Перевод с английского



страница3/52
Дата11.05.2016
Размер8.15 Mb.
ТипРеферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   52

Эти страсти важны для нас не после того, как удовлет­ворены наши физиологические потребности. Нет. Их корни уходят в самые основания человеческого бытия, они от­нюдь не относятся к разряду роскоши, которую кто-то мо­жет себе позволить после того, как удовлетворит свои нор­мальные "низшие" потребности. Люди кончали жизнь самоубийством из-за того, что не могли удовлетворить свою любовную страсть, жажду власти, славы или мести. Слу­чаи самоубийства по причине недостаточной сексуальной удовлетворенности практически не встречаются. Именно эти, не обусловленные инстинктами, страсти волнуют человека, зажигают его, делают жизнь полноценной; как сказал однаж­ды Гольбах, французский философ-просветитель: "Человек, лишенный желаний и страстей, перестает быть человеком".

Их влияние и роль тем и обусловлены, что без них человек перестает быть человеком17.

Человеческие страсти превращают человека из маленько­го, незаметного существа в героя, в существо, которое во­преки всем преградам пытается придать смысл собственной жизни. Он хочет быть творцом самого себя, хочет превра­тить свое неполноценное бытие в полноценное, осмыслен­ное и целеустремленное, позволяющее ему в максимальной мере достигнуть целостности своей личности. Человеческие страсти — это отнюдь не психологические комплексы, ко­торые можно объяснить путем обращения к событиям и впечатлениям раннего детства. Их можно понять, только разорвав узкие рамки редукционистской психологии и изу­чая их в живой реальности, т. е. подвергнув анализу по­пытку человека придать смысл своей жизни; пережить самые острые, самые мощные потрясения бытия, кото­рые только могут иметь место при данных условиях (или которые он сам считает возможными). Страсти — это его религия, его культ и его ритуал, а он вынужден скрывать их даже от себя самого, особенно если он не получает поддержки группы. Ценой вымогательства и под­купа его могут заставить отказаться от своей "религии" и стать адептом нового культа — культа робота. Но такой психологический подход отбирает у человека его послед­нее достояние — способность быть не вещью, а человеком.

В действительности все человеческие страсти, "хоро­шие" и "дурные", следует понимать не иначе как попытку человека преодолеть собственное банальное существова­ние во времени и перейти в трансцендентное* бытие. Из­менение личности возможно лишь в том случае, если че­ловеку удается "обратиться" к новым способам осмысли­вания жизни: если он при этом мобилизует все свои жизненно важные устремления и страсти и тем самым познает гораздо более острые формы витальности и интеграции, чем те, что были ему присущи прежде. А до тех пор, пока этого не происходит, его можно обуздать, укротить, но нельзя исцелить. Несмотря на то что жизнеспособные стра­сти ведут к самоутверждению человека, усиливают его ощу­щение радости жизни и гораздо больше способствуют про­явлению его целостности и витальности, чем жестокость и деструктивность, тем не менее и те и другие в равной мере участвуют в реальном человеческом существовании; потому анализ тех и других страстей необходим для реше­ния проблемы человека. Ведь и садист — тоже человек и обладает человеческими признаками так же, как и свя­той. Его можно назвать больным человеком, калекой, уро­дом, который не смог найти другого способа реализовать данные ему от рождения человеческие качества, — и это будет правильно; его можно также считать человеком, который в поисках блага ступил на неверный путь18.

Эти рассуждения вовсе не доказывают того, что жесто­кость и деструктивность — не суть пороки, они доказыва­ют лишь то, что эти пороки свойственны человеку. Жес­токость разрушает душу и тело и саму жизнь; она сокру­шает не только жертву, но и самого мучителя. В этом пороке находит выражение парадокс: в поисках своего смыс­ла жизнь оборачивается против себя самой. В этом поро­ке заключено единственное настоящее извращение. И по­нять его — вовсе не значит простить. Но пока мы не поняли, в чем его суть, мы не можем судить о том, какие факторы способствуют, а какие препятствуют росту деструктивности в обществе.

Такое понимание особенно важно в наше время, когда значительно снизился порог чувствительности к жестоко­сти, когда на всех уровнях жизни заметны некрофильские тенденции: рост интереса нашего кибернетического инду­стриального общества ко всему мертвому, разложившему­ся, механическому, автоматическому и т. д.

В литературе дух некрофилии впервые проявился в 1909 г. в "Манифесте футуризма" Ф. Т. Маринетти. Но в последние десятилетия эта тенденция стала заметна во многих сферах литературы и искусства, где объектом изо­бражения все чаще становится механическое, безжизнен­ное, деструктивное начало. Предвыборный лозунг фалан­гистов "Да здравствует смерть!" грозит превратиться в прин­цип жизни самого общества, в котором победа машин над природой стала символом прогресса, а сам живой человек становится всего лишь придатком машины.

В настоящей работе исследуется сущность некрофилии и социальные условия, способствующие формированию и проявлению этой страсти. В результате исследования я пришел к выводу, что в широком смысле избавление от этого порока возможно только ценой радикальных пере­мен в нашем общественном и политическом строе — та­ких перемен, которые вернут человеку его господствую­щую роль в обществе. Лозунг "Порядок и закон" (вместо "Жизнь и система"), призыв к применению более строгих мер наказания за преступления, равно как и одержимость некоторых "революционеров" жаждой власти и разрушения — это не что иное, как дополнительные примеры растущей тяги к некрофилии в современном мире. Мы должны создать такие условия, при которых высшей це­лью всех общественных устремлений станет всестороннее развитие человека — того самого несовершенного суще­ства, которое, возникнув на определенной ступени разви­тия природы, нуждается в совершенствовании и шлифов­ке. Подлинная свобода и независимость, а также искоре­нение любых форм угнетения смогут привести в действие такую силу, как любовь к жизни, — а это и есть един­ственная сила, способная победить влечение к смерти.

Часть первая

УЧЕНИЯ ОБ ИНСТИНКТАХ И ВЛЕЧЕНИЯХ; БИХЕВИОРИЗМ; ПСИХОАНАЛИЗ



I. ПРЕДСТАВИТЕЛИ ИНСТИНКТИВИЗМА

Старшее поколение исследователей

Я не собираюсь представлять здесь читателю историю уче­ний об инстинктах, ибо ее можно найти во многих учебни­ках19. Истоки этой истории надо искать в философских трудах прошлого, но современное мышление в целом опира­ется на труды Чарлза Дарвина и его эволюционную теорию. Уильям Джеймс и Уильям Мак-Дугалл составили про­странные таблицы, полагая, что каждый отдельный ин­стинкт или влечение обусловливает соответствующий тип поведения. Так, Джеймс выделяет инстинкт подражания, инстинкты вражды, сочувствия, охоты, страха, соревно­вания, клептомании, творчества, игры, зависти, общитель­ности, скрытности, чистоты, скромности, любви, ревнос­ти — в целом этот список представляет странную смесь из общечеловеческих свойств и специфических социально обус­ловленных черт личности. И хотя сегодня перечни такого рода кажутся нам несколько наивными, все же следует отметить, что исследования инстинктов по сей день пора­жают обилием теоретических конструкций и высоким уров­нем теоретического мышления. Джеймс, например, совер­шенно четко представлял себе, что самое элементарное ин­стинктивное действие может включать в себя элемент обу­чения, а Мак-Дугалл вовсе не отрицал многообразного фор­мирующего влияния опыта и культуры. Его учение об ин­стинктах перекидывает мостик к теории Фрейда. Как под­черкивает Флетчер, Мак-Дугалл не отождествлял инстинкт с "механической моторикой" и не связывал его с двига­тельной реакцией. Для него инстинкт по сути своей пред­ставлял "склонность" к чему-либо, "потребность" в чем-то; и он допускал, что аффективно-коннативное ядро всякого влечения, "по-видимому, может существовать и фун­кционировать в инстинктивной системе индивида сравнительно независимо от когнитивной и моторной ее части".

Прежде чем мы обратимся к крупнейшим современным исследователям этой проблемы, каковыми являются Зиг­мунд Фрейд и Конрад Лоренц, попробуем отметить то, что объединяет их с их предшественниками. Так, в концепции Мак-Дугалла существовала некая механогидравлическая модель действия инстинктов, по типу шлюза, в котором ворота сдерживают энергию воды, а затем при определен­ных условиях она прорывается и образует "водопад". По­зднее он для образности сравнивал любой инстинкт с "га­зовым баллоном", из которого "постоянно высвобождает­ся отравляющее вещество".

Фрейд в своей теории либидо также следует некой гид­равлической схеме. Либидо нарастает — напряженность усиливается — недовольство ширится; сексуальный акт дает разрядку, снимает напряжение до тех пор, пока оно вновь не начнет усиливаться и нарастать. Сходные идеи мы ви­дим и у Лоренца; он, например, сравнивает реактивную энергию со "сжатым газом, который долго хранится в спе­циальном резервуаре", или с жидкостью, которая заключена в сосуд, имеющий вентиль в днище, и т. д. Р. А. Хинде считает, что, несмотря на мелкие различия, все эти теоре­тические модели имеют одну общую идею — идею субстан­ции, обладающей способностью стимулировать поведение. "Эта субстанция заключена в некий сосуд, а затем она выпускается, воздействует на субъект, заряжает его энер­гией, от которой тот приходит в действие".

Современное поколение исследователей: Зигмунд Фрейд и Конрад Лоренц

Понятие агрессии у Зигмунда Фрейда.20

Главный прогресс во взглядах Фрейда по сравнению с его предшественниками, особенно Мак-Дугаллом, состоял в том, что он свел все "влечения" к двум категориям: ин­стинкту самосохранения и инстинкту сексуальности; Поэто­му теорию Фрейда можно считать последней ступенькой в истории развития учения об инстинктах. Но я хочу еще раз повторить мою мысль о том, что одновременно теория Фрейда была и первой ступенькой к преодолению прежних теоретических построений, хотя сам Фрейд этого и не со­знавал. В дальнейшем я буду рассматривать только фрей­довскую концепцию агрессии, исходя из того, что его тео­рия либидо многим читателям уже хорошо известна либо они могут познакомиться с ней по другим источникам, а лучше всего по первоисточнику, каковым являются лек­ции Фрейда под названием "Введение в психоанализ".

Фрейд уделял феномену агрессии сравнительно мало внимания, считая сексуальность (либидо) и инстинкт са­мосохранения главными и преобладающими силами в че­ловеке. Однако в 20-е гг. он полностью отказывается от этого представления. Уже в работе "Я и Оно", а также во всех последующих трудах он выдвигает новую дихотоми­ческую пару: влечение к жизни (эрос) и влечение к смер­ти. Сам он описывал новую стадию своего теоретизирова­ния следующим образом: "Размышляя о происхождении жизни и о развитии разных биологических систем, я при­шел к выводу, что наряду с жаждой жизни (инстинктом живой субстанции к сохранению и приумножению) долж­на существовать и противоположная страсть — страсть к разложению живой массы, к превращению живого в пер­воначальное неорганическое состояние. То есть наряду с эросом должен существовать инстинкт смерти".

Инстинкт смерти направлен против самого живого орга­низма и потому является инстинктом либо саморазруше­ния, либо разрушения другого индивида (в случае направ­ленности вовне). Если инстинкт смерти оказывается свя­зан с сексуальностью, то он находит выражение в формах садизма или мазохизма*. И хотя Фрейд неоднократно под­черкивал, что интенсивность этого инстинкта можно ре­дуцировать, основная его теоретическая посылка гласит: человек одержим одной лишь страстью — жаждой разру­шить либо себя, либо других людей, и этой трагической альтернативы ему вряд ли удастся избежать. Из гипотезы о влечении к смерти следует вывод, что агрессивность по сути своей является не реакцией на раздражение, а пред­ставляет собой некий постоянно присутствующий в орга­низме подвижный импульс, обусловленный самой консти­туцией человеческого существа, самой природой человека.

Большинство психоаналитиков, взявших на вооруже­ние теорию Фрейда, воздержались от восприятия той час­ти его учения, которая говорит об инстинкте смерти, воз­можно, потому, что она выходит за рамки механистиче­ского биологического мышления, согласно которому все "биологическое" автоматически отождествляется с физио­логией инстинктов. И все же они не отбросили полностью новые идеи Фрейда, а пошли на компромисс, признав, что "жажда разрушения" существует как противоположность сексуальности. Это дало им возможность применить но­вый подход Фрейда к понятию агрессии и в то же время "не заметить" кардинальных изменений в его мировоззре­нии и не подпасть под его влияние.

Фрейд сделал очень важный шаг вперед от механическо­го физиологизма к биологическому воззрению на организм как целое и к анализу биологических предпосылок феноме­нов любви и ненависти. Однако его теория страдает серьез­ным недостатком: она опирается на чисто абстрактные спе­кулятивные рассуждения и не имеет убедительных эмпири­ческих доказательств. Вдобавок к этому, хотя Фрейд и предпринял блистательную попытку объяснить с помощью своей новой теории человеческое поведение, его гипотеза оказалась непригодной для объяснения поведения живот­ных. Для него инстинкт смерти — это биологическая сила, действующая в любом живом организме, а это значит, что и животные должны совершать действия, направленные либо на саморазрушение, либо на разрушение других осо­бей. Из этого следует, что у менее агрессивных животных мы должны были бы обнаруживать более частые болезни и более раннюю смертность (и наоборот); но эта гипотеза, разумеется, не имеет эмпирических доказательств.

В следующей главе я постараюсь доказать, что агрес­сия и деструктивность не являются ни биологически дан­ными, ни спонтанно возникающими импульсами. Здесь же следует подчеркнуть, что Фрейд не столько прояс­нил, сколько завуалировал феномен агрессии, распрост­ранив это понятие на совершенно разные типы агрессии, и таким образом свел все эти типы к одному-единствен­ному инстинкту. И поскольку Фрейд наверняка не был приверженцем бихевиоризма, мы можем предположить, что причиной тому была его склонность к дуалистическому противопоставлению двух основополагающих сил в человеке.

При разработке этой дихотомической схемы сначала возникла пара, состоящая из либидо и стремления к само­сохранению; позднее эта пара трансформировалась в про­тивопоставление инстинкта жизни инстинкту смерти. Эле­гантность этой концепции потребовала от Фрейда опреде­ленной жертвы: ему пришлось расположить все человече­ские страсти либо на одном, либо на другом из двух полю­сов и таким образом соединить вместе те черты, которые в реальности не имеют ничего общего друг с другом.

Теория агрессии Конрада Лоренца

Хотя Фрейдова теория агрессии имела и по сей день имеет определенное влияние, она все же оказалась слишком труд­ной, многослойной и не получила особой популярности у широкого читателя. Зато книга Конрада Лоренца "Так называемое зло" сразу после выхода в свет стала одним из бестселлеров в области социальной психологии.

Причины такой популярности очевидны. Прежде всего "Так называемое зло" написана таким же простым и яс­ным языком, как и более ранняя, очаровательная книга Лоренца "Кольцо царя Соломона". Легкостью изложения эта книга выгодно отличалась от всех предыдущих науч­ных исследований и книг самого Лоренца, не говоря уже о тяжеловесных рассуждениях Фрейда об инстинкте смер­ти. Кроме того, сегодня его идеи привлекают многих лю­дей, которые предпочитают верить, что наша страсть к насилию (к ядерному противостоянию и т. д.) обусловле­на биологическими факторами, не подлежащими нашему контролю, чем открыть глаза и осознать, что виною всему мы сами, вернее, созданные нами социальные, политиче­ские и экономические обстоятельства.

Согласно Лоренцу21, человеческая агрессивность (точно так же, как и влечения у Фрейда) питается из постоянного энергетического источника и не обязательно является результатом реакции на некое раздражение.

Лоренц разделяет точку зрения, согласно которой спе­цифическая энергия, необходимая для инстинктивных дей­ствий, постоянно накапливается в нервных центрах, и, когда накапливается достаточное количество этой энер­гии, может произойти взрыв, даже при полном отсутствии раздражителя. Правда, и люди и животные обычно нахо­дят возбудитель раздражения, чтобы сорвать на нем зло и тем самым освободиться от энергетической напряженнос­ти. Им нет нужды пассивно дожидаться подходящего раз­дражителя, они сами ищут его и даже создают соответ­ствующие ситуации. Вслед за В. Крэйгом Лоренц называ­ет это "поведенческой активностью". Человек создает по­литические партии, говорит Лоренц, чтобы обеспечить себе ситуации борьбы, в которых он может разрядиться (осво­бодиться от излишков накопившейся энергии); но сами политические партии не являются причиной агрессии. Од­нако в тех случаях, когда не удается найти или создать внешний раздражитель, энергия накопившейся инстинк­тивной агрессивности достигает таких размеров, что сразу происходит взрыв, и инстинкт "срабатывает" in vacuo22. "Даже самый крайний случай бессмысленного инстинк­тивного поведения, внешне ничем не обусловленного и не имеющего никакого объекта (своего рода бег на месте), дает нам картину таких действий, которые фотографичес­ки точно совпадают с биологически целесообразными дей­ствиями нормального живого организма, — и это являет­ся важным доказательством того, что в инстинктивных действиях координация движений до мельчайших деталей запрограммирована генетически"23.

Итак, для Лоренца агрессия, во-первых, не является реакцией на внешние раздражители, а представляет собой собственное внутреннее напряжение, которое требует раз­рядки и находит выражение, невзирая на то, есть для этого подходящий внешний раздражитель или нет. "Глав­ная опасность инстинктов в их спонтанности" (Курсив мой. — Э. Ф.). Модель агрессии К. Лоренца, как и либидозную модель Фрейда, можно с полным правом назвать гидравлической моделью по аналогии с давлением воды, зажатой плотиной в закрытом водоеме.

Можно сказать, что теория Лоренца покоится на двух фундаментальных посылках: первая — это гидравлическая модель агрессии, которая указывает на механизм возникно­вения агрессии. Вторая — идея, что агрессивность служит делу самой жизни, способствует выживанию индивида и всего вида. В общем и целом Лоренц исходит из предполо­жения, что внутривидовая агрессия (агрессия по отношению к членам своего же вида) является функцией, служащей выживанию самого вида. Лоренц утверждает, что агрессив­ность играет именно такую роль, распределяя отдельных представителей одного вида на соответствующем жизненном пространстве, обеспечивая селекцию "лучших производите­лей" и защиту материнских особей, а также устанавливая определенную социальную иерархию. Причем агрессивность может гораздо успешнее выполнять функцию сохранения вида, чем устрашения врага, которое в процессе эволюции превратилось в своего рода форму поведения, состоящую из "символических и ритуальных" угроз, которые никого не страшат и не наносят виду ни малейшего ущерба.

Однако дальше Лоренц утверждает, что инстинкт, слу­жащий у животных сохранению вида, у человека "перера­стает в гротесковую и бессмысленную форму" и "выбивает его из колеи". Агрессивность из помощника превращается в угрозу выживанию.

Лоренц, по-видимому, и сам не был полностью удов­летворен подобным истолкованием человеческой агрессив­ности; ему хотелось дополнить это объяснение аргумента­ми, выходящими за рамки этологии. Он пишет:

Прежде всего надо отметить, что губительная энергия аг­рессивного инстинкта досталась человеку по наследству, а сегодня она пронизывает его до мозга костей; скорее всего, эта агрессивность была обусловлена процессом внутривидово­го отбора, который длился многие тысячелетия (в частности, прошел через весь раннекаменный век) и оказал серьезное влияние на наших предков. Когда люди достигли такого уров­ня, что сумели благодаря своему оружию, одежде и социаль­ной организации избавиться в какой-то мере от внешней угро­зы погибнуть от голода, холода или диких зверей, т. е. когда

эти факторы перестали выполнять свою селективную функ­цию, тогда, вероятно, вступила в свои права злая и жестокая внутривидовая селекция. Наиболее значимым фактором ста­ла война между враждующими ордами людей, живущими по соседству. Война стала главной причиной формирования у людей так называемых "воинских доблестей", которые и по сей день, к сожалению, для многих людей представляют иде­ал, достойный подражания.

Такое представление о постоянной войне между "дики­ми" охотниками и собирателями плодов, земледельцами с момента появления "современного человека" (где-то около 40-50 тысячелетий до нашей эры) — одно из распростра­ненных клише, которое К. Лоренц берет на вооружение, вовсе не принимая во внимание исследования, опроверга­ющие этот стереотип24.

Предположение Лоренца о 40 тысячах лет организован­ной войны — это не что иное, как старая формула Гоббса о войне как естественном состоянии человека, у Лоренца этот аргумент служит для доказательства врожденной агрессив­ности человека. Из этого предположения Лоренца выводит­ся силлогизм: человек является агрессивным, ибо он тако­вым был, а агрессивным он был, так как он таков есть.

Даже если тезис Лоренца о постоянной войне всех про­тив всех действителен по отношению к раннему каменно­му веку, то все равно его генетические умозаключения вызывают сомнение. Если какая-то существенная черта приобретает преимущество при селекции, то это должно иметь серьезные основания и многократно повториться в нескольких поколениях носителей данной черты. А если учесть, что агрессивные индивиды раньше других погиба­ют в войнах, то очень сомнительно, что распространен­ность какой-либо существенной черты можно связывать с процессом естественного отбора. На самом деле частота такого наследственного фактора должна была бы скорее убывать, если рассматривать высокие потери в войне как "негативную селекцию"25. И действительно, плотность на­селения в те времена была крайне низкой и многим племе­нам после полного формирования Homo sapiens вряд ли было нужно соперничать и сражаться друг с другом за пищу и место под солнцем.

Лоренц соединил в своей теории два элемента. Первый состоит в утверждении, что звери, как и люди, наделены врожденной агрессивностью, которая способствует выжи­ванию вида и особи. Дальше я еще покажу. Опираясь на нейрофизиологические данные, что оборонительная, защит­ная агрессивность не спонтанна и не постоянна, а пред­ставляет собой реакцию на угрозу витальным интересам соответствующего живого существа. Второй элемент: (те­зис о гидравлическом характере накопившейся агрессии) помогает Лоренцу объяснить жестокие и разрушительные импульсы человека; правда, для доказательства этого пред­положения у него не так уж много аргументов и фактов. Как способствующая жизни, так и разрушительная агрес­сия подводятся под одну категорию, и единственное, что их объединяет, — это слово "агрессия". Ясность в пробле­му, в противоположность Лоренцу, внес Тинберген: "Че­ловек, с одной стороны, сродни многим видам животных, особенно в том, что он ведет борьбу с представителями своего собственного вида. Но с другой стороны, среди мно­гих тысяч биологических видов, борющихся друг с дру­гом, только человек ведет разрушительную борьбу... Че­ловек уникален тем, что он составляет вид массовых убийц; это единственное существо, которое не годится для своего собственного общества. Почему же это так?"

Фрейд и Лоренц: сходство и различия

Отношения между теориями Фрейда и Лоренца довольно сложные. Объединяет их гидравлическая концепция аг­рессивности, хотя причины последней они объясняют по-разному. В других отношениях их взгляды кажутся порой диаметрально противоположными. Фрейд выдвигал гипо­тезу об инстинкте разрушения, а Лоренц эту гипотезу на биологическом уровне считает совершенно неприемлемой. Ибо, с его точки зрения, агрессивный инстинкт служит делу жизни, в то время как инстинкт у Фрейда находится "на службе у смерти".

Правда, это расхождение в значительной мере утрачи­вает свою роль, когда Лоренц говорит об изменениях

первоначально оборонительной и жизнеспособной агрес­сии. С помощью сложных и порой довольно сомнитель­ных конструкций Лоренц пытается обосновать и упро­чить свою гипотезу о том, что оборонительная агрессия у человека превращается в постоянно действующую и само­развивающуюся интенцию, которая заставляет его искать и находить условия для разрядки или же ведет к взрыву, если нет возможности найти подходящий раздражитель. Отсюда следует, что, даже если в обществе с точки зрения социально-экономического устройства отсутствуют под­ходящие возбудители серьезных проявлений агрессии, все равно давление самого инстинкта столь сильно, что чле­ны общества вынуждены изменять условия или же — если они к этому не готовы — дело доходит до совершен­но беспричинных взрывов агрессивности... Исходя из это­го, Лоренц приходит к выводу, что человека от рождения ведет по жизни жажда разрушения. То есть практические последствия этого вывода совпадают с идеями Фрейда. Правда, у Фрейда страсть к разрушению противостоит столь же сильному влечению эроса (сексуальность и жизнь вообще), в то время как для Лоренца любовь является результатом агрессивных влечений.


Каталог: download
download -> Coping with Final Exams Stress ( Справляемся со стрессом перед выпускными экзаменами)
download -> Стресс и способы борьбы с ним (Stress and How to Cope With It)
download -> Потребность
download -> Примерная программа дисциплины психология журналистики
download -> Пояснительная записка требования к студентам
download -> Биография А. Маслоу. Основные положения теории гуманистической психологии А. Маслоу
download -> Иерархическая модель классификации мотивов: абрахам маслоу
download -> Теория абстрактного мышления и перспективы познания
download -> Лекции Происхождение сознания. Психика животных и человека


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   52


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2019
обратиться к администрации

    Главная страница