Развитие психической деятельности в пренатальном периоде



страница7/11
Дата15.05.2016
Размер1.23 Mb.
#12649
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Часто такое поведение приурочено лишь к периоду раз­множения. Так, например, древесный таракан (Cryptocereus punctulatus), устраивающий гнездовую камеру в гнилой древесине, весьма интенсивно (и обычно успешно) за­щищает место, где находится эта камера, от вторжения других самцов. В случае поражения гнездовую камеру, где находится и самка, занимает победитель.

В высокоразвитых формах территориальное поведение, как показал немецкий этолог А.Хеймер, встречается у стре­коз. Это интересно уже потому, что стрекозы относятся к самым древним насекомым и, появившись в палеозое, ожили до наших дней, не претерпев за эти 50 миллионов лет существенных морфологических изменений. Вместе с тем, как показывает Хеймер, архаичность строения соче­тается у них с высокоразвитым поведением, причем не только в сфере территориальности. Этот, казалось бы, па­радоксальный факт сохранения древнейших признаков строения при наличии весьма прогрессивных форм пове­дения вновь подтверждает общее правило несоответствия морфологических и поведенческих признаков, если иметь в виду морфофункциональные отношения на уровне це­лого организма.

Что же касается территориального поведения стрекоз (речь идет конкретно о равнокрылых стрекозах-красотках Zygoptera), то половозрелые самцы отыскивают места, пригодные для постоянного пребывания, которые и ста­новятся их индивидуальными участками. Эти участки маркируются оптически, а именно путем ежедневных мно­гократных облетов, и энергично обороняются от самцов-сородичей. Внутри индивидуального участка имеются основные и дополнительные места отдыха, а также зона для откладки яиц, границы которой маркируются упо­мянутым образом. В эту зону самец приводит самку по­средством совместно выполняемого с ней «танца» над поверхностью воды. Кроме того, самец «ухаживает» за сам­кой, выполняя на своей территории особый ритуализо-ванный брачный полет, а во время откладки яиц он охраняет и сторожит самку или соответственно несколь­ко самок, ибо один самец нередко спаривается подряд с несколькими самками. Охрана проявляется в том, что са­мец отгоняет других мужских особей, пытающихся спа­риваться с «его» самками, что мешает откладыванию яиц, сторожевая же функция состоит в том, что при попытке самок прервать это занятие самец заставляет их вернуть­ся и возобновить его. Добавим еще, что территориальная борьба самцов выполняется в высокоритуализованных формах (подлинная борьба отсутствует!). В целом все по­ведение самцов (как и самок) отличается большой пластичностью.

Таким образом, у данных видов стрекоз существует вполне развитое территориальное поведение: занимаются индивидуальные участки, в которых выделяются функци­ональные зоны (отдыха, размножения), на этих участках выполняются все жизненные функции (за исключением сна: вечером самцы собираются в особых местах ночевок), хозяин дает знать о своем присутствии, маркирует и ак­тивно защищает участок.

Интересные особенности территориального поведения муравьев были выявлены советским энтомологом А.А.За­харовым. Оказалось, что у муравьев существуют два ос­новных типа использования кормовых участков: совместное использование угодий несколькими семьями и исполь­зование кормового участка населением лишь одного гнез­да. При этом выявилась прямая связь между плотностью муравьев на участке и «агрессивностью»: у видов с низкой плотностью участки не охраняются (кроме пригнездовой зоны), при высокой же плотности на кормовых участках появляются охраняемые территории, а между ними «ней­тральные зоны» (рис. 40). Как показал другой советский исследователь, Г.М.Длусский, муравьи того же вида, принадлежащие к другим семьям, равно как и представи­тели других видов, в пределы этих территорий не допускаются.




Рис. 40. Территориальное поведение муравьев (Acantholepis melanogaster). Территории трех семей с нейтральными зонами между ними. Точки — гнезда; крестики — колонии тлей, посе­щаемые муравьями; замкнутые кривые — кустарник; пунктирные линии — основные направления поиска и транспортировки пищи (по Захарову)


Наибольшую сложность территориальное поведение достигло у рыжих лесных муравьев, у которых наблюдает­ся и наибольшая плотность особей на кормовых участках. Охраняемые территории этих муравьев достигают значи­тельно большей величины, чем у других видов. Централь­ными элементами такой территории являются муравьиные тропы (постоянные кормовые дороги), длина которых не­редко превышает 100 метров, а протяженность всей сети троп — 1 километр. Каждой дорогой пользуется лишь оп­ределенная группа муравьев («колонна»), занимающая в муравейнике определенный сектор., примыкающий к «сво­ей» дороге. Территория всей семьи подразделяется дорогами на отдельные части, составляющие территории отдельных колонн. Между ними имеются такие же нейтральные прост­ранства, как и между территориями семей, хотя и не столь выраженные, как в последнем случае. Границы террито­рии маркированы и препятствуют «рассеиванию» муравьев. Муравьи двигаются по территории не хаотично, а в со­ответствии со структурой территории: в центральной и средней ее частях - по кратчайшему пути от дорог или муравейника, на периферии же — параллельно границам территории. Таким образом, траектория движения каждо­го муравья детерминируется местом нахождения его на территории (исследования И.В.Стебаева). Наибольшую охотничью активность муравьи развивают на периферии территории (далее 10 метров от гнезда). Сбор строительно­го материала производится в пределах двухметровой поло­сы вдоль дорог.

Захаров справедливо отмечает сходство территориаль­ного поведения муравьев с таковым у птиц и хищных мле­копитающих.

Инстинкт и научение в поведении насекомых.

Долгие годы господствовало мнение будто насекомые и другие счленистоногие являются сущест­вами, поведением которых руко­водит жесткий «слепой инстинкт». Это представление укоренилось преимущественно под влиянием работ выда­ющегося французского энтомолога Ж.-А.Фабра, который умел своими блестящими исследованиями убедительно показать, что даже сложнейшие действия насекомых не являются проявлением «разума», а выполняются на врожденной, инстинктивной основе. Одностороннее раз­витие положений Фабра и привело к указанной, невер­ной оценке поведения насекомых, к отрицанию не только разумности их поведения, но и к отрицанию, или хотя бы умалению роли накопления индивидуального опыта, научения в их жизни.

Как мы уже видели, формирование любой формы ви-дотипичного, наследственно «закодированного», т.е. ин­стинктивного, поведения в онтогенезе всегда сопряжено в той или иной степени с какими-либо элементами инди­видуально приобретаемого поведения, научения. О строго фиксированном инстинктивном поведении в «чистом виде» не приходится говорить даже относительно низших жи­вотных.

В полной мере это относится и к насекомым, инстинк­тивное поведение которых также совершенствуется на­учением. В этом состоит основная роль научения в жизни насекомых. Можно, очевидно, считать, что научение стоит у насекомых и других членистоногих «на службе» у инс­тинктивного поведения. Как и у других животных, инстинктивные движения (врожденные двигательные ко­ординации) у них генетически строго фиксированы. Ин­стинктивные же действия, инстинктивное поведение являются и у насекомых в той или иной степени пластич­ными благодаря включению в них благоприобретаемых ком­понентов.

В естественных условиях способность к накоплению индивидуального опыта проявляется у насекомых в нео­динаковой степени в разных функциональных сферах. Чаще всего она связана с ориентацией в пространстве и пищедобывательной деятельностью. Примером могут служить отмеченные выше опыты по обучению пчел за пищевое подкрепление ориентироваться по различным рисункам. Другой пример — муравьи, которые очень легко (всего за 12—15 опытов) научаются проходить даже сложный лабиринт, но, насколько известно, не научаются действиям, лежащим за пределами указанных функциональных сфер. Такая специфическая направленность (и одновременно ограниченность) способности к научению является харак­терной особенностью научения у представителей всего типа членистоногих.

Роль научения в поведении насекомых наглядно выс­тупает и в «танцах» пчел — этих высших представителей членистоногих. Отстаивая взгляд, будто насекомые, в том числе пчелы, являются «стимульно связанными, рефлек­торными животными», американские ученые В.Детьер и Э.Стеллар заявляют, например, что выполнению и ин­терпретации сложного танца пчелы не обучаются. Вместе с тем, как показали советские исследователи Н.Г.Лопати­на, И.А.Никитина, Е.Г.Чеснокова и другие, процессы научения не только уточняют, но и модифицируют ком­муникационные способности пчелы в онтогенезе и рас­ширяют набор сигнальных средств.

Более того, как установили названные исследователи, биологическая значимость сигнальной деятельности ме­доносных пчел определяется стереотипом условных реф­лексов, приобретаемых в онтогенезе по мере освоения пространства и при общении в семье. Оказалось, что ин­терпретация передаваемой в танце информации о рассто­янии и направлении полета к источнику пищи возможна лишь в том случае, если пчела до этого научилась соотно­сить местонахождение корма с характером информации, содержащейся в танце сборщиц. Кроме того, тактильный компонент танца (вибрации брюшка) не имеет врожден­ного сигнального значения. Последнее приобретается в онтогенезе также условно-рефлекторным путем: пчелы, не имевшие в онтогенезе контактов (пищевых) с танцовщи­цей, не в состоянии интерпретировать этот существенней­ший элемент танца. Следовательно, каждая пчела должна в основном научиться «понимать» язык танца. С другой стороны, образование временных связей оказалось важ­ным и для формирования самой способности к выполне­нию танцев.

Таким образом, нет неизменных форм поведения даже там, где прежде всего требуется стереотипность, — в сиг­нальных позах и телодвижениях. Даже такое врожденное коммуникативное поведение, как «танцы» пчел, не толь­ко дополняется и обогащается процессами научения, не только переплетается с ними, но и формируется в комп­лексе с индивидуально приобретаемыми элементами по­ведения.



Рис. 41. Изучение способности медоносной пчелы к зрительному обобщению (опыты Мазохина-Поршнякова). Обозначения: а — общая схема проведения опытов; вверху — тестовые фигуры, вни­зу _ последовательность отдельных этапов формирования реакции на обобщенные признаки треугольника и четырехугольника (+ = пищевое подкрепление); б — опознавание рисунков по локальному признаку. В каждом опыте предлагалась на выбор одна пара из верхнего и нижнего ряда рисунков; подкреплялись только фигуры из верхнего ряда


Конечно, медоносная пчела занимает среди насеко­мых исключительное положение, и далеко не у всех пред­ставителей этого огромного класса психическое развитие достигает такой высоты. Об исключительных психических качествах медоносной пчелы свидетельствуют, в частнос­ти, экспериментальные данные, говорящие о наличии у нее аналогов некоторых психических функций высших позвоночных. Речь идет об установленной Мазохиным-Поршняковым высокоразвитой способности пчелы к зри­тельным обобщениям, например, типа «треугольник» и «четырехугольник» (независимо от конкретной формы, соотношения размеров и взаимной ориентации фигур) (рис. 41, а), «двуцветность» и др. В одной из серий опытов пче­лам предлагалось выбрать из попарно предъявляемых фи­гур те, у которых один локальный признак (зачерченный кружочек) находился на конце цепочки из кружочков не­зависимо от длины и формы этих цепей (рис. 41, б). Со всеми предложенными им задачами, даже в наиболее слож­ных вариантах, пчелы вполне справлялись. При этом отме­чалась большая пластичность, нестандартность поведения, что экспериментатор справедливо связывает с непрерыв­ной изменчивостью условий среды (непостоянство осве­щения, взаимного расположения, формы, окраски и многих других признаков компонентов среды), при кото­рых этим насекомым приходится добывать пищу. Мазохин-Поршняков приходит к выводу, что выбор незнакомого объекта на основе обобщенных зрительных образов (иног­да неправильно обозначаемых им как «понятия») есть сви­детельство нестандартного использования пчелами индивидуального опыта, его применения в новой ситуа­ции, отличной от обстановки первоначальной выработки соответствующего навыка.

Таким образом, здесь справедливо подчеркивается на­личие и значение факта переноса определенного навыка в новую ситуацию и решение сложной задачи на основе индивидуального опыта, зафиксированного в виде обоб­щенного зрительного представления. В этом отношении мы действительно находим уже у пчел психические способности, аналогичные тем, которые относятся к предпосыл­кам интеллектуальных действий высших позвоночных жи­вотных. Однако одних этих предпосылок недостаточно для интеллектуального поведения, мышления животных, осо­бенно если смотреть на эти высшие психические функции животных как на ступень по направлению к зарождению человеческого сознания. Поэтому описанные способности пчел не могут служить и критерием для признания у них мышления и уж во всяком случае не приходится говорить о наличии у пчелы рассудочной деятельности, хотя бы и в элементарной форме, как толкует результаты своих иссле­дований Мазохин-Поршняков. Признавая у высших жи­вотных наличие своеобразных мыслительных способностей, интеллекта, нужно со всей определенностью отдавать себе отчет в том, что рассудок, т.е. разум, сознание как каче­ственно иная категория психического отражения не при­сущи ни одному из животных, а только человеку.

Общая характеристика изшего уровня перцептивной психики.


На низшем уровне перцептивной психики уже представлены все те прогрессивные признаки, которые характеризуют перцептивную пси­хику вообще, но во многих отношениях поведение отно­сящихся сюда животных носит и примитивные черты, сближающие его с поведением нижестоящих животных. Так, основную роль играет ориентация поведения по-пре­жнему по отдельным свойствам предметов, но не по пред­метам как таковым: предметное восприятие явно играет еще подчиненную роль в общем поведении. Равным обра­зом в последнем преобладают ригидные, «жестко запрог­раммированные» элементы поведения над гибкими, благоприобретаемыми и т.д.

С другой стороны, мы констатируем на этом уровне четко выраженный активный поиск положительных раз­дражителей, т.е. положительное таксисное поведение по­лучает мощное развитие. Налицо все виды высших таксисов, включая мнемотаксисы. Последние играют в пространствен­ной ориентации особенно существенную роль, и именно индивидуальном заучивании ориентиров проявляется в аибольшей степени способность к благоприобретаемому изменению видового поведения, к научению.

Вместе с тем важно подчеркнуть, что хотя у рас­сматриваемых здесь животных, в частности насекомых, накопление индивидуального опыта, научение играют су­щественную роль, наблюдается и определенная противо­речивость в процессах научения, сочетания прогрессивных и примитивных черт. Специфическая направленность, при­уроченность этих процессов к определенным функци­ональным сферам, как и само подчиненное положение, которое занимает научение по отношению к инстинктив­ному поведению, несомненно, указывают на переходное положение данного уровня психического развития между элементарной сенсорной и развитой перцептивной пси­хикой.

Но, как мы видели, это никоим образом не означает, что насекомым, как и другим представителям рассматри­ваемой группы животных, недостает пластичности пове­дения. Наоборот, и здесь в полной мере проявляется общая закономерность, что усложнение инстинктивного поведе­ния неизбежно сочетается с усложнением процессов на­учения (и наоборот). Только такое сочетание обеспечивает подлинный прогресс психической деятельности.

Инстинктивное поведение представлено на рассматри­ваемом уровне психического развития уже весьма развиты­ми новыми категориями: групповое поведение, общение, ритуализация. Особую сложность приобретают формы об­щения у видов, живущих огромными семьями, из которых лучше всего изучены пчелы. Язык пчел, этих высших пред­ставителей членистоногих, относится к наиболее сложным формам общения, которые вообще существуют в живот­ном мире. Возможно, что новые исследования познакомят нас с поразительными психическими способностями и других насекомых, но на сегодняшний день пчелы пред­ставляются нам наиболее развитыми в этом отношении. Наиболее сложные формы инстинктивного поведения за­кономерно сочетаются у них с наиболее разнообразными и сложными проявлениями научения, что обеспечивает е только исключительную согласованность действий всех членов пчелиной семьи, но и максимальную пластичность поведения особи. Психические способности пчел (как и некоторых других высших насекомых) в некоторых отно­шениях, очевидно, уже выходят за рамки низшего уровня перцептивной психики.

В ином направлении, чем у членистоногих, шло разви­тие психической активности у головоногих моллюсков. По некоторым признакам они приблизились к ветви, веду­щей к позвоночным, о чем уже свидетельствуют их круп­ные размеры и отмеченные выше особенности строения нервной системы и особенно зрительного рецептора, что непосредственно связано с резким увеличением скорости движения по сравнению с другими моллюсками.

Поведение головоногих еще совершенно недостаточно изучено, но уже известны многие примечательные их спо­собности. Прежде всего они выделяются существенным усложнением инстинктивного поведения. У головоногих уже встречаются территориальное поведение (занятие и защи­та индивидуальных участков), «агрессивность», которая только намечается у высших червей, групповое поведение (стайная жизнь кальмаров и каракатиц), в сфере размно­жения появляются ритуализованные формы поведения, что находит свое воплощение в видоспецифическом «ухажи­вании» самцов за самками. Все это присуще только выс­шим животным, помимо головоногих, членистоногим и позвоночным.

Рядом исследователей обращалось особое внимание на весьма развитое у осьминогов «любопытство», что выра­жается в обследовании ими биологически «бесполезных» предметов, а также на их высокоразвитые манипуляцион-ные и конструктивные способности. Эти способности про­являются в строительстве валов и убежищ из камней, панцирей крабов, раковин устриц и т.п. Этот строитель­ный материал осьминог подбирает, переносит й: укрепля­ет «руками». Иногда такие гнезда представляют собой закрытые со всех сторон строения. По некотбрым, правда еще. не подтвержденным, наблюдениям, осьминоги способны и к орудийным действиям, пользуясь камнями для защиты.

Очень важным представляется и то обстоятельство, что впервые у головоногих появляется способность к установ­лению контактов с человеком, к общению с ним, резуль­татом чего является возможность подлинного приручения этих животных (в отличие от насекомых!).

Таким образом, головоногие, оставив далеко позади других моллюсков, как и вообще всех низших беспозво­ночных, достигли, несомненно, высокого уровня психи­ческого развития, во многом сблизившись с позвоночными животными.

Вместе с тем и у головоногих наблюдается та же противоречивость в способности к научению, что и у на­секомых. Так, например, у осьминога вообще хорошо раз­вита способность к научению на зрительные и тактильные стимулы, но в ряде случаев он оказывается не в состоянии решить, казалось бы, несложные задачи. Особенно это от­носится к преодолению преград: осьминог неспособен находить обходной путь, если приманка (краб) распола­гается за прозрачной преградой (в стеклянном цилиндре или за проволочной сеткой). Тщетно пытаясь овладеть при­манкой в прямом направлении, осьминог не хватает ее сверху, через край. Правда, по Бойтендайку, некоторые осьминоги все же способны решить несложные задачи об­ходного пути. При этом, очевидно, большое значение имеет прежний опыт особи. Другие головоногие уступают ось­миногу по своим психическим способностям.

Конечно, при оценке подобных экспериментов не­обходимо иметь в виду, что здесь ставятся биологически неадекватные, а поэтому и неразрешимые задачи: в есте­ственных условиях осьминог никогда не оказывается в си­туации, когда непосредственно зримая жертва оказывается недосягаемой. К тому же задачи обходного пути относятся к разряду весьма сложных — с ними не справляются не только черепахи, но и куры (в биологически несравненно более адекватных условиях). Тем не менее следует думать, что в психической деятельности головоногих действительно сочетаются прогрессивные черты, сближающие их с позвоночными, с примитивными — наследством низших моллюсков. К примитивным чертам относится и извест­ный «негативизм» научения: головоногие легче научаются избегать неприятных раздражений, чем находить благопри­ятные. И в этом нетрудно усмотреть общность с поведени­ем животных, обладающих элементарной сенсорной психикой.

На низшем уровне перцептивной психики находится, очевидно, хотя бы отчасти и ряд представителей низших позвоночных. Однако в корне различные строение и образ жизни членистоногих и позвоночных являются причиной того, что и их поведение и психика, в сущности, несопо­ставимы. Так, одной из отличительных особенностей на­секомых являются их малые по сравнению с позвоночными размеры. В связи с этим окружающий насекомое мир пред­ставляет собой нечто совершенно особое: это не микро­мир простейших, но и не макромир позвоночных. Человеку трудно себе представить этот мир насекомых с его (с на­шей точки зрения) микроландшафтами, микроклимата­ми и т.д. Хотя насекомые живут рядом и вместе с нами, они живут в совершенно иных условиях температуры, осве­щения и т.п. Уже поэтому психическое отражение действи­тельности не может у насекомых не быть принципиально иным, чем у позвоночных, да и у большинства других бес­позвоночных.

Но поскольку наиболее общие признаки психического отражения, характерные для данного его уровня, прису­щи всем упомянутым животным, можно, очевидно, по поводу рассмотренных нами в качестве примера насеко­мых сказать, что мы имеем здесь дело с типичными про­явлениями низшего уровня перцептивной психики, но в формах, отвечающих тем особым условиям жизни этих животных, которые отмечались выше.
Высший уровень развития перцептивной психики.
В мире животных процесс эволюции привел к трем вершинам: позвоночные, насекомые и головоногие мол­люски. Соответственно высокому уровню строения и жиз­недеятельности этих животных мы наблюдаем у них и наиболее сложные формы поведения и психического от­ражения. Представители всех трех «вершин» способны к предметному восприятию, хотя, очевидно, только у по­звоночных эта способность получила полное развитие. У остальных двух групп перцепция развивалась своеобраз­ными путями и качественно отличается от таковой у позво­ночных. Аналогично обстоит дело и с другими решающими критериями стадии перцептивной психики, не говоря уже о том, что высшего уровня перцептивной психики дос­тигли в процессе эволюции вообще только представители позвоночных, и то явно не все. Только у высших позво­ночных обнаруживаются все наиболее сложные проявления психической деятельности, которые вообще встречаются в мире животных.

Сравнивая беспозвоночных с позвоночными, необхо­димо также учесть, что ни головоногие, ни членистоно­гие не имеют никакого отношения к предкам позвоночных. Путь, ведущий к этим вершинам, отклонился от пути к третьей вершине еще на очень раннем этапе эволюции животного мира. Поэтому высокое развитие морфологи­ческих и поведенческих признаков, отмеченных нами у этих животных, является при сравнении с позвоночными лишь аналогией, обусловленной мощным повышением общего уровня жизнедеятельности, характерным для всех трех групп животных.

С филогенетической точки зрения для нас значитель­но больший интерес могли бы представить иглокожие, которые так же, как и позвоночные, относятся к вторич-норотым в отличие от первичноротых, у которых цент­ральная нервная система располагается на брюшной стороне тела и к которым, в частности, относятся мол­люски и членистоногие. Однако и современные иглокожие (морские ежи, звезды и т.д.) являются не предками позвоночных, а лишь боковой ветвью представленной весь­ма специализированными формами с примитивным по­ведением, характерным для элементарной сенсорной психики.

На этом уровне находятся и низшие хордовые, кото­рые вместе с позвоночными (или «черепными») состав­ляют тип хордовых. К низшим хордовым относятся оболочники и бесчерепные. Оболочники — морские жи­вотные, часть которых ведет неподвижную жизнь (асуи-дия). Бесчерепные представлены всего двумя семействами с тремя родами мелких морских животных, наиболее из­вестное из которых — ланцетник. У бесчерепных и позво­ночных общим признаком является внутренний осевой скелет, имеющий вид сплошного (хорда ланцетника) или членистого (позвоночник) стержня, над которым распо­лагается центральная нервная система, имеющая форму трубки. Позвоночные подразделяются на классы кругло-ротых (миноги и миксины), рыб, земноводных, пресмы­кающихся, птиц, млекопитающих. К высшим позвоночным относятся только последние два класса, в пределах кото­рых, следовательно, и обнаруживаются проявления выс­ших психических способностей животных. Что же касается низших позвоночных, то здесь намечаются промежуточ­ные ступени психического развития, характеризующиеся разными сочетаниями элементов низшего и высшего уров­ней перцептивной психики.

У позвоночных нервная трубка образует в головном от­деле вздутия, превращающиеся в ходе эмбриогенеза в голов­ной мозг. Уже у наиболее примитивных позвоночных, у круглоротых, имеются все пять отделов головного мозга (про­долговатый, задний, средний, промежуточный и передний мозг). Процесс дифференциации и прогрессивного развития мозговых структур досгигает, как известно, своей вершины у млекопитающих, причем не только в переднем мозгу (боль­шие полушария и их кора), но и в стволовой части головно­го мозга, где формируются, в частности, центры высших форм инстинктивного поведения.

Что касается млекопитающих, то они вообще занима­ют особое место в эволюции животного мира, ибо, как указывал Северцов, «млекопитающие очень редко приспо­собляются к быстро наступающим переменам в окружаю­щей среде (например, к новым врагам, к новой добыче и т.д.) обычным путем, то есть путем медленного изменения своих органов и их функций. Гораздо чаще это происходит путем быстрого изменения прежних привычек и навыков и образования новых, приспособленных к новым условиям среды. Здесь впервые выступает на сцену совершенно но­вый и необычайно важный фактор адаптивной эволюции позвоночных животных, а именно их психика»1.

В первой и второй частях этой книги рассматривалось преимущественно поведение высших позвоночных. По этой причине мы ограничимся здесь лишь некоторыми допол­нениями к сказанному.

Локомопия.

Мышечная система позвоночных состоит из симметрично располо­женных вдоль тела сегментов. Правда, посегментное рас­положение мышц выражено у хордовых слабее, чем у членистоногих и червей, а у высших представителей по­звоночных оно сильно нарушено. Различают соматическую мускулатуру, обслуживающую эффекторные органы, и висцеральную — мускулатуру внутренних органов и кожи. Соматическая мускулатура состоит всегда из поперечно­полосатых мышечных волокон.

Конечности позвоночных представлены непарными и парными образованиями. Непарные конечности имеются только у круглоротых и рыб. Это спинной, заднепроходный и хвостовой плавники. Парные конечности, передние и зад­ние, сильно различаются у разных позвоночных соответствен­но своей функции (плавники, крылья, лапы, ласты, ноги, руки), однако сравнительное изучение строения их скелета позволяет отчетливо проследить эволюционные преобразо­вания от общей примитивной начальной формы.



1 Северное А.Н. Главные направления эволюционного процесса. Морфобиологическая теория эволюции. 3-е изд. М., 1967. С. 115.

Основная функция конечностей состоит у всех живот­ных в локомоции, в перемещении животного в простран­стве. Однако у многих членистоногих и позвоночных сюда добавляется еще функция опоры приподнятого над суб­стратом тела. Поэтому в этих случаях говорят об опорно-локомоторной функции конечностей. Не вдаваясь здесь в детальное рассмотрение разнообразных форм этой основ­ной функции конечностей позвоночных, укажем лишь на некоторые существенные моменты.

Видный советский ученый Н.А.Бернштейн писал, что постепенно назревшая в филогенезе потребность в быст­рых и мощных движениях — привела на одной из его сту­пеней к возникновению и параллельному развитию «костно-суставных кинематических цепей скелета» и по­перечнополосатой мускулатуры, снабженной соответствен­ными нервными образованиями. У позвоночных эти скелетно-мышечные системы («неокинетические системы», по Бернштейну) получают существенное прогрессивное развитие по сравнению с членистоногими, причем осо­бенно это относится к рассматриваемым здесь высшим позвоночным, в частности к их локомоторным способно­стям. Бернштейн указывает в этом отношении на глубокие качественные различия между низшими и высшими по­звоночными, обусловленные усложнением возникающих перед организмом двигательных задач, возрастанием раз­нообразия реакций, требующихся от организма, более высокими требованиями в отношении дифференцирован-ности и точности движений. «Достаточно напомнить, -пишет Бернштейн, — насколько, например, аэродинами­ческий полет птицы сложнее почти полностью гидроста­тического плавания рыбы или насколько богаче по контингентам участвующих движений охота хищного мле­копитающего по сравнению с охотой акулы. Молодая от­расль проворных теплокровных млекопитающих победила тугоподвижных юрских завров именно своей более совер­шенной моторикой»2.

2 Бернштейн Н.А. О построении движений. М., 1947. С. 9.

В современных этологических исследованиях локомотор­ная активность изучается в ее видотипичных проявлениях как адаптация к специфическим условиям существования: разновидности и особенности ходьбы, бега, прыганья, лазанья, плавания, полета и т.д. определяются особеннос­тями образа жизни и служат важным приспособлением к окружающей среде. Вместе с тем всем формам локомоции присуща ритмичность, выражающаяся в том, что движения выполняются в четкой последовательности многократно и относительно стереотипным образом (хотя поведение жи­вотного в целом при этом не является стереотипным). Эта ритмичность основана на эндогенной центрально-нервной стимуляции и проприоцепторной обратной связи. Поми­мо проприоцепторной чувствительности внешние импуль­сы лишь регулируют эти ритмы, соотносят их параметры (сила, скорость, длительность движений и т.д.) с конк­ретными условиями тех ситуаций, в которых оказывается животное. В частности, внешние раздражения вызывают начало или конец локомоторных движений, хотя и это может произойти в результате эндогенной стимуляции.

Сказанное достаточно поясняет тот факт, что локо­моторные движения относятся к наиболее «автоматизиро­ванным» и однообразно выполняемым компонентам всей двигательной сферы животных. В этой же связи стоит и относительная малочисленность форм локомоции у каж­дого вида. Определяющей для локомоции является ее фи­зическая, механическая функция. Сами локомоторные движения дают животному только минимальную инфор­мацию об окружающем мире.

При этом необходимо, правда, учесть, что локомотор­ная активность включает в себя и ориентировочные компоненты, имеющие, конечно, и определенное познава­тельное значение. Так, например, прыгающие животные, особенно древесные, должны перед прыжком точно «рас­считать» расстояние. Как показали советские исследователи поведения животных В.М.Смирин и О.Ю.Орлов, это де­лается с помощью особых движений «взятия параллакса» (рис. 42). Оказавшись в новом месте, летяга «прицеливается» к разным предметам, это же она делает перед каждым прыжком, хотя со временем число таких движений уменьшается. В итоге уходящее от опасности животное при­держивается заранее «отработанного» пути без лишних дви­жений и совершает прыжки с поразительной точностью.







Рис. 42. Специфические движения летяги для определения уда­ленности предметов. Летяга «прицеливается» перед прыж­ком: приподнявшись, животное производит боковые движения головой в горизонтальной плос­кости. Подобные ориенти­рующие движения животные производят особенно часто при передвижении в незнакомой местности (по Смирину и Орлову).

Манипулирование.

Эффекторные органы позвоноч­ных всегда выполняют сразу не­сколько функций — помимо основной функции еще большее или меньшее число дополнительных. В этом про­является мультифункциональность этих органов. Что каса­ется конечностей высших позвоночных, то как уже отмечалось, их основой является опорно-локомоторная функция: все же дополнительные их функции сводятся к разнообразным формам манипулирования предметами (пи­щевыми или несъедобными). Особый интерес представля­ют для зоопсихолога формы манипулирования передними конечностями, которые в процессе эволюции привели к орудийной деятельности приматов и тем самым стали важ­нейшей биологической предпосылкой зарождения трудо­вых действий у древнейших людей.

Говоря о манипуляциях, дополнительных функциях пе­редних конечностей у высших позвоночных, необходимо иметь в виду, что сложные и разнообразные дополнитель­ные функции присущи у этих животных и ротовому аппа­рату, причем существует далеко идущее функциональное взаимодействие между этими двумя основными эффек-торными системами. Поэтому целесообразно анализиро­вать дополнительные функции передних конечностей и ротового аппарата в комплексе. Так, например, у взрослых лисиц обнаруживается 45 дополнительных функций пере­дних конечностей и ротового аппарата, у барсука — 50, у енота — около 80, а у низших обезьян (макаков и павиа­нов) — свыше 150 (данные Фабри).

Важно отметить, что по мере специализации млеко­питающих в сфере локомоции часть дополнительных функ­ций передних конечностей передается челюстному аппарату. Так, например, в ряду медведь — енот — барсук — лисица конечности лисицы в наибольшей степени приспособле­ны к продолжительному быстрому бегу. Но при этом до­полнительные (манипуляторные) функции конечностей сводятся к минимуму и соответствующие жизненно необхо­димые движения (например, в сфере питания) выполняют­ся почти исключительно ротовым аппаратом. Как раз наоборот обстоит дело у медведей.

Если иметь в виду познавательное значение манипули­рования, то следует особенно выделить те его формы, при которых животное удерживает предмет перед собой свобод­но на весу обеими или одной конечностью. Такая фиксация предмета дает животному наилучшие возможности для ком­плексного (оптического, ольфакторного, тактильного, ки­нестетического и пр.) обследования, особенно в ходе деструктивного воздействия на него (практического анали­за). По данным, полученным Фабри, это дает при извест­ных условиях обезьянам, а отчасти и другим способным на это млекопитающим наиболее всестороннюю и разно­образную информацию, необходимую для развития выс­ших форм психической активности. Оказалось, что медведи владеют тремя способами фиксации объекта на весу, еноты — шестью, низшие обезьяны и полуобезьяны — тремя десятками таких способов! К тому же только обезьяны обладают достаточно различными двигательными возмож­ностями, чтобы произвести подлинный деструктивный анализ (расчленение) объекта на весу.

О формировании манипуляционной активности уже говорилось раньше (см. ч. II). Напомним лишь, что пер­вым начинает функционировать челюстной аппарат, поз­же появляются движения передних конечностей, которые, однако, вначале еще нуждаются в поддержке более сильной системы челюстного аппарата. Впос­ледствии движения конечностей становятся все более сильными и самостоятельными и одновременно все бо­лее разнообразными, т.е. возрастает их мультифунк-циональность. Ряд функций, в частности хватательные, первоначально выполнявшиеся челюстями, переходит при этом к конечностям. Вершиной этого развития яв­ляются дифференцированные движения, выполняемые только одной конечностью. Как уже отмечалось, прогрес­сивное развитие дополнительных двигательных функций передних конечностей являлось и является важнейшим фактором психического развития.

Комфортное поведение. Сон и покой.

Разновидностью манипулирования можно отчасти считать комфортное поведение, служащее уходу за телом животного, с той лишь особенностью, что объек­том манипулирования является не посторонний предмет, а именно собственное тело. Но, кроме того, сюда отно­сятся и нелокализованные движения, производимые всем телом и лишенные специальной пространственной направ­ленности. В итоге можно выделить следующие категории комфортных движений: очищение тела, потряхивание, по­чесывание (определенного участка тела об субстрат), ка­тание по субстрату, купание (в воде, песке и т.д.).

Комфортное поведение широко распространено и среди членистоногих (достаточно вспомнить, как муха чистит лапками голову, крылья и т.п.), иногда встречаются и спе­циальные морфологические образования или даже органы для очищения тела. Инстинктивная природа комфортных движений обнаруживается в видоспецифичности их вы­полнения, равно как в строгой фиксированности участ­ков тела, очищаемых тем или иным органом и способом. Столь же четко видотипичными являются и позы сна и покоя. Так, например, у зубров, бизонов и их гибридов было описано всего 107 видотипичных поз и телодвиже­ний по 8 сферам поведения (исследования М.А.Дерягиной). Наибольшее число поз (2/3) приходится на сферы сна, покоя и комфорта. При этом любопытно, что у дете­нышей (до 2—3 месяцев) всех трех изученных групп жи­вотных видотипичные различия в этих сферах еще не выражены. Напрашивается вывод, что эти различия фор­мируются постепенно в более позднем возрасте.

Если рассмотреть одну из форм комфортного поведе­ния, облизывание, то, согласно Дерягиной, оказывается, что только бизон облизывает стоя корень хвоста или при­поднятую переднюю ногу, но только зубр облизывает стоя бедра задней ноги и т.д. Если не считать гибридов, то су­ществует несколько способов облизывания, из них прису­щих только зубру — один, только бизону — четыре, общих зубру и бизону — четыре. Здесь опять проявляются четкие различия в инстинктивных движениях у близкородственных видов (зубр и бизон рассматриваются иногда даже как под­виды).

Сенсорные особенности.

В полом соответствии с высокоразвитыми эффекторными систе­мами высших позвоночных находится и высокий уровень их сенсорных способностей. Наибольшее значение имеют органы слуха и равновесия (внутреннее ухо, начиная с земноводных — дополнительно среднее ухо, а у млекопи­тающих также и наружное ухо), обоняния (обонятельные мешки и раковины) и зрения (глазные яблоки). Хорошо развиты также кожная и мышечная (тактильно-кинесте­тическая) и термическая чувствительность, вкус, а в ряде случаев и другие виды чувствительности (электрическая, вибрационная и др.). Соответственно развиты у позвоноч­ных и разные таксисы.

Сопоставление роли зрения и обоняния в жизни выс­ших позвоночных показывает, что у большинства млеко­питающих ведущую роль играет обоняние, которое достигает у них удивительной остроты (только акулы мо­гут в этом отношении сравниваться с ними). Так, крот чувствует добычу сквозь толщу земли, белый медведь -сквозь лед. Бурый медведь чувствует на расстоянии 20 мет­ров мед, зарытый в землю на глубину 50 сантиметров. Хо­рошо известны поразительные обонятельные способности собак и копытных.

Однако, как уже отмечалось, в каждом конкретном случае степень развития обоняния (и соответствующих мор­фологических структур в рецепторе и головном мозге) опре­деляется особенностями биологии вида. Так, например, по Б.С.Матвееву, даже у родственных видов, обитающих в сход­ных условиях, но различающихся по биологии, — у обык­новенной полевки (Mictorus arvalis) и полевой мыши (Apodemus agrarius) - - наблюдаются существенные сен­сорные различия. Полевые мыши поедают разнообразный корм - много семян, а также животный корм, полевки же - - преимущественно зеленый корм, который всегда имеется в избытке. Вследствие этого обоняние развито у полевой мыши сильнее, чем у полевки.

Зрение лучше всего развито у птиц и приматов. Оно играет важную роль в их пищедобывательной, оборони­тельной, воспроизводительной и других формах пове­дения, обеспечивая четкую ориентацию животного в пространстве. Особое значение приобретает зрение при дальней ориентации мигрирующих птиц, а также внут-ритерриториальной ориентации млекопитающих. Хорошо изучена, например, ориентация птиц по топографичес­ким признакам (например, береговой линии), поляризо­ванному освещению небосвода и астрономическим ориентирам - солнцу, звездам. Последний случай пред­ставляет собой наглядный пример ориентации на основе менотаксисов.

У многих млекопитающих ориентация на своей терри­тории (индивидуальном участке или территории стада) осуществляется с помощью фото- и хемомнемотаксисов (по оптическим и ольфакторным меткам). Кроме того, даже у хуже видящих млекопитающих (например, куньих) зре­ние играет немаловажную роль при ориентации по под­вижным объектам, особенно во время ловли добычи. Даже животные с определенно плохим зрением, как, напри­мер, моржи, которые над водой близоруки, пытаются ориентироваться с помощью не только обоняния, но и зрения, особенно опять-таки когда имеют дело с подвиж­ными объектами (приближающимися к ним животными или людьми).

Наиболее мощным зрением, очевидно, во всем мире животных обладают хищные птицы. Достаточно сказать, что сокол способен при благоприятных условиях увидеть сидящего голубя на расстоянии почти полутора километ­ров. Равным образом грифы находят свой корм (трупы животных) на огромном удалении с помощью зрения. Но они не в состоянии обнаружить прикрытые останки жи­вотных. Но это относится лишь к птицам, обитающим в степных просторах Восточного полушария. Грифы же Цент­ральной и Южной Америки (например, черные амери­канские грифы), разыскивающие пищу в густых лесах, не могут пользоваться зрением и находят ее, как это ни ка­жется невероятным, не менее успешно и с не меньшего расстояния с помощью обоняния. Аналогично обстоит дело и у млекопитающих. У копытных, обитающих на открытых пространствах, сильнее развито зрение, чем у их род­ственников, живущих в лесах, даже если животные при­надлежат к одному и тому же роду (например, бизон -преимущественно степное животное и зубр — обитатель лесов).

Все эти примеры наглядно показывают, что образ жиз­ни, биология всецело определяют характер поведения и психики животных (в отличие от человека, который бла­годаря своей общественно-трудовой деятельности достиг далеко идущей независимости от биологических1 факторов и психическая деятельность которого обусловливается со­циальными условиями его жизни). В приведенных примеpax это положение материалистической зоопсихологии относится конкретно к сенсорной сфере животных, в час­тности к вопросу о ведущей рецепции. Как мы видели, в каждом отдельном случае, даже у близкородственных ви­дов, она определяется конкретными условиями жизни животного. Но то же самое относится и к психическому отражению в целом, характер которого также всегда опре­деляется этими условиями.

Зрительные обобщения и представления.

Подлинная рецепция, истинное восприятие предметных компонентов среды как таковых возможны лишь на основе достаточно развитой способности к ана­лизу и обобщению, ибо только это позволяет полноценно узнавать постоянно меняющие свой вид (и другие свойст­ва) предметные компоненты среды.

Исследования, проведенные на разных видах позво­ночных (помимо круглоротых), показали, что все они способны к предметному восприятию, в частности к вос­приятию форм. Уже на этом основании можно заключить, что все позвоночные находятся на стадии перцептивной психики. Однако внутри этой стадии наблюдаются су­щественные различия между низшими и высшими позво­ночными.



Так, рыбы способны в эксперименте отличать гео­метрические фигуры, например квадрат от треугольника, независимо от меняющейся величины этих фигур. Но дос­таточно в контрольном опыте перевернуть треугольник (острием вниз) или квадрат (придать ему положение ром­ба), как рыба перестает узнавать эти фигуры. Следователь­но, восприятие и узнавание формы оказываются здесь ограниченными, недостаточно гибкими. Отсутствует способность к быстрому переносу сформировавшегося зри­тельного представления на основе обобщения. Млекопитаю­щие же вполне способны к такому обобщению и легко узнают треугольник или другую геометрическую фигуру любой величины в любом положении. Существенно пре­восходят рыб также птицы. Правда, и курица, по некоторым данным, не узнает перевернутый треугольник, которы до этого безошибочно отличала от другой геометрической фигуры. Вместе с тем курица способна к значительным обобщениям, опознавая, например, геометрические фи­гуры независимо от их цвета. Более того, будучи обучена выбирать сплошной треугольник, она также реагирует на него, когда он предъявляется ей в виде штриховки или даже лишь намечен тремя точками! Так же как и рыбы, птицы способны распознавать относительную величину фигур и так же ошибаются на основе зрительных иллюзий. Способность к зрительному обобщению у многих по­звоночных экспериментально доказана. Особенно в отно­шении внешних их представителей было показано, что они в состоянии даже в очень сложных ситуациях вычленять существенные детали в воспринимаемых объектах и узна­вать эти объекты в сильно измененном виде. Отсюда на­прашивается вывод о существовании у позвоночных достаточно сложных общих представлений. Представления чрезвычайно важны для выживания. В них закрепляется в общем виде индивидуальный опыт, что позволяет живот­ному легче ориентироваться в существенно меняющейся окружающей среде при временном отсутствии жизненно важных раздражителей. Подобные зрительные обобщения обнаруживаются, в частности, в явлениях «экстраполяции», описанных Л.В.Крушинским, которые проявляются в том, что в ряде случаев животные способны, проследив за дви­жением какого-либо предмета, ориентироваться затем на ожидаемый путь его перемещения. Следовательно, учитывается предстоящее передвижение объекта после его исчезновения. В проведенных им опытах птицы и млекопи­тающие помещались перед туннелем, имевшим посреди­не разрыв, через который можно было наблюдать за движением перемещающейся в туннеле кормушки с при­манкой. В других опытах применялась ширма со щелью. Некоторые из подопытных животных (врановые, хищные) обегали затем туннель или ширму по направлению дви­жения приманки и ожидали ее в месте появления. На та­кое «предвосхищающее» поведение оказались, однако, способными лишь животные, имеющие в естественных условиях дело с прячущейся добычей, которую приходит­ся выслеживать или преследовать, зачастую обгоняя ее, или же сами прячущие корм про запас. Как уже раньше указывалось, мы имеем здесь дело с широко распрост­раненной среди высших позвоночных способностью к на­хождению обходного пути. При этом важно отметить, что в любом случае, когда животное огибает непрозрачную преграду или даже просто отворачивается от целевого объекта, оно на время теряет последний из виду. Более того, каждое представление по самой природе своей тре­бует отсутствия ранее воспринятых объектов.

Убедительные доказательства тому, что обобщенные зрительные образы в форме представлений широко распространены среди позвоночных, дали эксперименты, проведенные методом отсроченных реакций (исследования В.С.Хантера, Р.Йеркса, О.Л.Тинклпоу, Ф.Бойтендайка, В.Фишеля и др.). В Советском Союзе такие эксперименты проводились Н.Ю.Войтонисом, И.С.Беритовым, Г.З.Ро-гинским и др. Обычная схема проведения подобных опы­тов такова: на виду у животного прячется корм, который, однако, позволяется ему отыскать лишь некоторое время спустя. Обычно подопытное животное должно произвести выбор между несколькими местами, где может находить­ся спрятанная приманка. При успешном решении задачи имеет место реакция на отсутствующий стимул, что воз­можно лишь при наличии чувственных представлений.

Опыты по методу отсроченных реакций с успехом ста­вились над различными позвоночными, особенно же час­то над обезьянами. Весьма эффектными были опыты, которые проводил Тинклпоу, когда на глазах у шимпанзе прятались фрукты (бананы), которые затем незаметно для животного подменялись значительно менее привлекатель­ным кормом — салатом или капустой. Найдя спустя поло­женное время зелень, обезьяна медлила брать ее и продолжала, иногда с визгом, поиски. Последние продол­жались до 33 секунд, в то время как в контрольном опыте, когда обезьяне с самого начала показывался салат, который затем не подменялся, поиски продолжались лишь 3 секунды и обезьяна спокойно съедала его. Напрашивается вывод, что обезьяна ищет виденный ею вначале объект, руководствуясь зрительным представлением, которое, по Тинклпоу, отражает также определенные количественные и качественные показатели.

Войтонис на основании своих экспериментов также пришел к выводу, что обезьяны (макаки и шимпанзе) реагируют не на кормушку, содержащую приманку, а на корм как таковой, точнее, на специфический вид корма. То же самое относится и к собакам, но не к рыбам (опыты Бойтендайка и Фишеля).

Наличие у позвоночных (а возможно, и у некоторых высших беспозвоночных) представлений, выражающихся в отсроченных реакциях и способности к нахождению об­ходных путей (включая и явления экстраполяции), прида­ет их поведению исключительную гибкость и намного повышает эффективность их действий на поисковых эта­пах поведенческих актов. Вместе с тем не следует пе­реоценивать эти способности, ибо они не обязательно свидетельствуют о высоком уровне психического развития. Основываясь на развитой памяти, они встречаются у по­звоночных на разных филогенетических ступенях в зави­симости от образа жизни животного: наряду с животными, прячущими в разных местах запасы, эти способности свой­ственны хищникам, охотящимся на труднодосягаемых, прячущихся или лишь эпизодически появляющихся на виду животных.

На эту биологическую обусловленность реакции в от­сутствии стимула, который до этого ее обусловливал, ука­зал еще полвека тому назад советский зоолог и зоопсихолог Д.Н.Кашкаровна примере кошки, которая «стережет мышь и видит, что мышь появляется из норы. Мышь исчезает прежде, чем кошка начнет реагировать. Однако кошка вста­ет и идет к норе. Здесь не может быть вопроса о том, что в момент реакции определяющий стимул отсутствует... Пра­вильный выбор между тремя норами кошка могла бы сде­лать лишь на основании непосредственно предыдущего появления мыши, т.е. на основе представления о последней»3. Что же касается обезьян, то, как видно из упомянутых исследований, мы явно имеем здесь дело с более сложными комплексными процессами.

Способность высших позвоночных к предметному вос­приятию, способности к анализу и обобщению, а тем са­мым к формированию представлений являются важной предпосылкой образования сложных навыков, которые уже рассматривались раньше (см. ч. I) и которые составляют основное содержание накопления индивидуального опы­та не только в сенсорной, но и в эффекторной сфере, точнее сказать, в моторно-сенсорной сфере, действующей как единая система.

Общение.


У высших позвоночных особой сложности достигают и процессы общения. Как и у других животных, средства коммуникации включают у них элементы различ­ной модальности — ольфакторные, тактильные.

Ольфакторная сигнализация, т.е. передача информации другим особям химическим путем, преобладает в терри­ториальном поведении, особенно при маркировке местнос­ти у хищных и копытных. Для этого служат специальные железы, расположенные в различных участках кожи и выделя­ющие специфический пахучий секрет. Последний распрост­раняется по воздуху или наносится на различные предметы (стволы и ветки растений, камни и т.д.). Пахучие метки про­изводятся также с помощью испражнений. Выделениями пахучих желез маркируется и след, что способствует нахож­дению друг друга особями одного вида. Однако во всех этих случаях общение существенно не отличается от того, что мы наблюдаем, скажем, у насекомых.

Видотипичные, инстинктивные компоненты поведения позвоночных, служащие для акустического и оптического общения между животными, как правило, ритуализованы. Оптическое общение осуществляется прежде всего с помо-

3 Кашкаров Д.Н. Современные успехи зоопсихологии. М.; Л., 1928. С. 123—124,
щью выразительных поз и телодвижений, о чем уже говори­лось выше. Видоспецифические отличия выражаются часто в малозаметных человеку, но четко генетически фиксирован­ных деталях, вызывающих совершенно специфические, за­частую ритуализованные реакции у особей того же вида. Особенно часто такие различия наблюдаются у близкородст­венных животных, причем прежде всего в сигнальных систе­мах, связанных с размножением. Здесь они служат одним из факторов биологического разграничения видов.

Конкретные формы оптического общения отличаются у высших позвоночных большим разнообразием и диффе-ренцированностью. Нередко они выражаются в специфи­ческих «диалогах» между двумя или несколькими особями, т.е. во взаимной демонстрации частей тела или поз. Осо­бенно это относится к «ритуалам» запугивания или «им­понирования». «Импонирование» выражает превосходство одной особи по отношению к другой, имеет и оттенок угрозы и вызова, но, в сущности, не носит агрессивного характера (в отличие от подлинного «запугивания», за ко­торым часто следует нападение). Часто самцы «импониру­ют» самкам во время «ухаживания» за ними. Подчиненная особь отвечает на «импонирование» позой «покорности», чем окончательно исключается возможность столкновений между животными.

У млекопитающих оптическое общение часто сочета­ется с ольфакторным (рис. 43), так что выделение систем общения по отдельным модальностям является у этих жи­вотных в большой степени условным.

Это относится и к акустическому общению, в качестве примера которого следует, конечно, прежде всего напом­нить о криках и песнях птиц. Хотя человеческое ухо неспособно улавливать все издаваемые птицами звуки (значительная часть их находится в ультразвуковом спектре ниже 50 кГц), мы поражаемся огромному разнообразию их голосовых реакций. К последним необходимо добавить и неголосовые звуки, как, например, свист крыльев при полете, постукивание дятла по стволу деревьев и т.д. Видоспецифичность таких звуков делает их пригодными для общения.


Рис. 43. Оптико-ольфакторное общение у грызунов (род Peromyscus). Стрелками обозначены места взаимного обнюхивания (по Эйзенбергу)


Для биологически адекватного реагирования на все эти звуковые сигналы существенной является видоспецифи-ческая настройка слуховой системы на определенную часть спектра. Как показал советский исследователь биоакусти­ки птиц В.Д.Ильичев, важнейшую роль играют в этой на­стройке периферические отделы слухового анализатора, выполняющие роль видотипических биологических фильт­ров. С их помощью осуществляется и специальная «под­стройка» слуховой системы на особенно важные для особи звуки. Таким образом, здесь четко выступает характерная для всего инстинктивного поведения взаимообусловлен­ность и единство врожденных функциональных (физиоло­гических и этологических) и морфологических элементов. Зоосемантика звуковых сигналов птиц охватывает практически все сферы их жизнедеятельности. Эти сигналы служат опознаванию особи (в частности, ее видовой принадлежности), оповещению других особей о физиологи­ческом состоянии экспедиента (сюда относится, напри­мер, «попрошайничество») или об изменениях в окружающей среде (появление врага или, наоборот, кор­мового объекта и т.п.). При этом богатые зоопрагматичес-кие средства птицы позволяют экспедиенту передавать перцепиенту весьма детализованную информацию. Так, грач, подлетающий с кормом к гнезду, оповещает об этом насиживающую самку криком, могущим иметь четыре раз­ных оттенка, на которые самка также отвечает разными звуками. Эти оттенки голосовых реакций птиц подчас на­столько тонки, что не воспринимаются человеческим ухом.

Очень большое значение имеют не только четкие меж­видовые различия акустического общения, но и индиви­дуальные, по которым особи узнают друг друга (самец -самку, птенцы - родителей и друг друга, члены стаи -друг друга и т.п.). Интересно, например, что, по данным В.Г.Торпа, в ряде случаев совместно поющие партнеры откликаются только на голос друг друга, но не реагируют на пение других особей. Особенно индивидуально раз­личными являются территориальные крики птиц, опове­щающих о занятости участка.

Большого разнообразия звуки достигают и у таких птиц, как куриные. Это обусловлено жизнью диких кур в труд­нопросматриваемых густых кустарниковых зарослях, где условия для оптического общения особенно неблагопри­ятны. Наиболее громкие и «впечатляющие» звуки куриных птиц — это крики петухов. Их слышимость (для человечес­кого уха) достигает 2 километров. В отличие, например, от звуков, с помощью которых петух подзывает кур к най­денному им корму, кукареканье производится однократ­но, но зато дольше и на более высоких частотах. Это относится и к звуковым сигналам тревоги (например, при обнаружении врага), испуга или угрозы. Чем выше тональ­ность, громкость и длительность этих сигналов, тем силь­нее их эффект. Свое «кукареку» петух кричит на самых «высоких нотах», но всегда одинаковым образом: откло­нения не превышают полтона.

Кукареканье — это своего рода вызов другим петухам, и те отвечают ответными криками, правда, лишь в том случае, если соперники — петухи одного «ранга». Если же в пределах видимости закричит петух, занимающий под­чиненное положение, то господствующий попросту ата­кует его, «не удостаивая» ответным криком. Когда же перекликаются петухи, разделенные большим расстояни­ем и не видящие друг друга, то это типичные территори­альные крики, т.е. акустическая маркировка местности, оповещение о занятости участков стайками кур -- пету­хом и его «гаремом». Большое же биологическое значение крика заключается в том, что он предотвращает или хотя бы уменьшает частоту петушиных боев, а вместе с тем обеспечивает захват, освоение и защиту участков, а в ко­нечном итоге расселение вида, но безвредным путем, ибо дело ограничивается одним запугиванием. Петух-соперник заранее предупреждается о том, что данный участок уже занят и ему придется искать другое пригодное для поселе­ния место. И только в том случае, если все такие места уже заняты, начнутся бои за овладение участками. В этом слу­чае победитель -- животное более сильное не только в физическом, но и в психическом отношении - - станет продолжателем рода, и это, конечно, тоже выгодно для процветания вида, для его прогрессивной эволюции. Ана­логичную роль играет у других птиц пение. У домашних же кур крестьянский двор и прилегающие места остаются для петуха его участком, о занятии которого он непрестанно напоминает криком, хотя это поведение уже потеряло свое биологическое значение, поскольку человек обеспечивает все потребности домашних животных и управляет эволю­цией вида. Надо думать, что чрезвычайная близость распо­ложения участков домашних петухов заставляет их интенсивнее кукарекать, чем это имело бы место в дикой природе, так как в селе популяция кур «сверхплотная».

Мы не останавливаемся на звуковом общении млеко­питающих, так как у них господствуют те же закономер­ности, что и у птиц.

Ригидность и пластичность в поведении высших позвоночных.


Как уже указывалось, вопреки еще распространенному мнению инс­тинктивное поведение не теряет своей значимости в процессе эво­люции, так как оно принципиаль­но не может замещаться научением. Подчеркнем еще раз, что инстинктивное поведение является видовым поведе­нием, научение — индивидуальным, и поэтому ничем не оправдано противопоставление этих двух основных кате­горий психической деятельности в качестве якобы различ­ных генетических ступеней. На самом деле, как мы могли убедиться, прогресс инстинктивного поведения, в част­ности, в ряду позвоночных неразрывно связан с прогрессом индивидуально-изменчивого поведения, поэтому поз­воночные с высокоразвитыми формами научения обладают и не менее развитыми сложными формами инстинктивного поведения.

Вместе с тем темпы эволюционных преобразований и специфическая роль в эволюции у инстинктивного пове­дения и научения различны. Главным образом, как пока­зал Северцов, это относится к высшим позвоночным, особенно млекопитающим, у которых психика приобре­тает значение решающего фактора эволюции благодаря сильному развитию процессов научения, в том числе в высших их проявлениях — интеллектуальных действиях. Но при этом сохраняется в полной мере значение инстинктив­ной основы поведения, равно как медленно совершаю­щихся изменений инстинктивного поведения. Приведенные примеры в достаточной мере показывают большое разно­образие истинных инстинктивных движений у высших позвоночных, вполне видотипичных, генетически фикси­рованных и достигающих в ряде случаев большой сложности. Конечно, и у высших позвоночных инстинктивные ком­поненты служат прежде всего для пространственно-временной ориентации наиболее жизненно важных поведенческих актов. Пространственная ориентация осу­ществляется и здесь на основе таксисов: тропо-, тело- и менотаксисов, т.е. типичных врожденных элементов пове­дения, к которым, однако, прибавляются мнемотаксисы, характеризующиеся индивидуальным запоминанием ори­ентиров. В последнем случае мы уже имеем дело с накоп­лением индивидуального опыта, и поскольку именно мнемотаксисы играют в жизни высших позвоночных особенно большую роль, то, следовательно, врожденные способы ориентации существенно обогащаются здесь ин­дивидуально приобретаемыми способами.

В этой связи следует отметить, что, как и у других жи­вотных, биологическая адекватность реагирования на ком­поненты окружающей среды обеспечивается и у высших позвоночных именно инстинктивными элементами пове­дения. Биологически значимые объекты встречаются в окружающей животное среде в весьма разнообразных и, главное, постоянно меняющихся видах. Мы уже знаем, что их потребление или избегание, т.е. адекватное реагирова­ние на биологические ситуации, возможно лишь в том случае, если животное руководствуется некими постоян­ными признаками этих объектов и ситуации. Именно это и происходит на генетически фиксированной, врожденной основе, когда животное реагирует на ключевые раздражи­тели. К высшим позвоночным это относится точно так же, как к нижестоящим животным. Но у первых реакции на ключевые раздражители в очень большой степени конкре­тизируются индивидуальным опытом, дополнительно ориентируются хорошо развитым предметным восприяти­ем. Тем самым инстинктивные действия приобретают и из­вестное познавательное значение для животного, ибо помогают ему при ознакомлении с окружающей действи­тельностью.

Особенно высокого уровня развития инстинктивное поведение достигает у высших позвоночных в ритуализо-ванном общении животных друг с другом. Именно в сфере общения инстинктивные формы поведения достигают наи­большей стереотипности. Совершенно ясно, что иначе, без жестко фиксированных зоопрагматических средств, не может быть взаимопонимания между животными, т.е. не может быть подлинной передачи информации. Вместе с тем именно полноценное общение является необходимым условием для высшей интеграции в области поведения -интеграции поведения отдельных особей и целых сооб­ществ.

Однако даже в сфере общения наличие и важное зна­чение благоприобретаемых компонентов не вызывает сомнения. Так, у многих птиц птенцы не смогут петь видо-типичным образом, если своевременно не слышали пения своих родителей. Несомненна роль научения и в образова­нии индивидуальных особенностей звукового общения, а также в многочисленных случаях акустического подража­ния у взрослых птиц. В последнем случае оказалось, что заимствованные звуки могут служить для общения наряду с собственными. На этой основе развивается межвидовое общение птиц, т.е. передача информации между особями разных видов. Здесь индивидуально приобретенные комму­никативные компоненты с четким сигнальным значением уже не только модифицируют и обогащают собственно инстинктивные компоненты, но и выступают во вполне самостоятельной роли.

Индивидуально приобретаемые элементы общения представляют особый интерес, так как показывают воз­можность выхода за пределы закрытых коммуникативных систем животных. Особенно это относится к общению животных с человеком, в частности при дрессировке слу­жебных собак и т.п. Вероятно, расширенное общение с животными сыграло в свое время немаловажную роль и при одомашнивании диких видов. Все это, разумеется, оказалось возможным лишь на высшем уровне перцеп­тивной психики, т.е. у высших позвоночных. Если же иметь в виду предысторию антропогенеза, о чем пойдет речь ниже, то нельзя не признать, что способность высших по­звоночных к расширению своих коммуникативных воз­можностей путем научения должна была стать важной предпосылкой зарождения человеческих форм общения.

Сказанное здесь о роли благоприобретаемых компонен­тов в инстинктивном поведении высших позвоночных вполне относится и к другим сферам поведения. Напомним, например, что у зубров и бизонов видотипичные призна­ки поведения появляются лишь на определенном этапе онтогенеза. Хотя здесь, несомненно, имеет место созрева­ние некоторых видотипичных двигательных компонентов вне зависимости от частных внешних условий, все же и в этих процессах участвуют элементы научения. В остальном ограничимся здесь отсылкой к тому, что раньше говори­лось по этому поводу об онтогенезе поведения.

Нет также надобности еще раз говорить о том, что в разных поведенческих актах удельный вес врожденных и благоприобретаемых компонентов различен, что и в на­выках позвоночных содержатся качественно-гетерогенные элементы. Напомним лишь, что, не говоря уже о том, что навыки формируются на основе безусловнорефлекторных процессов, в их состав всегда входят консервативные дви­гательные компоненты, придающие навыкам в некоторых отношениях сходство с инстинктивными действиями. Бо­лее того, именно формирование таких консервативных компонентов составляет во многих случаях конечный итог и биологическую сущность образования навыка. Это относится к двигательным стереотипам, автоматизмам, возникающим как результат закрепления навыка в ходе тренировки. Столь примитивные навыки встречаются не только у низших позвоночных. Наоборот, заученные авто­матизированные действия играют немаловажную роль и в жизни высших млекопитающих, включая обезьян, а так­же человека (например, техника письма, повседневные «бытовые» движения и т.п.). У рыб же такими элементар­ными навыками, очевидно, ограничиваются их способно­сти к научению. С этим связан и тот факт, что у рыб крайне трудно, если вообще возможно переделать положительное значение раздражителя на отрицательное и наоборот. При­чиной тому является, в частности, недостаточное разви­тие ассоциативных функций головного мозга низших позвоночных. Как показал советский физиолог Б.Ф.Сер­геев, только на уровне костистых рыб и земноводных по­является способность к образованию временных связей между всеми анализаторными системами и функциями организма, но еще отсутствуют внутри- и межанализатор­ные ассоциативные временные связи. Анализаторные сис­темы еще разобщены, локализованы в различных отделах мозга.

Только у птиц и млекопитающих замыкательная функ­ция головного мозга получает свое полное развитие, по­этому сложные навыки, в которых решающее значение имеют лабильные, гибкие компоненты, встречаются только у высших позвоночных. Они и определяют далеко идущую изменчивость, пластичность всего поведения животного, чему придавал столь большое адаптационное значение А.Н.Северцов. И действительно, сложные пластичные на­выки в полной мере выполняют функцию быстрого приспособления организма к быстротечным изменениям среды. Пластичность навыков высшего порядка дополняет ригидность навыков низшего порядка и инстинктивных действий.

Эта пластичность проявляется в возможности быстрой перестройки навыка, в частности при превращении поло­жительного или отрицательного раздражителя в противо­положный. Другая важная особенность — возможность переноса навыка в новые условия, другими словами, адек­ватное использование накопленного чувственного и мо­торного опыта цри существенных изменениях условий среды. Обеспечиваются эти возможности сильным раз­витием пластичности в сенсорной сфере, способностью к широким чувственным обобщениям, о чем уже шла речь выше.

Поясним сказанное на нескольких примерах. В первом эксперименте крыса получает приманку в результате ряда последовательных сложных инструментальных действий: она взбирается по лестнице на площадку, поднимает там эту лестницу с помощью перекинутой через блок бечев­ки, затем поднимается по лестнице на следующую пло­щадку и там получает пищевое подкрепление. К этим фазам можно было бы добавить еще несколько -- суть дела от этого не меняется: мы имеем здесь сложную операцию, в которой последовательность отдельных действий живот­ного предопределена и строго фиксирована условиями за­дачи, т.е. теми компонентами среды (преградами), на которые по необходимости направлена активность живот­ного.

В другом примере при относительно простой структуре операции выделяется способность к далеко идущему пе­реносу операции в измененных условиях, что также весь­ма характерно для сложных навыков. В данном случае крыса, научившаяся находить кратчайший путь к «цели» в лаби­ринте, оказалась без какого-либо нового обучения спо­собной к этому и после того, как лабиринт был поставлен вертикально. Поскольку животное при этом руководству­ется и новыми ощущениями (с вестибулярного аппарата), то здесь с очевидностью имеют место и явления переноса в сенсорной сфере.

В третьем эксперименте крыса, освоившая сухопутный лабиринт, тут же с неменьшим успехом проплыла этот лабиринт после того, как он был заполнен водой. Поскольку при плавании производятся иные движения, чем при ходь­бе, мы можем здесь констатировать далеко идущий пере­нос в моторной сфере при сохранении прежней ориентации в пространстве.

Даже в первом примере, а тем более в остальных, не­возможно расценивать поведение подопытного животного как простую цепь механически усвоенных движений, ибо в таком случае совершенно исключалась бы возможность переноса операции и сохранения навыка в измененных условиях. Сложные навыки представляют собой исклю­чительно динамические моторнорецепторные системы, обеспечивающие на основе высокоразвитой ориентировоч­ной деятельности выработку весьма пластичных двига­тельных программ. Процесс ориентировки сливается здесь с двигательной активностью, а нахождение верного реше­ния задачи формируется в ходе этой активности на основе высокоразвитого чувственного обобщения.

Отмеченными качествами сложные навыки выделяют­ся среди других видов научения, и именно благодаря им сложные навыки стали предпосылками и основой разви­тия высших форм психической деятельности животных -интеллектуальных действий.

Проблема интеллекта животных.



Предпосылки и элементы интеллектуального поведения животных.
Интеллектуальное поведение явля­ется вершиной психического раз­вития животных. Однако, говоря об интеллекте, «уме» животных, их мышлении необходимо прежде всего отметить, что чрезвычайно трудно точно указать, по поводу каких животных можно говорить об интеллекту­альном поведении, а по поводу каких — нет. Очевидно, речь может идти лишь о высших позвоночных, но явно не только о приматах, как это до недавнего времени прини­малось. Вместе с тем интеллектуальное поведение живот­ных является не чем-то обособленным, из ряда вон выходящим, а лишь одним из проявлений единой психи­ческой деятельности с ее врожденными и благоприобре-таемыми аспектами. Интеллектуальное поведение не только теснейшим образом связано с разными формами инстинк­тивного поведения и научения, но и само складывается (на врожденной основе) из индивидуально-изменчивых компонентов поведения. Оно является высшим итогом и проявлением индивидуального накопления опыта, особой категорией научения с присущими ей качественными особенностями. Поэтому интеллектуальное поведение дает наибольший приспособительный эффект, на что и обра­тил особое внимание А.Н.Северцов, показав решающее значение высших психических способностей для выжива­ния особей и продолжения рода при резких, быстро про­текающих изменениях в среде обитания.

Предпосылкой и основой развития интеллекта живот­ных — во всяком случае в направлении, ведущем к чело­веческому сознанию — является манипулирование, причем прежде всего с биологически «нейтральными» объектами.

Особенно, как уже было показано, это относится к обезь­янам, для которых манипулирование служит источником наиболее полных сведений о свойствах и структуре пред­метных компонентов среды, ибо в ходе манипулирования происходит наиболее глубокое и всестороннее ознаком­ление с новыми предметами или новыми свойствами уже знакомых животному объектов. В ходе манипулирования, особенно при выполнении сложных манипуляций, про­исходит обобщение опыта деятельности животного, фор­мируются обобщенные знания о предметных компонентах окружающей среды, и именно этот обобщенный двига-тельно-сенсорный опыт составляет главнейшую основу интеллекта обезьян.

О манипулировании человекообразных обезьян «био­логически индифферентными» предметами Павлов гово­рил: «Это же — самая настойчивая любознательность. Так что нелепое утверждение, будто у животных ее нет, нет в зачатке того, что есть у нас и что в конечном счете созда­ло науку, — не отвечает действительности»4. В качестве примера Павлов сослался на наблюдавшееся им у шим­панзе манипулирование предметами, в частности короб­кой, в которой нет «никаких апельсинов, ни яблок». Тем не менее обезьяна «долгое время возится... над решением механических задач, которое не обещает ей никаких вы­год, никакого материального удовлетворения»5.

Эта, по Павлову, «чистейшая, бескорыстная любоз­нательность» и заставляет обезьяну изучать объект мани­пулирования в ходе активного воздействия на него. При этом одновременно и во взаимодействии друг с дру­гом включаются в познавательную деятельность животно­го разные сенсорные и эффекторные системы. Ведь манипулирующая обезьяна почти непрерывно следит за движениями своих рук; под пристальным зрительным кон­тролем производятся самые разнообразные действия как без разрушения целостности объекта: поворачивание в разные стороны, облизывание, поглаживание, придавлива-
4 Павловские среды. Т. II. М.; Л., 1949. С. 166.

5 Там же.
ние, перекатывание и т.п., так и деструктивного порядка: разламывание, разрывание, вычленение отдельных де­талей и т.д. (рис. 24).

Особую познавательную ценность представляют деструктивные действия, так как они позволяют получить сведения о внутренней структуре предметов. При манипу­лировании животное получает информацию одновремен­но по ряду сенсорных каналов, но преобладающее значение имеет у обезьян сочетание кожно-мышечной чувствитель­ности рук со зрительными ощущениями. Кроме того, в обследовании объекта манипулирования участвуют также обоняние, вкус, тактильная чувствительность околоротовых вибрисс, иногда слух и т.д. Эти виды чувствительности сочетаются с кожно-мышечной чувствительностью эффек­торов (ротового аппарата, передних конечностей) кроме обезьян и у других млекопитающих, когда те манипулиру­ют предметами. В итоге животные получают комплексную информацию об объекте как едином целом и обладающем разнокачественньми свойствами. Именно в этом и заклю­чается значение манипулирования как основы интеллек­туального поведения.

Необходимо, однако, подчеркнуть, что первостепен­ное значение имеют для интеллектуального поведения зри­тельные восприятия и особенно зрительные обобщения, о которых уже раньше шла речь. Насколько развита способ­ность к формированию обобщенных зрительных образов даже у крыс - показывает следующий эксперимент, в котором крысы с успехом решали очень трудную задачу: животному надо выбрать из трех предъявленных фигур (вер­тикальные и горизонтальные полосы) одну несходную по сравнению с двумя другими. Местонахождение и рисунок такой фигуры постоянно меняются, следовательно, это будут то вертикальные, то горизонтальные полосы, рас­положенные то слева, то справа, то посередине (в непра­вильной последовательности). Таким образом, подопытное животное могло ориентироваться лишь по одному, край­не обобщенному признаку — несхожести одного рисунка по сравнению с остальными. Мы имеем здесь, таким образом, дело со зрительным обобщением, близким к абстрагированию, свойственному мыслительным про­цессам.

С другим элементом интеллектуального поведения, на этот раз в двигательной сфере, мы встречались при описа­нии опытов с «проблемными ящиками». И здесь мы имеем дело со сложными многофазовыми навыками, поскольку у высших млекопитающих, например енотов, можно срав­нительно легко добиться решения задач, при которых животному приходится в определенной последовательно­сти открывать совокупность разнообразных запирающих приспособлений. Как и при описанном опыте с под­тягиванием крысой лестницы, енот может решить такую задачу лишь при соблюдении строго определенной после­довательности действий Но разница заключается в том, что в отличие от крысы еноту приходится самому нахо­дить эту последовательность, и это поднимает его деятель­ность, безусловно, на более высокий уровень. Правда, по некоторым данным и крысы способны на это.

Необходимо, однако, подчеркнуть, что даже высшие позвоночные решают инструментальные задачи труднее, чем локомоторные. Л.Кардош отметил в этой связи, что в психической деятельности животных преобладает позна­вание пространственных отношений (см. ч. I, гл. 3), пости­гаемых ими с помощью локомоторных действий. У обезьян же, особенно человекообразных, локомоторное познава­ние пространственных отношений теряет свою домини­рующую роль за счет сильного развития манипуляционных действий. Однако только человек может полностью освободиться от направляющего воздействия пространст­венных отношений, если этого требует познание времен­но-причинных связей.

Решение многофазовых инструментальных задач у обе­зьян изучалось рядом исследователей, в частности Н.Н.Ладыгиной-Котс. В своей монографии «Приспособительные моторные навыки макака в условиях эксперимента» она подвела итог многочисленным опытам, в которых исполь­зовались весьма разнообразные сочетания запирающих механизмов. Эти эксперименты показали, что низшая обезьяна (макак-резус) способна научиться отмыкать боль­шие серии запирающих механизмов, хотя лучше справля­ется с одиночными установками. Характерными явились при этом многочисленные и многообразные нащупываю­щие движения рук, «экспериментирование». Ввиду ее боль­шой торопливости наиболее трудными оказались для обезьяны те приспособления, которые не отмыкались лег­кими быстрыми движениями. Легче всего производились такие движения, как вытягивание, отведение, притягива­ние, опускание и др., труднее всего — отодвигание и вра­щение, вывертывание. Вообще в поисках пунктов задержки и пути преодоления препятствий преобладающая роль принадлежала кинестетическим, а не зрительным восприя­тиям. Интересно, что по многим из этих особенностей, как показали более поздние исследования, действия низ­ших обезьян в опытах с запирающими механизмами напо­минают таковые енотов.

Чрезвычайно важной предпосылкой интеллектуально­го поведения является и способность к широкому перено­су навыков в новые ситуации. Эта способность вполне развита у высших позвоночных, хотя и проявляется у раз­ных животных в разной степени. В.П.Протопопов приво­дит следующий пример переноса приобретенного опыта в новую ситуацию у собаки. Первоначально подопытная со­бака научилась открывать нажатием лапы щеколду на дверце «проблемной клетки», в которой находилась приманка. В других опытах та же собака научилась затем подтягивать зубами и лапами кусок мяса за веревку, которая лежала перед ней на полу. После этого была создана третья ситуа­ция, содержавшая элементы первых двух: на клетке, при­менявшейся в первой ситуации, щеколда была поднята на такую высоту, что собака не могла ее достать лапой, но к щеколде привязывалась веревка, потянув за которую мож­но было ее открыть. Когда собака была подведена к клет­ке, она сразу же, без всяких других проб, схватила зубами веревку и, потянув, открыла щеколду. Таким образом, за­дача была немедленно решена в новой ситуации, несмотря на то что прежние элементы располагались в ней со­всем по-иному: веревка висела, а не лежала горизонталь­но на полу, на конце ее было привязано не мясо, а щеколда, которая к тому же находилась на другом месте -наверху. К тому же щеколда отпиралась в первых опытах движением лапы, а затем — с помощью зубов. «...Новый навык, -- пишет по этому поводу Протопопов, -- выра­батывается сразу, "внезапно", но эта внезапность... обус­ловлена вполне определенными следами прошлого опыта, которые под влиянием стимула вступают путем как бы взрывчатого замыкания в новую временную связь, и со­здается новая нервная структура и новая реакция, отлича­ющаяся от прежних двух и в рецепторной и эффекторной части... Подобные навыки... могут по своему внешнему про­явлению имитировать разумное поведение и, если не знать этапов их возникновения, можно прийти к ошибочным антропоморфическим заключениям»6.

К подобным антропоморфическим выводам пришел, например, Н.Р.Ф.Майер, признавший крыс способными «рассуждать». Обоснованием этого заключения послужили результаты его экспериментов по выработке у крыс от­сроченных реакций, в ходе которых эти животные оказа­лись в состоянии связывать элементы прежнего опыта, которые раньше никогда не сочетались в их поведении. Как было показано, это происходило и в опытах Протопопова с собакой.

Итак, способности высших позвоночных к разнообраз­ному манипулированию, к широкому чувственному (зри­тельному) обобщению, к решению сложных задач и переносу сложных навыков в новые ситуации, к полно­ценной ориентации и адекватному реагированию в новой обстановке на основе прежнего опыта являются важней­шими элементами интеллекта животных. И все же сами по себе эти качества еще недостаточны, чтобы служить кри­териями интеллекта, мышления животных. Тем более, как
6 Протопопов В.П. Исследование высшей нервной деятельности в естественном эксперименте. Киев, 1950. С. 21—23.
указывалось, невозможно признать такими критериями, например, высокоразвитые способности к оптическому обобщению у пчел.

Критерий интеллектуального поведения животных.


Отличительная особенность интел­лекта животных заключаются в том, что в дополнение к отражению от­дельных вещей возникает отражение их отношений и связей (ситуаций). Отчасти это имеет, ко­нечно, место и при некоторых сложных навыках, что лиш­ний раз характеризует последние как переходную форму к интеллектуальному поведению животных. Это отражение происходит в процессе деятельности, которая по своей струк­туре, согласно Леонтьеву, является двухфазной.

Мы уже видели, что сложные навыки животных боль­шей частью являются многофазными. Однако эти фазы, будь это вскарабкивание крысы с площадки на площадку с помощью подтягиваемой лестницы или последователь­ное отмыкание затворов «проблемного ящика», по существу своему являются лишь цепью, суммой однозначных рав-нокачественных этапов последовательного решения зада­чи. По мере же развития интеллектуальных форм поведения фазы решения задачи приобретают четкую разнокачествен-ность: прежде слитая в единый процесс деятельность дифференцируется на фазу подготовления и фазу осуществ­ления. Именно фаза подготовления составляет характер­ную черту интеллектуального поведения. Как указывает Леонтьев, интеллект возникает впервые там, где возника­ет процесс подготовки возможности осуществить ту или иную операцию или навык.

В конкретных экспериментальных исследованиях двух-фазность интеллектуальных действий проявляется, напри­мер, в том, что обезьяна достает сперва палку, чтобы затем с помощью этой палки сбить высоко подвешенный плод, как это имело место в широко известных опытах немецко­го психолога В.Кёлера. В других экспериментах обезьяна могла овладеть приманкой лишь в том случае, если сперва оттолкнет ее от себя палкой к такому месту, где ее (после обходного движения) можно достать рукой (рис. 44).




Рис. 44. Схема сложной задачи, для решения которой обезьяна должна привязанной к дереву палкой оттолкнуть плод в ящике через щель к противо­положной (решетчатой) стен­ке, а затем обойти ящик. Прикорм (и) первоначально виден как через решетку, так и через щель в стенке, но не может непосредственно браться рукой (опыт Кёлера).

Производилось и много других экспери­ментов, в которых обезь­яны должны были решить задачу с употреб­лением орудия (чаще всего палки). Так, в опы­тах Г.З.Рогинского шим­панзе, имевшие опыт манипулирования пал­ками, сразу употребляли таковые для доставания приманки. Но низшие обезьяны, кроме одной (павиан чакма), к этому оказались не сразу спо­собны. Все же Рогинский отвергает мнение В.Кёлера о наличии разрыва между психикой чело­векообразных и низших обезьян.

Советский зоопсихолог Л.С.Новоселова сумела свои­ми исследованиями выявить генезис употребления палок при решении сложных задач у шимпанзе. Она показала, что употребление палки формируется как индивидуально-приспособительное действие, но не является врожденной формой поведения. При этом намечается несколько эта­пов — от оперирования всей рукой как рычагом к специ­ализированным действиям кистью, которая уже не только удерживает палку, но и направляет ее движения в соот­ветствии со специфическими свойствами орудия.

Н.Н.Ладыгина-Котс детально изучала у шимпанзе про­цесс подготовки и даже изготовления орудия, необходи­мого для решения технически несложной задачи — выталкивания приманки из узкой трубки. На глазах у шим­панзе в трубку закладывалась приманка таким образом, что ее нельзя было достать просто пальцами. Одновременно с трубкой животному давались различные предметы, пригодные для выталкивания прикорма после некоторой их «доработки» (рис. 45). Подопытная обезьяна вполне (хотя и не всегда немедленно) справлялась со всеми этими за­дачами.


Рис. 45. Экспериментальное изучение орудийной деятельности у шимпанзе (опыты Ладыгиной-Котс). Некоторые предметы, предъявленные обезьяне (ветка, палка, обмотанная веревкой, изогнутая и спиралевидно закрученная проволока, проволочная сетка, кусок плетеной корзины)

В этих опытах также четко выступает двухфазность интеллектуального действия: приготовление орудия — пер­вая, подготовительная фаза, доставание приманки с по­мощью орудия — вторая фаза. Первая фаза вне связи со следующей фазой лишена какого бы то ни было биоло­гического смысла. Вторая фаза — фаза осуществления дея­тельности — в целом направлена на удовлетворение определенной биологической потребности животного (в описанных опытах — пищевой).

По Леонтьеву, первая, подготовительная фаза побуж­дается не самим предметом (например, палкой), на который она направлена, а объективным отношением палки к приманке. Реакция на это отношение и есть подготовка второй фазы, фазы осуществления, которая направлена на объект («цель»), побуждающий всю деятельность жи­вотного. Вторая фаза включает, таким образом, в себя оп­ределенную операцию, закрепляемую в виде навыка.

Большое значение как один из критериев интеллек­туального поведения имеет и то обстоятельство, что при решении задачи животное пользуется не одним стерео­типно выполняемым способом, а пробует разные способы, которые являются результатом ранее накопленного опыта. Следовательно, вместо проб различных движений, как это имеет место при неинтеллектуальных действиях, при ин­теллектуальном поведении имеют место пробы различных операций, что позволяет решить одну и ту же задачу раз­личными способами. Перенос и пробы различных опера­ций при решении сложной задачи находят у обезьян свое выражение, в частности, в том, что они практически ни­когда не пользуются орудиями совершенно одинаковым образом.

Таким образом, при интеллектуальном поведении мы имеем дело с переносом операции, причем этот перенос не требует, чтобы новая задача была непосредственно сход­ной с прежней. Операция, как отмечает Леонтьев, перестает быть неподвижно связанной с деятельностью, отвечаю­щей определенной задаче. И здесь мы можем проследить преемственность от сложных навыков.

Поскольку интеллектуальное поведение животных характеризуется отражением не просто предметных ком­понентов среды, а отношений между ними, здесь осуще­ствляется и перенос операции не только по принципу сходства вещей (например, преград), с которыми была связана данная операция, но и по принципу сходства от­ношений, связей вещей, которым она отвечает.

Формы мышления.


Каталог: data -> 2009
2009 -> Программа дисциплины «Рефлексия личности»
2009 -> Психология индивидуальности
2009 -> Программа дисциплины «Основы психологического консультирования»
2009 -> Поддьяков А. Н. Кросс-культурные исследования интеллекта и творчества: проблемы тестовой диагностики // Культурно-историческая психология: современное состояние и перспективы. Материалы международной конференции
2009 -> Хачатурова М. Р. Проявление склонности личности к конфликтному поведению // «Психология сегодня: теория, образование и практика» / Под ред. А. Л. Журавлева, Е. А. Сергиенко, А. В. Карпова. М
2009 -> Программа научно-исследовательского семинара
2009 -> Психологические механизмы генезиса и коррекции страхов
2009 -> Литература по физиологии высшей нервной деятельности
2009 -> Программа по курсу «Обществознание»
2009 -> Сорвин К. В., Сусоколов А. А. Человек в обществе Система социологических понятий в кратком изложении Для учащихся старших классов и студентов младших курсов


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11




База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2022
обратиться к администрации

    Главная страница