальным институтом, являясь его неотъемлемым, внутренне присущим элементом. Высказывания такого рода меняют институциональ­ный статус людей и/или вещей, создают новые институциональные права и обязанности. Это вплотную подводит нас к проблеме взаимообусловленно­сти конвенциональных речевых актов и социальных ролей.

Ясно, что не любой человек может успешно осуществить конвенциональ­ный речевой акт, характерный для определенного института: только испол­нитель соответствующей социальной роли, произнеся высказывание в соот­ветствующий момент конвенционального, ритуализованного события, как, например, церемонии бракосочетания, успешно реализует данный речевой акт.



167

Знания об этих актах входят в коммуникативную компетенцию всех «нормаль­ных» носителей языка, что подтверждается способностью каждого из нас правильно интерпретировать подобные речевые акты независимо от на­шего личного опыта участия или неучастия в таких ритуалах [см.: Stubbs 1983: 159—160].

Институциональная деятельность осуществляется в абсолютном боль­шинстве случаев социальными организациями, где общение и взаимодейст­вие индивидов происходит не на уровне личностей, а на уровне позиций, дея­тельностных ролей, за которыми и закрепляются те или иные конвенцио­нальные речевые акты. Этим объясняется их обезличенный характер. Порой анализ осложняется тем, что говорящий не всегда следует требованиям со­циальной роли, а из под «маски» ритуализованного речевого поведения вы­ступает личность.

5.1.4 Косвенные речевые акты


Особый статус в теории речевых актов получила проблема так называемых «косвенных» речевых актов (indirect speech acts). Далеко не всегда гово­рящий, произнося какое-то предложение, имеет в виду ровно столько и бук­вально то, что он говорит. Такая смысловая простота и однозначность прису­щи отнюдь не всем высказываниям на естественном языке: при намеках, иро­нии, метафоре и т. п. буквальное значение предложения и смысл, подразуме­ваемый данным говорящим в данной ситуации расходятся. Важный класс подобных расхождений составляют случаи, когда говорящий подразумевает одновременно и прямое значение высказывания, и нечто большее, а само вы­сказывание имеет две иллокутивные функции [Сёрль 1986с: 195]. Классиче­ским стал пример Can you pass the salt? В принципе ведь можно, не нарушая никаких языковых норм, интерпретировать это высказывание как вопрос и ответить Yes или No. Но в подавляющем большинстве случаев оно расцени­вается именно как просьба.

Как речевой акт, обладающий иллокутивной силой вопроса, использует­ся для реализации действия с другой иллокутивной направленностью — просьбы? Теория речевых актов отвечает на этот вопрос следующим образом. Для каждого типа иллокутивного акта имеется свой набор условий, необхо­димых для его успешного выполнения. Косвенное побуждение может быть выражено либо с помощью вопроса, либо с помощью утверждения о выпол­нении предварительных условий или о выполнении условия пропозициональ­ного содержания или же о выполнении условия искренности, а также о суще­ствовании веских причин для осуществления требуемого действия [более детальный разбор и подробный материал — Сёрль 1986с: 201—213].



168

Существует два подхода к объяснению феномена косвенных речевых актов. Один из них называют «идиоматическим», а другой — «инференцион­ным» [idiom theory vs. inference theory — Levinson 1983: 268]. Представителем первого направления является Джералд Сейдок [Sadock 1974], второго — Да­вид Гордон и Джордж Лакофф [1985; Gordon, Lakoff 1975]. Наименования конкурирующих подходов говорят сами за себя: один рассматривает косвен­ные речевые акты типа приведенного выше примера как неразложимые идио­мы, семантически эквивалентные обычной побудительной форме. Для обо­снования этого решения Дж. Сейдок использует перформативную гипотезу, постулируя наличие перформативной «приставки» на глубинном уровне в косвенных речевых актах. Второй подход использует систему постулатов, позволяющих строить инференционную цепочку от исходной формы рече­вого акта к его функциям. Оба направления своеобразно дополняют теорию порождающей семантики.

Почему косвенные речевые акты вызвали столь большой интерес? Эта проблема имеет большое теоретическое значение, в частности, для анализа соотношении формы и функции: одной и той же форме приписывается бо­лее одной функции. Для этого говорящему приходится задействовать каче­ственно различные типы знания, как языковые, так и неязыковые (интерак­тивные и энциклопедические), а также способности к разумным рассужде­ниям [Сёрль 1986с: 197].

Анализ косвенных речевых актов может производиться с опорой на прин­ципы и постулаты общения по Грайсу [1985] и Личу [Leech 1983]. В этом слу­чае косвенная иллокуция, как компонент смысла, надстраивающийся над бук­вальным значением, выступает в качестве импликатуры. Если не оговаривать особый статус инференционных механизмов интерпретации косвенных актов как преимущественно бессознательных, неизбежен нелепый вывод о необхо­димости громоздких умозаключений при «вычислении» косвенной функции высказывания, что нам вряд ли требуется в реальной жизни для понимания фразы Can you pass the salt? как просьбы. Индивидуалистический логический рационализм не позволил ни Сёрлю, ни Грайсу, ни Личу адекватно объяс­нить полифункциональность речевых актов.

Отличия идиоматического и инференционного подходов к решению про­блемы косвенных речевых актов можно объяснить разным пониманием роли конвенции в коммуникации. Первое направление переоценивает ее, второе, наоборот, недооценивает. Оба тем самым фактически отрицают качествен­ное многообразие конвенциональности. Исправляя эту неточность, о двух типах конвенции в косвенных речевых актах пишет Джерри Морган [Morgan 1978: 261]: конвенции языка (conventions of language) заметно отличаются от

169

конвенций употребления (conventions of usage). Высказывание Can you pass the salt? не может рассматриваться как идиома в собственно грамматическом смыс­ле (конвенция языка), однако его использование для косвенного выражения просьбы безусловно конвенционально, т. e. опривычено и обычно для упо­требления в повседневной речи, всегда характеризующейся определенной долей ритуализации.

Тем самым снимается необходимость инференционного вывода смысла, потому что вторая функция закрепляется за данным действием конвенцио­нально, как во всяком ритуале. С помощью выводного знания исследователь может восстановить первичную целенаправленность косвенного речевого акта, но в реальном общении этот этап интерпретации преодолевается автомати­чески («короткое замыкание» в инференционной цепи). Именно в этом смыс­ле конвенциональные косвенные речевые акты отличаются от других, некон­венциональных косвенных речевых актов. Это противопоставление у ряда авторов получает терминологический статус: под косвенными речевыми актами понимаются именно конвенциональные, а другие непрямые высказы­вания считаются транспонированными. Вряд ли стоит жестко подходить к этому разделению: четкой границы между конвенциональными и неконвен­циональными косвенными речевыми актами нет, зато есть немало переход­ных случаев. Так, единичное употребление косвенного высказывания может развиться в конвенциональное, пройдя все стадии ритуализации в речевой деятельности и став «фоновым знанием». В пользу символического, социо­культурного осмысления конвенциональности косвенных речевых актов говорят результаты функциональных исследований категории вежливости — важнейшего фактора в определении тональности общения и стиля дискурса [см.: Карасик 1992; Brown, Levinson 1987; Coupland 1988].


5.1.5 Теория речевых актов и анализ языкового общения


Наука, как и жизнь, полна парадоксов. Тео­рия речевых актов, подарив немало интерес­ных идей, оказалась не в состоянии адекватно интерпретировать живую разговорную речь — все то, что не укладывается в прокрустово ложе примеров, придуманных, как правило, самими исследователями.

Речевой акт фактически не оправдывает претензий на статус «элементар­ной» или «минимальной» единицы общения — это все же «элементарная еди­ница сообщения» [Сусов 1984: 5]. В его структуре не отражена специфика об­щения как взаимодействия, речевой акт по определению однонаправлен и изо­лирован. Вот что пишет об этом Сёрль: «The speech act scenario is enacted by its two great heroes, 'S' and 'H'; and it works as follows: S goes up to H and cuts loose with an acoustic blast; if all goes well, if all the appropriate conditions are satisfied,



170

if S's noise is infused with intentionality, and if all kinds of rules come into play, then the speech act is successful and nondefective. After that, there is silence; nothing else happens. The speech act is concluded and S and H go their separate ways» [Searle 1992: 7].

Речевой акт — всего лишь потенциальная единица речевого общения, в которой только потенциально заложена способность к общению со «стериль­ным собеседником» [Романов 1988: 15] и потенциально представлена инфор­мация о том, каким образом может произойти предполагаемое взаимодей­ствие партнеров, так как сам субъект речевой деятельности выступает здесь в виде того же абстрактного картезианского индивида, наделенного соответ­ствующим набором социальных (роль, статус) и психологических (мнение, знание, намерение, установка) характеристик, которые он не в состоянии при­менить «в стратегической природе естественного речевого общения» [Франк 1986: 367; Романов 1988: 15].

Одной из проблем является сегментация потока речи на единицы, соот­ветствующие «индивидуальным речевым актам». Если такой единицей счи­тать предложение (абсолютное большинство примеров в работах по теории речевых актов — хрестоматийные предложения), то придется признать, что это противоречит фактам речи: речевые акты часто осуществляются посред­ством либо группы предложений, либо части предложения. Теория речевых актов занимается не высказываниями, а их типами [utterance-types — Schiffrin 1994: 60], не реальными инференционными процессами мыследеятельности, а элементами знаний, лишь предположительно привносимыми в речь.

Вызывает сомнение необходимость соотносить каждое высказывание с типом речевого акта из фиксированного и узкого репертуара, ведь в со­циально-коммуникативной реальности речи многие высказывания поли­функциональны. Проблема косвенных речевых актов только подтверждает это. Д. Шифрин показала, как высказывание Y'want a piece of candy? в потоке речи может быть охарактеризовано то как вопрос, то как просьба, а то как предложение [Schiffrin 1994: 61—85]. Объяснение этому скрыто во внутренней связи функций:








[ акт 1

высказывание

=>

| акт 2







[ акт 3

Это отличается от приписывания одной форме ряда изолированных, не связанных друг с другом функций [Schiffrin 1994: 86]:




=>

акт 1

высказывание

=>

акт 2




=>

акт 3

171

Полифункциональность речевых актов играет большую роль в организа­ции дискурса: наличие более чем одной функции дает возможность продол­жить разговор более чем одним способом.

Следующей проблемой является произвольность категоризации фрагмен­тов дискурса: нет единого набора критериев, который позволил бы всем исследователям речи одинаково вычленить и охарактеризовать сегменты, одним и тем же формальным единицам придать одинаковые функции. Произ­вольность определения функций заставляет усомниться в универсальности таксономии, оставив их уровню индивидуальной компетенции [Kreckel 1981; Taylor, Cameron 1987].

Согласимся и с тем, что точка зрения теории речевых актов на языковое общение статична, речеактовый подход игнорирует внутреннюю логику раз­вития коммуникации и взаимодействия участников, спор стратегий регули­рования и прогнозирования. Речевые акты вычленяются и идентифицируют­ся a posteriori в жесткой системе координат, а не с постоянно движущейся точ­ки зрения участников общения в процессе плавного развертывания комму­никативных структур. Единицы общения в момент их интерпретации еще не являются чем-то сформированным и завершенным, они как раз в этот момент только «появляются на свет». Не надо забывать и того, что для взаимодей­ствия важны «точки зрения» всех его участников.

Теория речевых актов не может объяснить синтагматические связи между высказываниями и когеренцию дискурса, а также то, как одни типы высказы­ваний обусловливают определенные иллокутивные функции других [но ср.: Labov, Fanshel 1977; Clark 1979; Ferrera 1985; Schegloff 1987]. Теория речевых актов пренебрегает «актами», связанными с организационными аспектами языкового общения, в частности, «минимальными репликами» адресата, не прерывающими говорящего, однако выполняющими множество локальных задач, не сводимых лишь к «подтверждению».

В теории речевых актов контекст как объяснительный фактор привлекают эпизодически для объяснения лишь тех высказываний, которые не поддаются голой семантической интерпретации. Вопрос о том, как контекст определяет или меняет иллокутивную функцию высказывания, в рамках ортодоксальной теории речевых актов не обсуждался. Примеры для анализа — абстрактные, идеализированные высказывания-типы, помещенные в гипотетический «ну­левой» контекст, не способствовали решению проблемы. Низкая роль кон­текста отрицательно сказалась на эвристических возможностях теории.

Неясным остается соотношение пропозиции и иллокуции. Возникает так­же необходимость модернизации традиционной логико-семантической пара­дигмы, так как теория речевых актов всем показала, что высказывание несет

172

не только пропозициональное истинностно-функциональное значение, но и нечто большее.

Таким образом, теория речевых актов, исследуя весьма узкий набор функ­ций своих «единиц», отталкивается от внешней по отношению к языку реаль­ности — интенции автора и знания конститутивных правил: «Если принять, что иллокутивная цель — это базисное понятие, вокруг которого группиру­ются различные способы использования языка, то окажется, что число раз­личных действий, которые мы производим с помощью языка, довольно огра­ниченно: мы сообщаем другим, каково положение вещей; мы пытаемся заста­вить других совершить нечто; мы берем на себя обязательство совершить не­что; мы выражаем свои чувства и отношения; наконец, мы с помощью выска­зываний вносим изменения в существующий мир» [Сёрль 1986b:194]. Для ком­муникативного дискурс-анализа не так важна таксономия речевых актов per se — порой интереснее 12 дифференциальных признаков, по которым Сёрль [1986b] различает иллокутивные типы высказываний: цель, направление «при­способления» между словами и миром world to word или word to world, психо­логические состояния, интенсивность иллокутивной силы, статус коммуни­кантов, способ соотношения высказывания с их интересами, соотношение с дискурсом, пропозициональное содержание (по индикаторам иллокуции), спо­соб и стиль осуществления акта, институциональность, перформативность.

Функционализм теории речевых актов толкает ее к изучению структуры дискурса уже потому, что в некоторых случаях найти иллокутивную предназ­наченность высказывания возможно лишь в контексте последующего речево­го акта, например, заключение пари невозможно без ответного высказыва­ния [см.: Dascal 1992: 37]. Это лишний раз дает повод усомниться в самодо­статочности и самостоятельности речевого акта как единицы анализа, хоть Сёрль и пишет: «Traditional speech act theory is ... largely confined to single speech acts» [Searle 1992: 8], сознательно ограничивая сферу теории.

В своей лекции, позже — статье о речевом общении [Searle 1992] Дж. Сёрль сам подтверждает неприменимость своей теории к разговорному дискурсу по следующим причинам: разговор не подчиняется конститутивным пра­вилам, у него нет цели и структуры, в том виде, в котором они присущи рече­вым актам, позволяющем абстрактное обобщение. В связи с этим есть ряд вопросов.

Во-первых, это вопрос о структуре речевого акта и дискурса. Говоря об отсутствии структуры в повседневных разговорах, Дж. Сёрль прежде всего подразумевает отсутствие параллелизма в структурной организации рече­вого акта и разговора (это было бы совсем в духе «Монадологии» Лейбница, у которого часть и целое связаны отношением структурного изоморфиз-



173

ма). Однако Сёрль не отрицает какой-либо «иной организации» на уровне дис­курса.

Во-вторых, это проблема качественного своеобразия правил в теории ре­чевых актов и конверсационном анализе. Очевидно, что «конститутивные правила» для речевых актов Сёрля и «правила» этнометодологические, на­пример, описывающие закономерности мены коммуникативных ролей суть не одно и то же.

Позже Сёрль [Searle 1992] предложил ввести в свою теорию две новые ка­тегории: «фон» (background), похожий на ситуативный контекст, и «коллек­тивную интенциональность» (collective или shared intentionality). Последнее по­нятие связывает теорию речевых актов с интеракционизмом в нехарактерной для логического позитивизма онтологии, учитывающей интерсубъективность коммуникации, раскрывающуюся в групповом взаимодействии. In brevi, при­ближаясь к уровню дискурса, Дж. Сёрль просто вынужден менять всю идео­логию общения, потому что и контекст, и коллективная интенциональ­ность — категории, характерные для принципиально иного подхода.

Что же касается скомпрометированного словосочетания «речевой акт», то слабость теории речевых актов — еще не причина от него отказываться: эта категория прекрасно выражает ключевую идею совершения высказыва­нием социального действия — именно в таком смысле предлагается понимать ее и далее.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   24




База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2022
обратиться к администрации

    Главная страница