Перевод с английского



страница41/52
Дата11.05.2016
Размер8.15 Mb.
ТипРеферат
1   ...   37   38   39   40   41   42   43   44   ...   52

Слова, сказанные Хвалковскому, особенно интересны с психологической точки зрения. Гитлер выступает здесь без всякого камуфляжа, без попыток к рационализации или оправданию своих намерений (например, тем, что ев­реи представляют опасность для Германии). Он выдает истинный мотив — желание отомстить за "преступление", которое несколько евреев-революционеров совершили двад­цать лет тому назад. Садистский характер его ненависти к евреям сквозит в словах, сказанных в кругу ближай­ших сотрудников по партии после партийного собрания: "Гнать их с работы, в гетто, за решетку, пусть подохнут, они того заслуживают, и немецкий народ будет смотреть на них, как разглядывают диких зверей".

Гитлеру казалось, что евреи отравляют арийскую кровь и арийскую душу. Чтобы понять, как это чувство связано со всем его некрофильским комплексом, обратимся к дру­гой, казалось бы, совершенно не связанной с этим заботе Гитлера — к сифилису. В "Майн кампф" он говорит о сифилисе как об одной из "жизненно важных проблем на­ции". Он пишет:

Наряду с политическим, нравственным и моральным за­ражением, которому люди подвергаются уже много лет, су­ществуют не менее ужасные бедствия, подрывающие здоровье нации. Сифилис, особенно в больших городах, распространя­ется все шире и шире, в то время как туберкулез снимает жатву смерти уже по всей стране.

В действительности это было не так. Ни туберкулез, ни сифилис не представляли угрозы в таких масштабах, которые пытается приписать им Гитлер. Но это типичная фантазия некрофила: боязнь грязи, отравы и любой ин­фекции. Перед нами — выражение некрофильской уста­новки, заставляющей рассматривать внешний мир как ис­точник грязи и заразы. Скорее всего, ненависть Гитлера к евреям имела ту же природу. Инородцы ядовиты и за­разны, как сифилис. Следовательно, их надо искоренять. Дальнейшее развитие этого представления ведет к идее, что они отравляют не только кровь, но и душу.

Чем более сомнительной становилась для Гитлера победа в войне, тем сильнее в нем проявлялись собственные разру­шительные тенденции. Каждый шаг на пути к пораже­нию сопровождался все новыми и новыми кровавыми жертвами. В конце концов настало время истреблять са­мих немцев. Уже 27 января 1942 г., т. е. более чем за год до Сталинграда, Гитлер сказал: "Если немецкий народ не готов сражаться для своего выживания, что ж, тогда он должен исчезнуть". Когда поражение стало неизбежным, он отдал приказ, приводивший в исполнение эту угро­зу, — приказ о разрушении Германии: ее почвы, зданий, заводов и фабрик, произведений искусства. А когда рус­ские были уже на подступах к бункеру Гитлера, настал момент великого финала разрушения. С ним вместе должна была умереть его собака. Его возлюбленная, Ева Браун, которая приехала в Берлин, нарушив его приказ, чтобы разделить с ним смерть, тоже должна была умереть. Рас­троганный преданностью фрейлейн Браун, Гитлер возна­градил ее, вступив с ней здесь же в законный брак. Готов­ность умереть за него была, пожалуй, единственным дей­ствием, которым женщина могла доказать ему свою лю­бовь. Геббельс тоже остался верен человеку, которому он продал душу. Он приказал своей жене и шестерым мало­летним детям принять смерть вместе с ним. Как всякая нормальная мать, жена Геббельса никогда бы не убила своих детей, тем более под действием дешевых пропаган­дистских аргументов, с помощью которых Геббельс пы­тался ее убедить. Но у нее не было выбора. Когда ее в последний раз пришел навестить Шпеер, Геббельс ни на минуту не оставил их вдвоем. Она только смогла сказать, что счастлива, поскольку там с ними нет ее старшего сына (от предыдущего брака)290. Поражение и смерть Гит­лера должны были сопровождаться смертью всех, кто его окружал, смертью всех немцев, а если бы это было в его власти, то и разрушением всего мира. Фоном для его ги­бели могло быть только всеобщее разрушение.

Но вернемся к вопросу, можно ли оправдать действия Гитлера традиционно понимаемыми "государственными интересами", т. е. отличался ли он как человек от множе­ства других государственных мужей и военачальников, которые объявляли войны и тем самым посылали на смерть миллионы людей. В некоторых отношениях Гитлер был совершенно таким же, как и руководители многих других государств, я было бы ханжеством считать его военную политику чем-то из ряда вон выходящим в сравнении с тем, что, как свидетельствует история, делали другие ли­деры других сильных держав. Но в Гитлере поражает не­соответствие между теми разрушениями, которые произ­водились по его прямому приказу, и оправдывавшими их реалистическими целями. Многие его действия, начиная с уничтожения миллионов и миллионов евреев, русских и поляков и кончая распоряжениями, обрекавшими на унич­тожение немцев, нельзя объяснить стратегической целесо­образностью. Это, без сомнения, результаты страсти к раз­рушению, снедавшей некрофила. Этот факт часто затем­няется тем, что при обсуждении действий Гитлера речь идет главным образом об истреблении евреев. Но евреи были не единственным объектом, на который он направ­лял свою страсть к разрушению. Гитлер, несомненно, не­навидел евреев, но мы бы не погрешили против истины, сказав, что одновременно он ненавидел и немцев. Он нена­видел человечество, ненавидел саму жизнь. Чтобы это стало яснее, попробуем взглянуть на другие проявления его не­крофилии.

Давайте прежде всего посмотрим на некоторые спон­танные проявления некрофильской ориентации Гитлера. Вот Шпеер рассказывает о его реакции на финальные кадры кинохроники, посвященной бомбардировкам Вар­шавы: Ханфштевгль рассказывает о разговоре, состоявшемся в середине 20-х гг., в котором он пытался убедить Гит­лера посетить Англию. Перечисляя достопримечательнос­ти, он упомянул Генриха VIII. Гитлер оживился: "Шесть жен — гм, шесть жен — неплохо, и двух из них он от­правил на эшафот. Нам действительно стоит поехать в Англию, чтобы пойти в Тауэр и посмотреть на место, где их казнили. Это стоит посмотреть". И действительно, это место казни интересовало его больше, чем вся остальная Англия.

Весьма характерной была его реакция в 1923 г. на фильм "Fridericus Rex" ("Король Фридрих"). По сюжету фильма отец Фридриха хочет казнить своего сына и его друга за попытку бежать из страны. Еще в кинотеатре и потом, по пути домой, Гитлер повторял: "Его (сына) тоже надо убить — великолепно. Это значит: долой голову с каждого, кто погрешит против государства, даже если это твой собственный сын!" Затем он развил эту тему, сказав, что такой метод надо применить и к французам (которые в это время оккупировали Рурскую область), и заключил: "Ну так что же, придется сжечь десяток наших городов на Рейне и в Руре и потерять несколько десятков тысяч человек!"

Не менее характерными были шутки, которые Гитлер любил повторять. Он придерживался вегетарианской дие­ты, но гостям подавали обычную еду. "Если на столе по­являлся мясной бульон, — вспоминает Шпеер, — я мог быть уверен, что он заведет речь о «трупном чае»; по по­воду раков он всегда рассказывал историю об умершей старушке, тело которой родственники бросили в речку в качестве приманки для этих существ; увидев угря, он объяснял, что они лучше всего ловятся на дохлых кошек". На лице у Гитлера постоянно было выражение брезгли­вости, словно он принюхивался к неприятному запаху. Эта мина хорошо различима на многих его фотографиях. Смех его был неестественным. На фотографиях видна при­нужденная, самодовольная ухмылка. Особенно ярко запе­чатлелась она в кадрах кинохроники, снятых, когда он был на гребне удачи, сразу после капитуляции Франции, в железнодорожном вагоне в Компьене. Выйдя из купе, он пляшет некий "танец", похлопывая себя руками по ляж­кам и по животу, а затем гнусно улыбается, будто только что проглотил Францию291.

Еще одной чертой, выдающей в нем некрофила, явля­ется скука. Ярким проявлением этой характерной формы безжизненности были его застольные беседы. В Оберзальцберге Гитлер и окружавшие его люди, пообедав, шли в павильон, где им подавали чай, кофе, пирожные и другие лакомства. "Здесь, за чашкой кофе, Гитлер пускался в длиннейшие монологи. То, о чем он говорил, было в ос­новном известно собравшимся, поэтому они почти не слу­шали его, а лишь изображали внимание. Иногда Гитлер сам засыпал посреди своих разглагольствований. Тогда компания продолжала беседовать шепотом в надежде, что он своевременно проснется к ужину". Потом все шли об­ратно в дом, и два часа спустя подавали ужин. После ужина показывали два кинофильма. Затем какое-то вре­мя все обменивались впечатлениями от фильмов, обычно довольно банальными. Примерно к часу ночи некоторые уже не могли сдерживать зевоту, хотя делали над собой усилие, чтобы казаться бодрыми. Но все продолжали об­щаться. В унылой беседе проходил еще час или больше, оставляя ощущение пустоты. Наконец Ева Браун, обме­нявшись с Гитлером несколькими словами, получала раз­решение уйти к себе наверх292. Через четверть часа, поже­лав собравшимся доброй ночи, удалялся и Гитлер. Теперь оставшиеся могли расслабиться, и нередко за этими часами общего оцепенения следовала веселая вечеринка с шам­панским и коньяком293.

Во всех этих чертах отчетливо проявлялась страсть Гитлера к разрушению. Однако ни миллионы немцев, ни политики всего мира не смогли этого увидеть. Наоборот, они считали его патриотом, который действует из любви к родине; немцы видели в нем спасителя, который избавит страну от унижений Версальского договора и от экономи­ческой катастрофы, великого зодчего новой, процветаю­щей Германии. Как же могло случиться, что немцы и дру­гие народы мира не распознали под маской созидателя этого величайшего из разрушителей?

На это было много причин. Гитлер был законченным лжецом и прекрасным актером. Он заявлял о своих миро­любивых намерениях и после каждой победы утверждал, что в конечном счете все делает во имя мира. Он умел убеждать — не только словами, но и интонацией, ибо в совершенстве владел своим голосом. Но таким образом он лишь, вводил в заблуждение своих будущих врагов. Как-то, беседуя с генералами, он заявил: "У человека есть чувство прекрасного. Каким богатым становится мир для того, кто умеет использовать это чувство... Красота долж­на властвовать над людьми... Когда закончится война, я хочу посвятить пять или десять лет размышлениям и ли­тературной работе. Войны приходят и уходят. Остаются только ценности культуры..." Он заявлял о своем жела­нии положить начало новой эре терпимости и одновремен­но обвинял евреев в том, что с помощью христианства они посеяли нетерпимость.

Вытеснение деструктивности

Рассуждая таким образом, Гитлер, пожалуй, на сознатель­ном уровне и не лгал. Он просто входил в свои прежние роли "художника" и "писателя", ибо так никогда и не признал своей несостоятельности в этих областях. Однако такого рода высказывания имели еще одну, более важную функцию, имевшую прямое отношение к "стержневым" свойствам его характера. Функция эта заключалась в вы­теснении мысли о собственной деструктивности. Прежде всего в форме рационализации. Всякое разрушение, кото­рое производилось по его приказу, имело рациональное объяснение: все это делалось во имя спасения, процвета­ния и триумфа немецкого народа и с целью защиты от врагов — евреев, русских, а затем англичан и американ­цев. Он просто повиновался биологическому закону вы­живания. ("Если я и верю в какую-нибудь божественную необходимость, то это необходимость сохранения видов".} Иначе говоря, отдавая разрушительные приказы, Гитлер был убежден, что намерения его благородны и что он про­сто исполняет свой "долг". Но он упорно вытеснял из сво­его сознания собственное стремление к разрушению, избе­гая таким образом необходимости глядеть в лицо подлин­ным мотивам своих действий.

Еще более эффективным способом вытеснения являют­ся определенные реактивные образования. Явление это хорошо известно в клинической практике: человек как бы отрицает какие-то черты своего характера, развивая в себе прямо противоположные качества. Примером реактивного образования было вегетарианство Гитлера. Не всякое ве­гетарианство выступает в такой функции. Но у Гитлера это, по-видимому, было именно так, ибо он перестал есть мясо после самоубийства своей племянницы Гели Раубаль, которая была его любовницей. Как показывает все его поведение в тот период, событие это вызвало у него острое чувство вины. Даже если исключить высказывавшиеся в литературе предположения, что он сам убил ее в припадке ревности к одному еврейскому художнику, — для этой версии нет доказательств, — все равно есть основания винить в этой смерти Гитлера. Он держал ее взаперти, был необычайно ревнив и в то же время с увлечением ухаживал за Евой Браун. После смерти Гели он впал в депрессию и устроил своеобразный поминальный культ: ее комната оставалась нетронутой, пока он жил в Мюнхене, и он посещал ее каждое Рождество. Отказ от мясной пищи был, несомненно, искуплением вины и "доказательством" его неспособности к убийству. Возможно, тем же объясня­ется и его нелюбовь к охоте.

Отчетливые проявления таких реактивных образова­ний можно обнаружить в следующих фактах, которые мы почерпнули в книге В. Мазера. Гитлер не участвовал ни в каких столкновениях с политическими противниками, до того, как захватил власть (за исключением, быть может, одного случая). Он никогда не присутствовал при убийст­вах или казнях. (Рём знал, о чем говорит, когда перед смертью просил, чтобы его застрелил личнофюрер.) После того как некоторые товарищи Гитлера погибли при попыт­ке осуществить переворот в Мюнхене (9 ноября 1923 г.), он всерьез помышлял о самоубийстве и у него стала дер­гаться левая рука — симптом, вновь появившиеся после поражения под Сталинградом. Генералам не удалось убе­дить Гитлера совершить поездку на фронт. "Многие воен­ные, и не только военные, были твердо уверены, что он избегал этой поездки, потому что не мог выносить вида мертвых и раненых солдат"294. И дело не в отсутствии му­жества, которое он продемонстрировал еще в первую ми­ровую войну, и не в жалости к немецким солдатам — к ним он испытывал не больше теплых чувств, чем к кому-либо другому295. Я считаю, что эта фобия — страх увидеть мертвые тела — была защитной реакцией: на самом деле он боялся осознать собственную страсть к разрушению. Пока он отдавал и подписывал приказы — он просто го­ворил и писал. То есть "он" не проливал кровь, ибо избе­гал видеть настоящие трупы и всячески оберегал свое со­знание от мысли о собственной деструктивности. Эта за­щитная реакция основывается, в сущности, на том же механизме, что и его мания чистоты, о которой говорит Шпеер296. Такой симптом как в легкой {у Гитлера была легкая форма), так я в тяжелой форме постоянного на­вязчивого мытья обычно имеет одну и ту же функцию: смыть грязь и кровь, которые символически прилипают к рукам (или ко всему телу). При этом обнаружение крови и грязи вытесняется; осознается только потребность в "чистоте". Нежелание видеть трупы похоже на эту навяз­чивость: то и другое суть формы отрицания деструктив­ности.

В конце жизни, предчувствуя наступление своего по­следнего поражения, Гитлер уже более не мог подавлять страсть к разрушению. Это ярко проявилось в его реакции на зрелище мертвых тел руководителей неудавшегося за­говора генералов в июле 1944 г. Человек, который еще недавно не мог выносить вида трупов, теперь распорядил­ся, чтобы ему показали фильм о пытках и казнях генера­лов, где были засняты их тела в тюремной одежде, вися­щие на крюках с мясокомбината. Фотографию этой сцены он поставил на свой письменный стол297. Его угроза в слу­чае поражения разрушить Германию начинала действовать. И совсем не его заслуга, что Германию удалось сохранить.

Другие аспекты личности Гитлера

Невозможно понять личность Гитлера, как и любого друго­го человека, сосредоточившись лишь на одной из его стра­стей, пусть даже она представляется самой главной. Чтобы ответить на вопрос, как этот человек, движимый страс­тью к разрушению, сумел стать самой влиятельной фигурой в Европе, вызывавшей восхищение множества немцев (и изрядного числа жителей других стран), надо попытаться представить структуру его характера в целом, проанали­зировать его способности и таланты и вникнуть в особен­ности социальной ситуации, в которой он жил и действо­вал. В дополнение к некрофилии Гитлер может служить также примером садистского типа личности, хотя черты садиста затмевает в нем всепоглощающая, неприкрытая страсть к разрушению. Поскольку я уже анализировал садо-мазохистский авторитарный тип личности Гитлера, я ограничусь здесь лишь краткими выводами. Все, что писал и говорил Гитлер, выдает его стремление властво­вать над слабыми. Вот, например, как он объясняет преимущества проведения массовых митингов в вечернее время:

По утрам и даже в течение дня человеческая воля гораздо сильнее сопротивляется попыткам подчинить ее другой воле и чужим мнениям. Между тем вечером люди легче поддаются воздействию, которое оказывает на них более сильная воля. В самом деле, каждый митинг — это борьба двух противопо­ложных сил. Ораторский дар, которым обладает более силь­ная, апостольская натура, в это время дня сможет гораздо легче захватить волю других людей, испытывающих естествен­ный спад своих способностей к сопротивлению, чем это уда­лось бы сделать в другое время с людьми, еще сохраняющими полный контроль над энергией своего разума и воли.

Вместе с тем, со свойственной ему махозистской по­корностью, он считал, что действует, подчиняясь высшей силе, будь то провидение или биологические законы. Как-то в одной фразе он выразил и свой садизм, и свою некро­филию: "Все, чего они (массы) хотят, это чтобы победил сильный, а слабый был уничтожен или безжалостно по­давлен". Садист сказал бы просто: "подавлен". Только некрофил мог потребовать "уничтожения". Союз "или" в этой фразе указывает на связку садизма и некрофилии как разных сторон личности Гитлера. Однако у нас есть убедительные свидетельства, что страсть к уничтожению была в нем сильнее, чем страсть к подавлению.

Тремя другими чертами его характера, тесно связанны­ми между собой, были его нарциссизм, уход от реальности и абсолютное отсутствие способности любить, дарить теп­ло и сопереживать.

Нагляднее всего в этой картине проявляется нарцис­сизм298. Все типичные симптомы нарциссической личности были у Гитлера налицо. Он интересовался только собой, своими желаниями, своими мыслями. Он мог до бесконеч­ности рассуждать о своих идеях, своем прошлом, своих планах. Мир был для него реальным лишь в той мере, в какой он являлся объектом его теорий и замыслов. Люди что-нибудь для него значили, только если служили ему или их можно было использовать. Он всегда знал все луч­ше других. Такая уверенность в собственных идеях и по­строениях — типичная примета нарциссизма в его закон­ченном виде.

В своих суждениях Гитлер опирался в основном на эмоции, а не на анализ и знание. Вместо политических, экономических и социальных фактов для него существо­вала идеология. Он верил в идеологию, поскольку она удовлетворяла его эмоционально, а потому верил и в фак­ты, которые в системе этой идеологии считались верны­ми. Это не означает, что он вообще игнорировал факты. В каком-то смысле он был очень наблюдательным и неко­торые факты мог оценивать лучше, чем многие люди, сво­бодные от нарциссизма. Но эта способность, которую мы еще обсудим, не исключала того, что многие его фунда­ментальные представления имели абсолютно нарциссическую основу.

Ханфштенгль описывает ситуацию, в которой весь нар­циссизм Гитлера раскрывается как на ладони. Геббельс велел сделать для себя звукозапись некоторых речей Гит­лера, и каждый раз, когда Гитлер к нему приходил, про­игрывал ему эти речи. Гитлер "падал в огромное мягкое кресло и наслаждался звуками собственного голоса, пре­бывая как бы в состоянии транса. Он был, как тот трагически влюбленный в себя самого греческий юноша, кото­рый нашел свою смерть в воде, с восхищением вглядыва­ясь в собственное отражение на ее гладкой поверхности". Обсуждая "культ Я" Гитлера, Шрамм приводит слова ге­нерала Альфреда Йодля о его "почти мистической уверен­ности в собственной непогрешимости как вождя нации и военачальника". Шпеер показывает, как в строительных планах Гитлера проявлялась его "мания величия". Его дворец в Берлине должен был стать самой большой из когда-либо существовавших резиденций — в сто пятьде­сят раз больше, чем резиденция канцлера, выстроенная во времена Бисмарка.

С нарциссизмом у Гитлера было тесно связано полное отсутствие интереса ко всему, что лично ему не могло быть полезным, а также позиция холодного отдаления. С людьми он всегда был холоден и соблюдал дистанцию. Его абсолютному нарциссизму соответствовало полное от­сутствие любви, нежности или способности сопережива­ния. На протяжении всей жизни рядом с ним не было никого, кого он мог бы назвать своим другом. Кубичек и Шпеер приблизились к нему больше других, но все же и их нельзя считать "друзьями". Кубичек был ровесником Гитлера, но Гитлер никогда не был с ним откровенен. Со Шпеером отношения складывались по-другому. В нем Гит­лер, судя по всему, видел самого себя в роли архитектора.

Через посредство Шпеера он, Гитлер, должен был стать великим зодчим. Он, кажется, был даже по-своему привя­зан к Шпееру. Это — единственная привязанность, которую можно отыскать во всей его биографии, за исключением, быть может, привязанности к Кубичеку. И я допускаю, что одной из причин этого удивительного явления было то, что архитектура была единственной областью, к кото­рой Гитлер испытывал неподдельный интерес, единствен­ная сфера за пределами его собственной личности, где он мог по-настоящему жить. Тем не менее Шпеер тоже не был его другом. Шпеер сам хорошо сказал об этом на Нюрнбергском процессе: "Если бы у Гитлера вообще были друзья, я был бы его другом". Но у Гитлера друзей не было. Он всегда был скрытным одиночкой — и в те време­на, когда рисовал открытки в Вене, и тогда, когда стал фюрером рейха. Шпеер говорит о его "неспособности к че­ловеческим контактам". Но Гитлер и сам сознавал свое полное одиночество. Как вспоминает Шпеер, Гитлер од­нажды сказал ему, что если он (Гитлер) однажды отойдет от дел, его вскоре забудут.

Люди повернутся к тому, кто придет на его место, как только поймут, что власть у него в руках... Все его оставят. Играя с этой мыслью и преисполнившись жалости к себе, он продолжал: "Возможно, иногда меня посетит кто-нибудь из тех, кто шел со мной рука об руку. Но я на это не рассчиты­ваю. Кроме фрейлейн Браун, я никого с собой не возьму. Только фрейлейн Браун и собаку. Я буду одинок. Почему в самом деле кто-нибудь захочет добровольно проводить со мной вре­мя? Меня просто не будут больше замечать. Все они побегут за моим преемником. Быть может, раз в год они соберутся на мой день рождения".

Из этих слов видно, что Гитлер не только отдавал себе отчет, что его никто по-человечески не любит, но и был убежден, что единственное, что притягивает к нему лю­дей, это его власть. Его друзьями были собака и женщи­на, которых он никогда не любил и не уважал, но держал у себя в подчинении.

Гитлер был холоден, сострадание было ему незнакомо. Шпеер, как и Геббельс, неоднократно пытался убедить его посетить из соображений пропаганды города, которые подверглись бомбардировке. "Но Гитлер всякий раз отме­тал эти предложения. Теперь во время поездок от Штеттинского вокзала в резиденцию канцлера или в свою квар­тиру на Принцрегентенштрассе в Мюнхене он велел шо­феру ехать короткой дорогой, хотя прежде предпочитал маршруты длиннее. Поскольку я сопровождал его в не­скольких таких поездках, я заметил, с каким безразли­чием он глядел на новые разрушения, мимо которых про­езжала машина". Единственным живым существом, "вы­зывавшим в нем проблески человеческого чувства", была его собака.

Другие люди, не столь тонкие, как Шпеер, часто в этом отношении обманывались. То, что казалось им теплотой, было в действительности возбуждением, возникавшим, когда Гитлер касался своих излюбленных тем или лелеял планы мести к разрушения. Во всей литературе о Гитлере я ни разу не нашел хотя бы намека на то, что в какой-то ситуации он проникся сочувствием к кому-нибудь, ну если не к врагам, то по крайней мере к солдатам или к гражда­нам Германии. Никогда, принимая во время войны такти­ческие решения, отдавая приказы не отступать (напри­мер, во время сражения под Сталинградом), он не брал в расчет число приносимых в жертву солдат. Они были для него только определенным "количеством стволов".


Каталог: download
download -> Coping with Final Exams Stress ( Справляемся со стрессом перед выпускными экзаменами)
download -> Стресс и способы борьбы с ним (Stress and How to Cope With It)
download -> Потребность
download -> Примерная программа дисциплины психология журналистики
download -> Пояснительная записка требования к студентам
download -> Биография А. Маслоу. Основные положения теории гуманистической психологии А. Маслоу
download -> Иерархическая модель классификации мотивов: абрахам маслоу
download -> Теория абстрактного мышления и перспективы познания
download -> Лекции Происхождение сознания. Психика животных и человека


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   37   38   39   40   41   42   43   44   ...   52


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2019
обратиться к администрации

    Главная страница