Перевод с английского



страница35/52
Дата11.05.2016
Размер8.15 Mb.
ТипРеферат
1   ...   31   32   33   34   35   36   37   38   ...   52

В этом исследовании мы получили ответы, которые помогли нам установить определенную корреляцию (со­отношение) между характером человека и его взглядами. Эти данные заинтересованный читатель может в пол­ном объеме найти у Маккоби. Я же приведу только один-единственный вывод: "Все опросы показали, что анти­жизненные (деструктивные) тенденции весьма примеча­тельно коррелируют с политическими воззрениями тех лиц, которые выступают за усиление военной мощи стра­ны... Лица с деструктивной доминантой считали при­оритетными следующие ценности: более жесткий контроль над недовольными, строгое соблюдение законов против наркотиков, победное завершение войны во Вьетнаме, контроль над подрывными группами и их действиями, усиление полиции и борьба с мировым коммунизмом".

Обожествление техники и некрофилия

Льюис Мэмфорд установил, что существует связь между деструктивностью и поклонением перед машинной мо­щью — "мегатехникой". Мэмфорд утверждает, что эта связь просматривается еще в Египте и Месопотамии, ко­торые более 5000 лет тому назад имели такие социальные структуры, которые во многом напоминают общественное устройство в странах современной Европы и Северной Америки.

По сути дела, инструменты механизации уже 5000 лет тому назад были отделены от тех человеческих функций и целей, которые не способствовали постоянному росту власти, поряд­ка и прежде всего контроля. Рука об руку с этой протонаучной идеологией шло соответствующее регламентирование и деградация некогда автономной человеческой деятельности: здесь впервые возникает "массовая культура" и "массовый контроль". Есть полный сарказма символизм а том, что вели­чайшим созданием мегамашин в Египте были колоссальные могильники, заселенные мумифицированными трупами, а по­зднее в Ассирии — как и во всех без исключения расширяю­щихся мировых империях — главным свидетельством тех­нических достижений была пустыня разрушенных городов и сел и отравленная почва: прототип "цивилизованного" ужаса нашей эпохи.

Начнём с рассмотрения самых простых и очевидных признаков современного индустриального человека: его больше не интересуют другие люди, природа и все жи­вое. Его внимание все больше и больше привлекают ис­ключительно механические, неживые артефакты. Примеров тому — тьма. В нашем индустриальном мире сплошь и рядом встречаются мужчины, которые к своей автомашине питают более нежные чувства, чем к жене. Они гордятся своей моделью, они за ней ухаживают, они моют ее собственноручно (даже когда достаточно богаты, чтобы заплатить за мойку). В самых разных странах многие автолюбители называют свою автомашину лас­кательным именем; они уделяют машине массу внима­ния, прислушиваются к ней, наблюдают за ее поведени­ем и немедленно принимают меры, если обнаруживаются хоть малейшие признаки дисфункции. Разумеется, авто­машину нельзя назвать объектом сексуального интере­са, но вполне можно утверждать, что это объект любви: жизнь без машины представляется человеку порой куда как более невыносимой, чем жизнь без жены. Разве та­кая "любовь" к автомашине не убедительная примета извращения?

Возьмем другой пример — увлечение фотографией. Каждый, кому приходилось наблюдать поведение турис­та (или свое собственное) с фотоаппаратом в руках, мог убедиться, что фотографирование превратилось в некий эрзац зрительного восприятия247. Конечно, чтобы навести объектив на желаемый объект, надо пару раз на него взглянуть, но затем надо только нажимать на кнопку, чтобы отснять пленку и привезти ее домой. При этом самому фотографу достаточно взглянуть и не обязатель­но видеть. Видение — это функция человека, великий дар, полученный от рождения; он требует деятельного отношения к жизни, внутренней собранности; заинтере­сованности и терпения. Сделать снимок, щелкнуть (в самом слове содержится весьма характерный элемент аг­рессивности) означает, по сути дела, что сам процесс ви­дения сведен к получению объекта — фотографии, кото­рая затем будет предъявлена знакомым как доказатель­ство того, что "ее владелец там был". То же самое мож­но сказать о "меломанах", для которых прослушивание музыки превратилось в повод "поиграть" со своей до­машней звуковой системой — проигрывателем, стерео-усилителем и т. д. Слушание музыки для них — это .лишь изучение технических качеств записывающей и вос­производящей аппаратуры.

Еще один пример из этой серии — любитель техники как таковой, аппаратоман (техно-"фан"). Такой человек стремится где только можно использовать технику якобы для экономии человеческой энергии. К таким людям отно­сятся, например, продавцы, которые даже простейшие вычисления делают на счетной машинке. Так же как те автолюбители, которые, выйдя из подъезда, автоматиче­ски плюхаются на сиденье машины, хотя пройти нужно было бы всего один квартал. Многие из нас знакомы с такими народными умельцами, которые любят конструи­ровать различные технические приспособления типа дис­танционного управления: нажмешь на кнопку, а в углу комнаты вдруг забьет фонтанчик, или сама откроется дверь, или что-нибудь еще произойдет в этом роде, весьма дале­кое от реализации практических целей.

Описывая подобные модели поведения, я, разумеется, вовсе не хочу сказать, что пристрастие к фотографии, авто­мобилю или использованию технических приспособлений — это проявление некрофильских тенденций. Но бывает, что страсть к техническим приспособлениям заменяет (вытес­няет) подлинный интерес к жизни и избавляет человека от применения всего того обширного набора способностей и функций, которыми он наделен от рождения. Я вовсе не хочу этим сказать, что инженер, страстно увлеченный про­ектированием различных машин, уже тем самым проявля­ет некрофильский синдром. Он может оставаться при этом весьма творческим человеком, любящим жизнь, что и на­ходит выражение как в его конструктивных технических идеях, так и в его отношении к природе, искусству и к другим людям. Я отношу этот синдром скорее к тем людям, у которых интерес к артефактам вытеснил интерес ко все­му живому, и потому они механически с педантизмом авто­мата занимаются своим техническим делом.

Но еще более зримым некрофильский элемент этого явления становится тогда, когда мы ближе рассматрива­ем непосредственные доказательства связи между техни­кой и деструктивностью. Наше время дает тому немало примеров. Самый яркий пример такой связи дает нам судь­ба Ф. Маринетти — основателя и главы итальянского

футуризма, который всю жизнь был фашистом. В первом "Манифесте футуризма" (1909) он сформулировал идеи, которые нашли полное понимание и поддержку в идеоло­гии национал-социализма, а вначале второй мировой вой­ны были реализованы248. Особое чутье художника дало воз­можность Маринетти предсказать и выразить некоторые мощные тенденции, которые были тогда едва уловимы.

Манифест футуризма

1. Да здравствует риск, дерзость и неукротимая энер­гия!

2. Смелость, отвага и бунт — вот что воспеваем мы в своих стихах.

3. Старая литература воспевала леность мысли, вос­торги и бездействие. А вот мы воспеваем наглый отпор, горячечный бред, строевой шаг, опасный прыжок, опле­уху и мордобой.

4. Мы говорим: наш прекрасный мир стал еще прекрас­нее — теперь в нем есть скорость. Под багажником гоноч­ного автомобиля змеятся выхлопные трубы и изрыгают огонь. Его рев похож на пулеметную очередь, и по красо­те с ним не сравнится Ника Самофракийская.

5. Мы воспеваем человека за баранкой: руль насквозь пронзает Землю, и она несется по круговой орбите.

6. Пусть поэт жарит напропалую, пусть гремит его го­лос и будит первозданные стихии!

7. Нет ничего прекраснее борьбы. Без наглости нет шедевров. Поэзия наголову разобьет темные силы и под­чинит их человеку.

8. Мы стоим на обрыве столетий!.. Так чего же ради оглядываться назад? Ведь мы вот-вот прорубим окно пря­мо в таинственный мир невозможного! Нет теперь ни Вре­мени, ни Пространства. Мы живем уже в вечности, ведь в нашем мире царит одна только скорость.

9. Да здравствует война — только она может очис­тить мир. Да здравствует вооружение, любовь к Родине, разрушительная сила анархизма, высокие Идеалы унич­тожения всего и вся! Долой женщин!

10. Мы вдребезги разнесем все музеи, библиотеки. Долой мораль трусливых соглашателей и подлых обы­вателей!

11. Мы будем воспевать рабочий шум, радостный гул и бунтарский рев толпы; пеструю разноголосицу револю­ционного вихря в наших столицах; ночное гудение в пор­тах и на верфях под слепящим светом электрических лун. Пусть прожорливые пасти вокзалов заглатывают чадя­щих змей. Пусть заводы привязаны к облакам за ниточ­ки вырывающегося из их труб дыма. Пусть мосты гимна­стическим броском перекинутся через ослепительно свер­кающую под солнцем гладь рек. Пусть пройдохи-парохо­ды обнюхивают горизонт. Пусть широкогрудые паровозы, эти стальные кони в сбруе из труб, пляшут и пыхтят от нетерпения на рельсах. Пусть аэропланы скользят по небу, а рев винтов сливается с плеском знамен и рукоплескани­ями восторженной толпы249.

Здесь мы уже встречаем серьезные элементы некрофи­лии: обожествление машин и скоростей; понимание по­эзии как средства для атаки; прославление войны, разру­шения культуры; ненависть к женщине; отношение к ло­комотивам и самолетам как к живым существам.

Второй футуристский манифест (1910) развивает идеи новой "религии скоростей".

Быстрота (сущность которой состоит в интуитивном син­тезе всякой силы, находящейся в движении) по самой своей сути чиста. Медлительность по сути своей нечиста, ибо ее сущ­ность в рациональном анализе всякого рода бессилия, нахо­дящегося в состоянии покоя. После разрушения устаревших категорий — добра и зла — мы создадим новые ценности: новое благо — быстрота и новое зло — медлительность. Быст­рота — это синтез всего смелого в действии. Такой синтез воинственен и наступательно-активен. Медлительность — это анализ застойной осторожности. Она пассивна и пацифична...

Если молитва есть общение с Богом, то большие скорос­ти служат молитве. Святость колес и шин. Надо встать на колени на рельсах и молиться, чтобы Бог нам послал свою быстроту. Заслуживает преклонения гигантская ско­рость вращения гиростатического компаса: 20 000 оборотов в минуту — самая большая механическая скорость, какую только узнал человек.

Шуршание скоростного автомобиля — не что иное, как высочайшее чувство единения с Богом. Спортсмены — первые адепты этой религии. Будущее разрушение домов и городов будет происходить ради создания огромных территорий для автомобилей и самолетов (Выделено отчасти мной. — Э. Ф.).

Кто-то назвал Маринетти революционером, который порвал с прошлым и открыл новому ницшеанскому сверх­человеку ворота в современность, и потому сам он вместе с Пикассо и Аполлинером стал одной из важнейших сил современного искусства. Я могу по этому поводу возра­зить лишь одно: революционные идеи Маринетти обеспе­чили ему почетное местечко рядом с Муссолини, а затем и с Гитлером. Это как раз тот самый случай переплетения риторических революционных лозунгов с обожествлением техники и деструктивными целями, которые так харак­терны для нацизма. Хотя Муссолини и Гитлер и были бунтарями (особенно Гитлер), но они отнюдь не были революционерами. У них не было по-настоящему твор­ческих идей, и они не произвели каких-либо серьезных преобразований, которые пошли бы на пользу человеку. В них не было самого главного критерия революционно­го духа: любви к жизни, желания служить ее развитию; у них отсутствовала также страстная жажда независи­мости250.

В первую мировую войну связь техники с деструктив­ностью еще не проявила себя. Самолеты бомбили умерен­но, танки были всего лишь продолжением традиционных форм оружия.

Вторая мировая война внесла одну решающую переме­ну: самолеты стали средством массового уничтожения251. Летчики, которые сбрасывали бомбы, вряд ли думали о том, что за несколько минут они убивали тысячи людей. В самолете сидела команда: пилот, штурман и стрелок, а вернее, бомбометатель. Они вряд ли даже отдавали себе

отчет в том, что они имеют дело с врагом, что они убива­ют живых людей. Их задача состояла в том, чтобы обслу­живать сложную машину в точном соответствии с планом полета. На уровне рассудка им, конечно, было ясно, что в результате их действий тысячи, а то и сотни тысяч людей погибают в огне или под обломками, но на уровне чувства они это вряд ли воспринимали; как ни парадоксально это звучит — их лично все это не затрагивало. Именно поэто­му, вероятно, многие из них (даже большинство) не чув­ствовали ответственности за свои действия, которые на самом деле были величайшей в истории жестокостью по отношению к человеку.

Современная война в воздухе следует принципам со­временного автоматизированного производства252, в кото­ром и рабочие, и инженеры полностью отчуждены от своего труда. В соответствии с общим планом производства и управления они выполняют технические задания, не видя конечного продукта. Но даже если они видят готовую про­дукцию, она их прямо не касается, они за нее не отвеча­ют, она лежит вне сферы их ответственности. От них никто не ждет, что они спросят, что несет эта продук­ция — пользу или вред. Это решают управляющие. Что же касается управляющих, то для них "полезно" все то, что "выгодно" (и что приносит пользу предприятию), а это не имеет ничего общего с объективной оценкой полез­ности продукта. В войне "полезно" то, что служит унич­тожению противника, и решения о том, что в этом смыс­ле полезно, часто принимаются на основе весьма прибли­зительных данных.

Для инженера, как и для пилота, достаточно того, что он получает готовое решение управляющих, и никто не думает, что он может в нем усомниться или даже просто задумается по этому поводу. Когда речь идет об уничтоже­нии сотен тысяч жизней в Дрездене, Хиросиме или Вьетна­ме, ни пилоту, ни другим членам экипажа даже в голову не придет вопрос о военной правомерности (целесообразности) или моральной оправданности выполняемых ими прика­зов; они знают только одну задачу: правильно обслужи­вать свою машину.

Нам могут возразить, что солдат всегда был обязан бе­зусловно подчиняться командиру. Это, конечно, верно, но такой довод упускает из виду момент существенного разли­чия между пехотинцем и летчиком. Первый своим оружием тоже может совершить разрушение, но это же не значит, что он одним движением руки может уничтожить массы людей, которых он никогда в жизни не видел. Можно ска­зать, что и летчик в своих действиях руководствуется тра­дициями воинского долга, чувством патриотизма и т. д. Но это все же не главные мотивы для беспрекословного выпол­нения приказов. Летчики — прекрасно обученные техни­ческие специалисты, которые для четкого и незамедлитель­ного выполнения своих профессиональных функций вовсе и не нуждаются в какой-либо дополнительной мотивации.

Даже массовое уничтожение евреев было организовано нацистами как своеобразный производственный процесс (хотя тотальное удушение в газовых камерах не требовало особо утонченных технических средств). В начале этого процесса проводилось обследование жертвы с точки зре­ния ее способности к полезному труду; тот, кто не попа­дал в эту категорию, отправлялся в газовую камеру якобы для санитарной обработки. Одежду, ценности и другие пригодные к употреблению вещи (волосы, золотые корон­ки и т. д.) снимали, сортировали и "снова запускали в производственный процесс"; в камеру подавали газ, после чего трупы сжигали. "Обработка" жертв проходила рацио­нально и методично, палачам не видны были смертные муки, они участвовали в осуществлении политико-эконо­мической программы, программы фюрера, однако между тем, что они делали, и непосредственным собственноруч­ным убийством все-таки еще оставалась какая-то дистан­ция, может быть, всего лишь один шаг253.

Конечно, человеку необходимо закаливать свое сердце, если он не хочет, чтобы его волновала судьба людей, ко­торых он недавно видел, участвовал в обсуждении их судьбы, а затем был свидетелем их уничтожения во время бомбардировки города. Однако, невзирая на все различия, фактически обе ситуации имеют и нечто общее: автома­тизм деструктивности, в результате которого практически устраняется реальное осознание того, что происходит. Когда процесс уже необратим» для деструктивности не остается никаких преград, ибо никто ведь и не разрушает, просто каждый выполняет свою функцию по обслуживанию ма­шины в соответствии с программными (и, видимо, разум­ными) целями.

Если эти рассуждения об автоматически-бюрократиче­ском характере современной деструктивности верны, то не опровергают ли они моей главной гипотезы о некрофильском характере духа тотальной техники (идеологии всеобщей автоматизации)? Может быть, более правильно сделать та­кое допущение, что человек технического века страдает не столько от страсти к разрушению, сколько от тотального отчуждения; может быть, уместнее описывать его как не­счастное существо, которое ничего не чувствует — ни люб­ви, ни ненависти, ни жалости к разрушенному, ни жажды разрушать; это уже и не личность, а просто автомат?

На такой вопрос ответить нелегко. Нет сомнения, что у Маринетти и Гитлера, как и у тысяч нацистских карате­лей, а также надзирателей сталинских концлагерей, ос­новным мотивом поведения была жажда разрушать. Но можно ли сказать, что это были современные типы "тех­нотронного" общества? Или это были представители "ста­ромодного" образца? Имеем ли мы право оценивать "дух технотронного" века с точки зрения некрофильских тен­денций?

Прежде чем ответить на этот вопрос, необходимо вне­сти ясность в некоторые проблемы, которых я еще пока не касался. И первая из них — это проблема соотношения (связи) между анально-накопительским характером и не­крофилией.

Данные клинических исследований, а также изучение снов некрофильских личностей показали, что в каждом слу­чае имеют место проявления анального характера. Мы уже видели, что озабоченность проблемой очищения желудка или увиденные во сне экскременты есть символическое вы­ражение интереса ко всему гнилому, разлагающемуся, во всяком случае к не живому. Правда, "нормальный" анально-накопительский характер хоть и нельзя назвать жизне­радостным, но он все же не обязательно является некро­фильским. Фрейд и его сотрудники продвинулись в изуче­нии этой проблемы еще на один шаг: они установили, что часто анальному характеру (нередко, хоть и не всегда) со­путствует садизм. Такое соединение встречается чаще всего у людей не просто накопительского типа, а именно у тех, кто отличается особым нарциссизмом и враждебностью к другим. Но даже садисты все-таки способны к сосущество­ванию; они стремятся властвовать над другими людьми, но не уничтожать их. Следующая ступень враждебности нар­циссизма и человеконенавистничества — это уже некрофи­лия. У некрофила одна цель — превратить все живое в неживую материю; он стремится разрушить все и вся, вклю­чая себя самого; его врагом является сама жизнь.

Таким образом, мы выдвигаем следующую гипотезу. В аномальном развитии личности просматривается такая последовательность: "нормально"-анальный характер — садистский характер — некрофильский характер. В этой последовательности четко улавливается нарастание нар­циссизма, враждебности и деструктивности (хотя, конеч­но, в данном континууме имеется огромное многообразие вариантов). Суть нашего предположения состоит в том, что некрофилию можно определить как злокачественную форму проявления анального характера.

Но если бы связь между анальным характером и не­крофилией была столь простой, как я изобразил на схе­ме, то была бы совершенно очевидна теоретическая не­полноценность всей конструкции. Эта связь вовсе не так проста и прозрачна. Анальный тип личности, столь ха­рактерный для буржуазии XIX в., все реже и реже встре­чается в тех слоях населения, которые заняты сегодня в экономически наиболее прогрессивных сферах производ­ства254. И хотя феномен тотального отчуждения у боль­шинства американского населения пока не фиксируется официальной статистикой, однако такое отчуждение в пол­ной мере присуще экономически наиболее передовому классу, который олицетворяет собой ту самую перспективу общественного развития, на которую ориентируется об­щество в целом. И в самом деле, новый тип человека и его характер не умещаются в рамки старой типологии: их нельзя квалифицировать в терминах орального, анально­го или генитального характера. Я в свое время пытался найти для этого нового типа обоснование в терминах мар­кетинга; я так и назвал его "Marketing-Charakter" — ры­ночная личность.

Для рыночной личности весь мир превращен в предмет купли-продажи — не только вещи, но и сам человек, его физическая сила, ловкость, знания, умения, навыки, мне­ния, чувства и даже улыбка. С исторической точки зре­ния такой тип личности — совершенно новое явление, ибо это продукт развитого капитализма, где центральное место занимает рынок — рынок потребительских това­ров, рынок услуг и рынок рабочей силы; принцип данной системы — извлечение максимальной прибыли путем удач­ной торговли и обмена255.

Анальный (так же как оральный или генитальный) тип личности относится к тому периоду развития общества, когда отчуждение еще не приобрело тотального характе­ра. Такие типы могут существовать лишь до тех пор, пока человек не утратил чувственного восприятия своего тела и процессов, в нем протекающих. Что же касается кибернети­ческого человека, то он живет в таком отчужденном состо­янии, что он и тело-то свое собственное воспринимает ис­ключительно как инструмент (средство) для достижения успеха. Это тело должно быть молодым и здоровым на вид, и тогда на рынке труда он получит высокую оценку и займет соответствующий пост. Здесь мы вернемся еще раз к тому вопросу, из-за которого были вынуждены сделать это отступление. Вопрос этот состоит в том, можно ли считать некрофилию характерной чертой второй половины XX в., действительно ли она свойственна людям в США и других высокоразвитых капиталистических или государ­ственно-капиталистических общественных системах?

Этот новый человеческий тип интересуют в конечном счете не трупы или экскременты; наоборот, у него даже может быть полное неприятие трупов и страх перед ними (трупофобия), которые он так препарирует, что мертвый у него выглядит живее, чем при жизни. (Это общая ориен­тация на все искусственное, на вторую рукотворную ре­альность, отрицающая все естественное, природное как второсортное.) Однако он совершает и нечто еще более страшное. Он отворачивает свой интерес от жизни, от лю­дей, от природы и от идей — короче, от всего того, что живет; он обращает все живое в предметы, вещи, включая самого себя и свои человеческие качества: чувства и ра­зум, способность видеть, слышать и понимать, чувство­вать и любить. Секс в набор технических приемов ("ма­шина для любви"); чувства прощаются и заменяются про­сто сентиментальностью, радость, как выражение крайне­го оживления, заменяется возбуждением или "удовлетво­рением", а то, что раньше у человека называлось любовью и нежностью, он большей частью отдает теперь технике (машинам, приборам, аппаратам). Мир превращается в совокупность артефактов: человек весь (от искусственного питания до трансплантируемых органов) становится частью гигантского механизма, который находится вроде бы в его подчинении, но которому он в то же время сам подчинен. У человека нет других планов и иной жизненной цели, кроме, тех, которые диктуются логикой технического про­гресса. Он стремится к созданию роботов и считает это одним из высших достижений технического разума; а мно­гие специалисты заверяют, что можно сделать робот, ко­торый почти ничем не будет отличаться от человека. Та­кое достижение вряд ли способно нас удивить больше, чем то, что сам человек на сегодня сплошь и рядом как две капли воды похож на робота.

Мир живой природы превратился в мир "безжизнен­ный": люди стали "нелюдями", вместо белого света мы видим "тот свет", вместо живого мира — мертвый мир. Но только теперь символами мертвечины являются не зловонные трупы и не экскременты — в этой роли отны­не выступают блещущие чистотой автоматы, — а людей мучит не притягательность вонючих туалетов, а страсть к сверкающим автоматическим конструкциям из алюминия, стали и стекла256. Однако за этим стерильным фаса­дом все яснее просматривается настоящая реальность. Человек во имя прогресса превращает мир в отравленное и зловонное пространство (и на сей раз в прямом смыс­ле, без всякой символики). Он отравляет воздух, воду, почву, животный мир — и самого себя. Он совершает все эти деяния в таких масштабах, что возникает сомнение в возможности жизни на Земле через сто лет. И хотя факты эти известны и многие люди протестуют против продолжения экологических преступлений, но те, кто причастен к этой сфере деятельности, продолжают по­клоняться техническому "прогрессу" и готовы все живое положить на алтарь своему идолу. Люди и в древности делали жертвоприношения из детей или военнопленных, но никогда в истории человек не допускал мысли, что в жертву Молоху* может быть принесена сама жизнь — его собственная жизнь, а также жизнь его детей и вну­ков. И какая при этом разница, делается все это нароч­но или нечаянно? Даже лучше не знать о грозящей опас­ности, глядишь, и освободят тебя от ответственности за злодеяния. Однако на самом деле что-то мешает людям сделать необходимые выводы из имеющихся знаний; это "что-то" и есть некрофильский элемент в характере че­ловека.


Каталог: download
download -> Coping with Final Exams Stress ( Справляемся со стрессом перед выпускными экзаменами)
download -> Стресс и способы борьбы с ним (Stress and How to Cope With It)
download -> Потребность
download -> Примерная программа дисциплины психология журналистики
download -> Пояснительная записка требования к студентам
download -> Биография А. Маслоу. Основные положения теории гуманистической психологии А. Маслоу
download -> Иерархическая модель классификации мотивов: абрахам маслоу
download -> Теория абстрактного мышления и перспективы познания
download -> Лекции Происхождение сознания. Психика животных и человека


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   31   32   33   34   35   36   37   38   ...   52


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2019
обратиться к администрации

    Главная страница