Перевод с английского



страница5/52
Дата11.05.2016
Размер8.15 Mb.
ТипРеферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   52

Лоренц вводит такое странное ограничение для разру­шительности и ненависти, обозначив его словами "всем сердцем" или "безграничность". Тогда возникает вопрос: а разве бывает иное желание разрушить целую страну или, может быть, бывает "ограниченная" ненависть? Еще важ­нее то, что условие, при котором он отказывается от разру­шения другой страны, состоит в том, что там живут люди с такими же, как у Лоренца, вкусами и привязанностя­ми... А то, что речь идет просто о живых людях, которые могут погибнуть, — этого недостаточно. Иначе говоря: полное уничтожение противника нежелательно лишь то­гда, когда и поскольку тот принадлежит к одной и той же культуре, что и Конрад Лоренц, и разделяет его интересы. Суть и характер этих заявлений нисколько не меняют­ся от того, что Лоренц требует "гуманистического воспи­тания", т. е. воспитания в духе максимального привития индивиду общечеловеческих ценностей и идеалов. Именно эти принципы преобладали в системе воспитания в немец­ких гимназиях перед первой мировой войной, однако боль­шая часть учителей этих гуманистических гимназий, ве­роятно, была значительно воинственней настроена, чем простые немцы... Однако по-настоящему оказать сопро­тивление войне может лишь очень радикальный гуманизм, такой, для которого главные ценности — это жизнь, че­ловеческое достоинство и саморазвитие индивида.

Обожествление эволюции

Невозможно до конца понять позицию Лоренца, если не знать о его фанатической приверженности дарвинизму. Та­кая позиция не редкость в наши дни и заслуживает серьез­ного изучения как важный социально-психологический фе­номен современной культуры. Глубочайшая потребность человека в том, чтобы избавиться от чувства одиночества и заброшенности, прежде находила удовлетворение в идее Бога, который создал этот мир и заботится о каждом отдельном существе. Когда эволюционная теория разрушила образ Бога как высшего творца, одновременно утратила силу и вера в Бога как всемогущего отца (хотя многие сумели сохранить веру в Бога наряду с признанием теории Дарвина). Однако для тех, у кого вера в Царствие Божие пошатнулась, со­хранилась потребность в какой-либо богоподобной фигу­ре. И некоторые из них провозгласили в качестве нового бога эволюцию, а Дарвина объявили ее пророком. Для Лоренца — и не только для него — идея эволюции стала ядром целой системы ценностных ориентации. Дарвин от­крыл для него окончательную истину в вопросе о проис­хождении человека. Все явления, связанные с экономическими, религиозными, этическими или политическими об­стоятельствами человеческого бытия, отныне объяснялись исключительно с позиций теории происхождения видов.

Квазирелигиозное отношение к дарвинизму проявляет­ся и в выражении "великие конструкторы", которым Ло­ренц обозначает естественный отбор и изменчивость. Он говорит о методах и целях этих "великих конструкторов" точно так же, как христианин говорит о творениях Госпо­да Бога; употребляемое единственное число "великий кон­структор" еще больше усиливает аналогию с Богом. Самое яркое свидетельство идолопоклонства в мышлении Лорен­ца мы обнаруживаем в последнем разделе его книги "Так называемое зло":

Союз личной любви и дружбы, на котором основано наше социальное устройство, возникает на том этапе развития ро­дового строя, когда нужно было ограничить агрессивность и обеспечить мирное сосуществование двух и более индивидов. Новые жизненные условия современного человечества, бесспор­но, заставляют искать новые механизмы, препятствующие агрессивности всех против всех. Именно отсюда выводится естественное, чуть ли не природой заложенное требование братской любви человека ко всем людям. Это требование не ново, разумом мы понимаем его необходимость, сердцем ощу­щаем его красоту, но все же мы не в силах выполнить его, так уж устроен человек. Он может испытывать полноценное чувство любви и дружбы только к отдельным людям, и са­мая сильная и добрая воля ничего тут не может изменить! И все же великий конструктор может это. Я верю, что он это сделает, ибо я верю в мощь человеческого разума, я верю в - силу естественного отбора, и я верю, что разумная селекция совершается разумом. Я верю, что в недалеком будущем наши потомки обретут способность для исполнения этого величай­шего и благороднейшего требования (Курсив мой. — Э. Ф.).

Великий конструктор свершит то, что не сумели сде­лать ни Бог, ни человек. Заповедь братской любви не мо­жет быть реализована, пока ее не пробудит к новой жизни великий конструктор. Абзац заканчивается настоящим признанием: я верю, я верю, я верю...

Социальный и моральный дарвинизм31 в творчестве Ло­ренца имеет тенденцию к вуалированию истинных причин человеческой агрессивности — биологических, психологи­ческих и социальных. В этом состоит фундаментальное рас­хождение между Лоренцом и Фрейдом. Фрейд был послед­ним представителем философии Просвещения. Он искренне верил в разум как единственную силу, способную спасти человека от душевного и духовного краха. Он требовал на­стоящего самопознания человека через раскрытие его не­осознанных влечений. Обратившись к разуму, он пережил утрату Бога — и он при этом болезненно четко сознавал свои недостатки. Но он не стал искать новых богов.

II. БИХЕВИОРИЗМ И ТЕОРИЯ СРЕДЫ

Теория среды у просветителей

Диаметрально противоположную инстинктивизму позицию занимают представители теории среды. Они утверждают, что человеческое поведение формируется исключительно под воздействием социального окружения, т. е. определя­ется не "врожденными", а социальными и культурными факторами. Это касается и агрессивности, которая явля­ется одним из главных препятствий на пути человеческо­го прогресса.

Уже философы-просветители рьяно отстаивали эту идею в самой радикальной ее форме. Они утверждали, что чело­век рождается добрым и разумным. И если в нем развива­ются дурные наклонности, то причиной тому — дурные обстоятельства, дурное воспитание и дурные примеры. Многие считали, что не существует психических различий между полами (l'аme n'a pas de sex32) и что реально суще­ствующие различия между людьми объясняются исключи­тельно социальными обстоятельствами и воспитанием. Следует отметить, что в противоположность бихевиористам эти философы имели в виду вовсе не манипулирова­ние сознанием, не методы социальной инженерии, а соци­альные и политические изменения самого общества. Они верили, что "хорошее общество" обеспечит формирование хорошего человека или, по крайней мере, сделает возмож­ным проявление его лучших природных качеств.

Бихевиоризм

Основателем бихевиоризма является Д. В. Уотсон. Глав­ной предпосылкой этого психологического направления еще в 1914 г. стала идея о том, что "предметом психологии является человеческое поведение". Как и представители логического позитивизма*, бихевиористы выносят за скобки все "субъективные факторы, которые не поддаются непос­редственному наблюдению, такие как: ощущение, воспри­ятие, представление, влечение и даже мышление и эмо­ции, коль скоро они имеют субъективную природу".

На пути своего развития от чуточку наивных формули­ровок Уотсона до филигранных необихевиористских кон­струкций Скиннера бихевиоризм претерпел довольно за­метные изменения. И все же речь идет скорее о совершен­ствовании первоначальной формулировки, чем о возник­новении новых оригиналыных идей.

Необихевиоризм33 Б. Ф. Скиннера

Необихевиоризм опирается на тот же самый принцип, что и концепция Уотсона, а именно: психология не имеет права заниматься чувствами или влечениями или какими-либо другими субъективными состояниями34; он отклоняет лю­бую попытку говорить о "природе" человека, либо конст­руировать модель личности, либо подвергать анализу раз­личные страсти, мотивирующие человеческое поведение. Всякий анализ поведения с точки зрения намерений, целей и задач Скиннер квалифицирует как донаучный, ненаучный и как совершенно бесполезную трату времени. Психология должна заниматься изучением того, какие механизмы сти­мулируют человеческое поведение (reinforcements) и как они могут быть использованы с целью достижения макси­мального результата. "Психология" Скиннера — это на­ука манипулирования поведением; ее цель — обнаруже­ние механизмов "стимулирования", которые помогают обес­печивать необходимое "заказчику" поведение.

Вместо условных рефлексов павловской модели Скиннер говорит о модели "стимул — реакция". Иными слова­ми, это означает, что безусловно-рефлекторное поведение приветствуется и вознаграждается, поскольку оно жела­тельно для экспериментатора. (Скиннер считает, что по­хвала, вознаграждение являются более сильным и дей­ственным стимулом, чем наказание.) В результате такое поведение закрепляется и становится привычным для объекта манипулирования. Например, Джонни не любит шяинат, но он все же ест его, а мать его за это вознаграж­дает (хвалит его, одаривает взглядом, дружеской улыб­кой, куском любимого пирога и т. д.), т. е., по Скиннеру, применяет позитивные "стимулы". Если стимулы работа­ют последовательно и планомерно, то дело доходит до того, что Джонни начинает с удовольствием есть шпинат. Скин­нер и его единомышленники разработали и проверили це­лый набор операциональных приемов в сотнях экспери­ментов. Скиннер доказал, что путем правильного приме­нения позитивных "стимулов" можно в невероятной сте­пени менять поведение как животного, так и человека — и это даже вопреки тому, что некоторые слишком смело называют "врожденными склонностями".

Доказав это экспериментально, Скиннер, без сомнения, заслужил признание и известность. Одновременно он под­твердил мнение тех американских антропологов, которые на первое место в формировании человека выдвигали со­циокультурные факторы. При этом важно добавить, что Скиннер не отбрасывает полностью генетические предпо­сылки. И все же, чтобы точно охарактеризовать его пози­цию, следует подчеркнуть: Скиннер считает, что, невзи­рая на генетические предпосылки, поведение полностью определяется набором "стимулов". Стимул может созда­ваться двумя путями: либо в ходе нормального культур­ного процесса, либо по заранее намеченному плану.

Цели и ценности

Эксперименты Скиннера не занимаются выяснением целей воспитания. Подопытному животному или человеку в экс­перименте создаются такие условия, что они ведут себя вполне определенным образом, А зачем их ставят в такие условия — это зависит от руководителя проекта, который выдвигает цели исследования. Практика-экспериментато­ра в лаборатории в общем и целом мало занимает вопрос, зачем он тренирует, воспитывает, дрессирует подопытное животное (или человека), его скорее интересует сам про­цесс доказательства своего умения и выбора методов, адек­ватных поставленной цели. Когда же мы от лабораторных условий переходим к условиям реальной жизни индивида и общества, то возникают серьезные трудности, связан­ные как раз с вопросами: зачем человека подвергают ма­нипуляции и кто является заказчиком (кто ставит, пре­следует подобные цели)?

Создается впечатление, что Скиннер, говоря о культу­ре, все еще имеет в виду свою лабораторию, в которой психолог действует без учета ценностных суждений и не испытывает трудностей, ибо цель эксперимента для него не имеет значения. Это можно объяснить по меньшей мере тем, что Скиннер просто не в ладах с проблемой целей, смыслов и ценностей. Например, он пишет: "Мы удивля­емся, когда люди ведут себя необычно или оригинально, не потому, что подобное поведение само по себе достойно удивления, а потому, что мы не знаем, каким способом можно простимулировать оригинальное, из ряда вон вы­ходящее поведение". Подобное рассуждение движется в по­рочном кругу: мы удивляемся оригинальности, ибо един­ственное, что мы в состоянии зафиксировать, — так это то, что мы удивляемся.

Однако зачем мы вообще обращаем внимание на то, что не является достойной целью? Скиннер не ставит это­го вопроса, хотя минимальный социологический анализ способен дать на него ответ. Известно, что в различных социальных и профессиональных группах наблюдается различный уровень оригинальности мышления и творче­ства. Так, например, в нашем технологически-бюрократическом

обществе это качество является чрезвычайно важным для ученых, а также руководителей промышленных предприятий. Зато для рабочих высокий творческий по­тенциал является совершенно излишней роскошью и даже создает угрозу для идеального функционирования систе­мы в целом.

Я не думаю, что наш анализ способен дать исчерпыва­ющий ответ на вопросы об оригинальности мышления и творчества. С точки зрения психологии многое свидетель­ствует о том, что творческое начало, а также стремление к оригинальности имеют глубокие корни в природе чело­века, и нейрофизиологи подтверждают гипотезу, что это стремление "вмонтировано" в структуру мозга. Я хотел бы подчеркнуть следующее: Скиннер попадает в сложное положение со своей концепцией потому, что не придает никакого значения поискам и находкам психоаналити­ческой социологии, считая, что если бихевиоризм не зна­ет ответа на какой-либо вопрос, то ответа и вовсе не су­ществует.

Приведу пример, свидетельствующий о расплывчатости скиннеровских представлений о ценностях.

Большинство людей согласится, что решение о путях и способах создания атомной бомбы не содержит ценностных суждений, зато они не согласятся с утверждением, что реше­ние о создании такого оружия в принципе было свободно от ценностных суждений. Главное различие между этими пози­циями, видимо, состоит в том, что ученые-практики, руково­дящие конструированием бомбы, — все на виду, в то время как создатели культуры, в рамках которой возникла бомба, остаются в тени. И мы не можем предсказать успешность или провал культурных открытий с такой же степенью точности, как это имеет место в отношении физических открытий. А потому в этих случаях мы прибегаем к ценностным суждени­ям, к догадкам, предположениям и т. д. Ценностные сужде­ния лишь там выходят на верный след, где этот след остави­ла наука. А когда мы научимся планировать и измерять мел­кие социальные взаимодействия и другие явления культуры с такой же точностью, какой мы располагаем в физической технологии, то вопрос о ценностях отпадет сам собой.

Главный тезис Скиннера сводится к следующему. Не вызывает сомнения тот факт, что целостные суждения отсутствуют как при решении построить атомную бомбу, так и при техническом решении этой проблемы. Разница состоит лишь в том, что мотивы построения бомбы не совсем "ясны". Может быть, профессору Скиннеру они и впрямь неясны, зато многим историкам эти мотивы по­нятны.

На самом деле решение о создании атомной бомбы име­ло под собою более чем одну причину (то же самое отно­сится и к водородной бомбе). Первая — это страх, что Гитлер сделает такую бомбу, кроме того, — желание об­ладать сверхмощным оружием в будущих конфликтах с Советским Союзом; и наконец — внутренняя логика раз­вития общественной системы, которая вынуждена посто­янно наращивать вооружение, чтобы чувствовать уверен­ность перед лицом конкурирующих систем.

Однако кроме этих чисто военных стратегических и по­литических оснований, я полагаю, была еще одна не ме­нее важная причина. Я имею в виду ту максиму, которая превратилась в аксиоматическую норму кибернетического общества: "Нечто должно быть сделано, если только это технически возможно". И когда возникает возможность производства ядерного оружия, оно не может не быть про­изведено, даже если это несет угрозу всеобщего уничтоже­ния. Если появляется возможность полететь на Луну или другие планеты, то это должно произойти даже ценой мно­гочисленных лишений людей, живущих на Земле. Этот принцип означает отрицание всех гуманистических ценно­стей, место которых занимает одна высочайшая ценностная норма "технотронного" общества35.

Скиннер не дает себе труда изучить причины создания бомбы и предлагает нам подождать, пока бихевиоризм рас­кроет эту тайну. В своих воззрениях на социальные процессы он проявляет такую же беспомощность, как и при обсуждении психических процессов: т. е. он совершенно неспособен понять скрытые (невербальные) мотивы тех или иных общественных явлений. А поскольку все то, что люди говорят о своих мотивах и в политической, и в лич­ной жизни, фактически является фикцией, поскольку вербально выраженные мотивы лишь скрывают истину, то понимание социальных и психических процессов оказыва­ется блокировано, если исследователь довольствуется лишь словесным материалом. Но иногда, сам того не замечая, Скиннер потихоньку протаскивает ценностные категории. Например, он пишет: "Я уверен, что никто не хочет раз­вития новой системы отношений типа "хозяин-слуга", никто не хочет искать новых деспотических методов по­давления воли народа власть имущими. Это образцы управления, которые были пригодны лишь в том мире, в котором еще не было науки". Спрашивается, в какую эпо­ху живет профессор Скиннер? Разве сейчас нет стран с эффективной диктаторской системой подавления воли на­рода? И разве похоже, что диктатура возможна лишь в культурах "без науки"? Скиннер все еще верует в устарев­шую идею "прогресса", согласно которой средневековье было "мрачным", ибо тогда еще не было наук, а развитие науки с необходимостью ведет к увеличению человеческой свобо­ды. На самом деле ни один политический лидер и ни одно правительство никогда не признаются в своих намерениях подавить волю народа; у них на устах сегодня совсем дру­гие слова, совершенно иная лексика, которая, казалось бы, имеет диаметрально противоположное значение. Ни один диктатор не называет себя диктатором, и каждая политическая система клянется выражать волю народа. К тому же в странах "свободного мира" в труде, в воспита­нии и в политике место явного авторитета занимают "ано­нимный авторитет" и система манипулирования.

Ценностные суждения Скиннера проявляются и в дру­гих его высказываниях. Например, он утверждает: "Если мы достойны нашего демократического наследия, то, ес­тественно, мы будем готовы оказать противодействие ис­пользованию науки в любых деспотических или просто эгоистических целях. И если мы еще ценим демократиче­ские достижения и цели, то мы не имеем права медлить и должны немедленно использовать науку в деле разработ­ки моделей культуры, при этом нас не должно смущать даже то обстоятельство, что мы в известном смысле мо­жем оказаться в положении контролеров" (Курсив мой. — Э. Ф.). Что же является основанием для подобного ценно­стного понятия внутри необихевиеристской теории? И при чем здесь контролеры?

Ответ находим у самого Скиннера: "Все люди осуще­ствляют контроль и сами находятся под контролем". Это звучит почти как успокоение для человека демократиче­ски настроенного, но вскоре выясняется, что речь идет всего лишь о робкой и почти ничего не значащей форму­лировке:

Когда мы выясняем, каким образом господин контроли­рует раба, а работодатель — рабочего, мы упускаем из виду обратные воздействия и потому судим о проблеме контроля односторонне. Отсюда возникает привычка понимать под сло­вом "контроль" эксплуатацию или, по меньшей мере, состоя­ние одностороннего преимущества; а на самом деле контроль осуществляется обоюдно. Раб контролирует своего господи­на в такой же мере, как а господин своего раба, — в том смысле, что методы наказания, применяемые господином, как бы определяются поведением раба. Это не означает, что поня­тие эксплуатации утрачивает всякий смысл или что мы не имеем права спросить cui bono?36 Но когда мы задаем такой вопрос, то мы абстрагируемся от самого конкретного социаль­ного эпизода и оцениваем перспективы воздействия, которые совершенно очевидно связаны с ценностными суждениями. Подобная ситуация складывается и при анализе любых спо­собов поведения, которые производят инновации в практике культуры.

Я считаю это рассуждение возмутительным; мы долж­ны верить, что отношения между рабом и господином вза­имны, и это несмотря на то, что понятие эксплуатации "не лишено смысла". Для Скиннера эксплуатация не яв­ляется частью самого социального эпизода, этой частью являются лишь методы контроля. Это позиция человека, для которого социальная жизнь ничем не отличается от эпизода в лаборатории, где экспериментатора интересуют только его методы, а вовсе не сам по себе "эпизод", ибо в этом искусственном мирке совершенно не имеет значения, какова крыса — миролюбива она или агрессивна. И, слов­но этого еще было мало, Скиннер окончательно констати­рует, что за понятием эксплуатации "легко просматрива­ются" ценностные суждения. Быть может, Скиннер пола­гает, что эксплуатация или грабеж, пытки, убийства — только слова, а не "факты", коль скоро эти явления свя­заны с ценностными суждениями? Это должно означать следующее: любые психологические и социальные феноме­ны утрачивают характер фактов, доступных научному ис­следованию, как только их можно охарактеризовать с точки зрения их ценностного содержания37.

Идею Скиннера о взаимности отношений раба и рабо­владельца можно объяснить только тем, что он употреб­ляет слово "контроль" в двояком смысле. В том смысле, в котором оно употребляется в реальной жизни, вне всяко­го сомнения рабовладелец контролирует раба, и при этом не может быть речи о "взаимности", если не считать, что при определенных обстоятельствах раб располагает мини­мумом обратного контроля — например, он угрожает бун­том. Но Скиннер не это имеет в виду. Он подразумевает контроль в самом абстрактном смысле лабораторного экс­перимента, который не имеет ничего общего с реальной жизнью. Он вполне серьезно повторяет то, что часто рас­сказывают как анекдот, — это история про крысу, кото­рая рассказывает другой крысе, как хорошо ей удается воспитывать своего экспериментатора: каждый раз, когда она нажимает на определенный рычаг, человек вынужден ее кормить.

Поскольку бихевиоризм не владеет теорией личности, он видит только поведение и не в состоянии увидеть дей­ствующую личность. Для необихевиориста нет никакой разницы между улыбкой друга и улыбкой врага, улыбкой хорошо обученной продавщицы и улыбкой человека, скры­вающего свою враждебность. Однако трудно поверить, что профессору Скиннеру в его личной жизни это также без­различно. Если же в реальной жизни эта разница для него все же имеет значение, то как могла возникнуть теория, полностью игнорирующая эту реальность?

Необихевиоризм не может объяснить, почему многие люди, которых обучили преследовать и мучить других людей, становятся душевнобольными, хотя "положитель­ные стимулы" продолжают свое действие. Почему поло­жительное "стимулирование" не спасает многих и что-то вырывает их из объятий разума, совести или любви и тянет в диаметрально противоположном направлении? И почему многие наиболее приспособленные человеческие индивиды, которые призваны, казалось бы, блистательно подтверждать теорию воспитания, в реальной жизни не­редко глубоко несчастны и страдают от комплексов и не­врозов? Очевидно, существуют в человеке какие-то влече­ния, которые сильнее, чем воспитание; и очень важно с точки зрения науки рассматривать факты неудачи воспи­тания как победу этих влечений. Разумеется, человека можно обучить чуть ли не любым способом, но именно "чуть ли не". Он реагирует на воспитание по-разному и вполне определенным образом ведет себя, если воспитание противоречит основным его потребностям. Его можно вос­питать рабом, но он будет вести себя агрессивно. Или человека можно приучить чувствовать себя частью маши­ны, но он будет реагировать, постоянно испытывая досаду и агрессивность глубоко несчастного человека.

По сути дела, Скиннер является наивным рационалис­том, который игнорирует человеческие страсти. В проти­воположность Фрейду, Скиннера не волнует проблема стра­стей, ибо он считает, что человек всегда ведет себя так, как ему полезно. И на самом деле общий принцип необи­хевиоризма состоит в том, что идея полезности считается самой могущественной детерминантой человеческого пове­дения; человек постоянно апеллирует к идее собственной пользы, но при этом старается вести себя так, чтобы заво­евать расположение и одобрение со стороны своего окру­жения. В конечном счете бихевиоризм берет за основу буржуазную аксиому о примате эгоизма и собственной пользы над всеми другими страстями человека.

Причины популярности Скиннера

Невероятную популярность Скиннера можно объяснить тем, что ему удалось соединить элементы традиционного либерально-оптимистического мышления с духовной и со­циальной реальностью.

Скиннер считает, что человек формируется под влия­нием социума и что в "природе" человека нет ничего, что могло бы решительно помешать становлению мирного и справедливого общественного строя. Таким образом, сис­тема Скиннера оказалась привлекательной для всех тех психологов, которые относятся к либералам и находят в этой системе аргументы для защиты своего политического оптимизма. Он апеллирует ко всем тем, кто верит, что такие вожделенные социальные цели, как мир и равен­ство, являются не просто утопией, а что их можно вопло­тить в жизнь. Сама идея создания более совершенного, научно обоснованного общественного строя волнует всех, кто раньше был в рядах социалистов. Разве не к этому же стремился Маркс? Разве не он назвал свой социализм "на­учным" в противоположность "утопическому" социализму предшественников? И разве метод Скиннера не выглядит особенно привлекательно в тот исторический момент, ко­гда политические лозунги себя исчерпали, а революцион­ные надежды захлебнулись?


Каталог: download
download -> Coping with Final Exams Stress ( Справляемся со стрессом перед выпускными экзаменами)
download -> Стресс и способы борьбы с ним (Stress and How to Cope With It)
download -> Потребность
download -> Примерная программа дисциплины психология журналистики
download -> Пояснительная записка требования к студентам
download -> Биография А. Маслоу. Основные положения теории гуманистической психологии А. Маслоу
download -> Иерархическая модель классификации мотивов: абрахам маслоу
download -> Теория абстрактного мышления и перспективы познания
download -> Лекции Происхождение сознания. Психика животных и человека


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   52


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2019
обратиться к администрации

    Главная страница