Руднев В. П. Р83 Энциклопедический словарь культуры XX века



страница12/12
Дата15.05.2016
Размер0.64 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12
555
Давайте зададимся вопросом: что в наибольшей степени обеспечивает стабильность любой национальной духовной культуре (слово "духовный" употребляется не в церковном смысле, а в противовес слову "материальный")? Мой ответ таков: наличие устойчивой фольклорной традиции. Я пришел к этому выводу, когда, живя в Латвии, удивлялся: почему здесь так много замечательных поэтов и почему они за пределами Латвии совершенно никому не известны? Ответ на вторую часть вопроса был очевиден: потому что за пределами Латвии очень мало людей знают латышский язык. На первую часть вопроса мне помог ответить В. В. Иванов, который знает латышский язык и, пока не уехал в США, часто приезжал в Ригу и делал там доклады. Доклады всегда были об одном и том же — о латышских дайнах. Дело в том, что дайны (дву- или чаще четверостишия на любую тему — от бытовой до философской) в отличие, например, от наших сказок, будучи очень древними, остались тем не менее для латышей актуальной культурной ценностью. А поскольку в дайнах прекрасно сохранились древние мифологические представления, то именно поэтому латышская поэзия, строящаяся в большей или меньшей мере на их осмыслении, так глубока и прекрасна.
Но какое это все имеет отношение к роману "Чапаев и Пустота"? На протяжении многих десятилетий нашим единственным подлинным народным культурным достоянием был городской фольклор, короче говоря, анекдоты. Это и есть наши "дайны". Анекдоты про Василия Ивановича, Петьку, Анку и Котовского — это именно то, на что опирается Пелевин в большей мере, я думаю, чем на "Дао дэ дзин" и "Алмазную сутру". Именно понимание креативности фольклора и талантливое совмещение этого фольклора с художественным осмыслением актуальных идеологических проблем современной России сделали роман Пелевина столь успешным.
Успешным, я сказал, не гениальным, не великим, а именно успешным. То есть хорошо продающимся и имеющим хорошую прессу. Конечно, есть романы и получше. Например, роман А. М. Пятигорского "Философия одного переулка" гораздо лучше, чем "Чапаев и Пустота", но это литература для избранных, "кино не для всех". Так что же, элитарность — недостаток? В оп­ределенном смысле и в определенной ситуации — да, недостаток.
556
Если принять за аксиому, что антропологической основой более или менее сбалансированного общества с либеральной экономикой и честной политикой является средний класс, который в России только зарождается (в муках), то Пелевин своими нелепыми историями способствует духовному упрочению этого среднего класса. Потому что сознание компьютерщика или мелкого фирмача, которое в состоянии усвоить пусть даже адаптированную порой довольно аляповатыми кружевами духовную пищу, имеет больше шансов на дальнейшее культурное выживание (хотя бы в следующем поколении), чем сознание классического нового русского, у которого доллары растут прямо возле особняка на лужайке. Вот в чем на сегодняшний день прагматический смысл прозы Пелевина.

Ш

ШИЗОФРЕНИЧЕСКИЙ ДИСКУРС


(см. также невроз, шизофрения, психоз, невротический дискурс, структурный психоанализ).
Победа ирреального символического над реальностью в сознании психотика, приводит к созданию того что можно назвать психотическим миром. Психотический мир может находиться с реальным миром в отношении дополнительной дистрибуции, как это происходит при парафрении, таком виде психоза, при котором человек живет то в реальном мире, то в психотическом, либо в сознании психотика перемежаются разные, часто противоположные психотические миры, как при маниакально-депрессивном психозе (циклофрении), когда в маниакальном состоянии больного охватывают величественные мегаломанические идеи, он хочет реформировать мир, влиять на правительство, претендует на звание императора и т. д., а для депрессивного состояния, наоборот, характерен бред вины и раскаяния, который принимает такие же грандиозные формы. Либо, как при параноидной шизофрении, происходит полное погружение пси-
557
хотика в бредовый мир, растворение его в нем, тотальная деперсонализация и дереализация.
Так или иначе, правильнее говорить о разных психотических мирах. Некий обобщенный психотический мир — такая же слишком широкая абстракция, как, например, понятие "художе­ственный мир": художественный мир Венечки Ерофеева строится на фундаментально иных основаниях, чем художественный мир Набокова, а художественный мир Кафки совершенно непохож на художественный мир Введенского, хотя оба они — писатели-психотики. Общим для всех художественных миров является лишь то, что все они используют вербальный язык (если говорить о литературе).
В сущности, "психотическое", безумие, шизофрения, бред и тому подобное уместно и единственно непротиворечиво с точки зрения философии XX в. и конкретно с точки зрения философии текста рассматривать не как феномены сознания, а как феномены языка (см. также аналитическая философия). В каком-то смысле "сойти с ума" это одно и то же, что перейти с одного языка на другой, обратиться к особой языковой игре, или целой семье языковых игр. Наша позиция это позиция в духе лингвистической относительности Уорфа. В двух словах такой взгляд на философские проблемы можно сформулировать как идею "принципиальной координации" языкового и психического аспектов деятельности человеческого сознания. (Основателем та­кого взгляда на проблему психопатологии может считаться Уильям Джеймс, один из первых философов, заговоривший на языке XX в. и утверждавший, что первична не эмоция, порождающая слово или жест, а первичны слово или жест, которые, в свою очередь, вторичны в качестве коммуникативной диалогической реакции на слова или жесты речевого партнера.)
Для того чтобы разобраться в этой проблеме и посмотреть, как устроены различные психотические языки, мы решили провести сам по себе в некотором смысле психотический эксперимент, суть которого заключалась в том, что мы взяли некий художественный текст, заведомо не психопатический и даже по преимуществу не невротический (хотя, по-видимому, таких просто не бывает) и затем постепенно превратили этот текст сначала в эксплицитно невротический, затем в паранойяльный, маниакально-депрессивный и, наконец, шизофренический. Для
558
того чтобы с подобным текстом легко было работать, ясно, что он должен быть небольшим. Для того же, чтобы он, хотя бы на первый взгляд, казался не относящимся к сфере художественной патопсихологии, ясно, что это скорее всего должно быть произведение XIX в. и, в-третьих, желательно, конечно, чтобы это был хрестоматийно известный текст. Мы выбрали следующий:
Л. Н. Толстой Косточка
(Быль)
Купила мать слив и хотела их дать детям после обеда. Они лежали на тарелке. Ваня никогда не ел слив и все нюхал их. И очень они ему нравились. Очень хотелось съесть. Он все ходил мимо слив. Когда никого не было в горнице, он не удержался, схватил одну сливу и съел. Перед обедом мать сочла сливы и видит, одной нет. Она сказала отцу.
За обедом отец и говорит: "А что, дети, не съел ли кто-нибудь одну сливу?" Все сказали: "Нет". Ваня покраснел, как рак, и тоже сказал: "Нет, я не ел".
Тогда отец сказал: "Что съел кто-нибудь из вас, это нехорошо; но не в том беда. Беда в том, что в сливах есть косточки, и кто не умеет их есть и проглотит косточку, тот через день умрет. Я этого боюсь".
Ваня побледнел и сказал: "Нет, я косточку бросил за окошко".
И все засмеялись, а Ваня заплакал.
Мы не могли не начать с того, чтобы не посмотреть морфологию этого текста, оставив его нетронутым хотя бы внешне. Картина, представившаяся нашему взору, была достаточно красочной и оставляла всякие иллюзии по поводу того, что может быть "здоровый" художественный текст. "Косточка" прежде всего представляет собой полную развертку эдиповой ситуации. Авторитарная (фаллическая — термин Лакана — шизофреногенная — термин Кемпинского) мать, слабый, пытающийся при помощи лжи навести порядок отец, угрожающий кастрацией-смертью, мальчик Ваня, судя по всему 3-5-летний, и его желание съесть сливу как желание инцеста с матерью. Сливы, "этот смутный объект желания", — часть матери — ее грудь — ее половые органы, к которым Ваня принюхивается (корпофа-
559
гия). Сливы — это по этимологии нечто сияющее. Бедный Ваня. Ананкастическая мать "сочла сливы" и "сказала отцу". И хотя реально Ваня не ел косточку, но страх символической смерти-кастрации гораздо сильнее реального поступка. Заметим, что для отца важна именно не слива, а косточка. Плохо есть тайком сливы (плохо желать матери), но проглотить косточку — это уже страшно, потому карается смертью. Именно поглощение косточки воспринимается как инцест. Проглатывание в мифологической традиции играет огромную роль. От проглатывания чего-либо родились многие мифологические герои: так, Кухулин рождается оттого, что его мать выпила воду с насекомым. Конечно, чрезвычайно важно, что рассказ называется не "Слива", а "Косточка", потому что косточка — это то, что содержит в себе семя. Проглотив косточку, Ваня совершил бы символический обряд совокупления с матерью, более того, оплодотворения матери. (Характерно, что Ваня сначала покраснел — стыд за инцест, а потом побледнел — страх кастрации.)
Мифология косточки — кости — зерна — зернышка — семечка дает обширный интертекстуальный контекст, связывающий поведение Вани с известным комплексом, связанным с работой Фрейда "По ту сторону принципа удовольствия", с комплексом эроса-танатоса, которому почему-то в свое время не дали имени собственного. Назовем его "комплексом Персефоны".
В гомеровском гимне "К Деметре" рассказывается о том, как Персефона вместе с подругами играла на лугу, собирала цветы. Из расселины земли появился Аид и умчал Персефону на золо­той колеснице в царство мертвых <...>. Горевавшая Деметра (мать Персефоны. — В. Р.) наслала на землю засуху и неурожай, и Зевс был вынужден послать Гермеса с приказанием Аиду вы­вести Персефону на свет. Аид отправил Персефону к матери, но дал вкусить ей насильно зернышко граната, чтобы она не забыла царство смерти и снова вернулась к нему. Деметра, узнав о коварстве Аида, поняла, что отныне ее дочь треть года будет находиться среди мертвых, а две трети с матерью, радость которой вернет земле изобилие.
В тексте Толстого "Косточка" содержится и идея первородного греха — слива как плод с древа познания добра и зла, но также и мизансцена Тайной вечери. "Один из вас съел сливу" —
560
"Один из вас предаст меня". — "Нет, я выбросил косточку за окошко". — "Не я ли Господи?"
Что такое косточка? Косточка — это семя плода. То есть то, что кто-то из вас, дети, возжелал тела матери своей, это нехорошо, но это не беда, беда в том, что в сливах есть косточки, то есть отец боится символического инцеста и карает за него даже не кастрацией, а просто смертью. Причем здесь не годится "истинно, истинно говорю" и т. д. За поедание плодов с древа познания добра и зла (то есть того, что можно, и того, что нельзя, и в этом весь поздний Толстой) вердикт один — изгнание из Рая, то есть смертность. Видно, и Толстому в детстве что-то такое померещилось, а потом в 1870-е годы настолько отозвалось, что он готов был отказаться от секса вообще (мало ли что!?)
В русской литературе косточка как элемент "комплекса Персефоны", амбивалентно объединяющего любовь и смерть, присутствует, например, в рассказе Пушкина "Выстрел": "...видя предметом внимания всех дам, и особенно самой хозяйки... он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня".
Вишневая косточка играет такую же роль в одноименном рассказе Юрия Олеши. Там герой зарывает в землю вишневую косточку — символ неразделенной любви, — чтобы на этом месте выросло вишневое дерево любви разделенной. В рассказе же Олеши "Любовь" таким символом выступает абрикосовая косточка (сам абрикос напоминает герою ягодицы). В "Трех толстя­ках" Суок рассказывает наследнику Тутти (Суок замещает куклу, в которую он влюблен, и оказывается его сестрой — мотив инцеста) о том, как она насвистывала вальс на двенадцати абри­косовых косточках.
Этот приблизительный и намеренно эскизный "психоанализ" мы провели лишь для того, чтобы показать, как много можно "вытащить" из на первый взгляд невинного текста — поскольку мы намерены "вытащить" из него гораздо больше.
Данная процедура, которую мы намереваемся неоднократно проделать с "былью" Толстого, на первый взгляд напоминает пародию, однако фундаментально она противоположна пародии, так как последняя заостряет в тексте то безусловное, что в нем есть, наша же методика препарирования показывает то, чего в тексте безусловно нет, но могло бы быть при определенных условиях.
561
Для того чтобы превратить рассказ Толстого в невротический дискурс (а он и так, как мы убедились, имплицитно представляет собой невротический дискурс), нужно переписать его (в плане выражения) при помощи стиля "поток сознания" и (в плане содержания) придать ему характерную невротическую тоску по утраченному желанию. Можно пойти по двум путям: либо сконструировать этот текст на манер Джойса или Пруста в духе "психотического дискурса" или сконструировать его при помощи абстрактных правил. Наиболее простой обработке данный текст поддается в духе Пруста, если в качестве субъекта повествования усилить роль повествователя и эксплицировать его латентные воспоминания, пользуясь выражением Фрейда, экспли­цировать "невротическую семейную драму".
Вспомним фрагмент из Пруста, который мы приводили в "Невротическом дискурсе":
"... без какого-либо разрыва непрерывности — я сразу же вслед тому прошлому прилип к минуте, когда моя бабушка наклонилась надо мной. То "я", которым я был тогда и которое давно исчезло, снова было рядом со мной, настолько, что я будто слышал непосредственно прозвучавшие слова...
Я снова полностью был тем существом, которое стремилось укрыться в объятиях своей бабушки, стереть поцелуями следы ее горестей, существом, вообразить себе которое, когда я был тем или иным из тех, что во мне сменились, мне было бы так же трудно, как трудны были усилия, впрочем бесплодные, вновь ощутить желания и радости одного из тех "я", которым, по крайней мере на какое-то время, я был".
"Косточка-2" (Л. Н. Толстой — М. Пруст)
Когда я вспоминаю запах тех слив, которые купила тогда мать и хотели их дать детям после обеда и которые лежали па тарелке, а я никогда не ел слив и поэтому все нюхал их, и их запах до того мне правился, что хотелось немедленно съесть одну сливу, вкусить хотя бы одну частичку матери, и я все ходил и ходил мимо слив, и наконец, когда никого не было в горнице, я не выдержал, схватил одну сливу и впился в нее..
Но мать, как она обычно поступала в подобных случаях, перед обедом сочла сливы и увидала, что одной не хватает, и, коне-
562
чно, сказала отцу об этом, и отец, несмотря па всю свою мягкость, уступая ей, за обедом стал выяснять, не съел ли кто-нибудь из нас одну сливу, и все, разумеется, сказали, что, нет, и я тоже сказал, что я не ел, хотя краска стыда залила меня с ног до головы. И тогда отец сказал, что если съел кто-то из пас, съел эту поистине несчастную сливу, то это, разумеется, нехорошо, по беда вовсе не в этом, беда в том, что в сливах есть косточки, и, кто не умеет их есть и проглотит косточку, тот через день умрет, и что он очень этого боится. Ужас от этого невинного обмана отца (после этого, не раз желая умереть, сколько сливовых косточек я проглотил!) настолько парализовал мое сознание, что я побледнел и как бы помимо своей воли выговорил роковые слова о том, что я не проглатывал косточки, а выбросил ее за окошко (в тот — первый! — раз это было правдой).
Смех матери, отца и братьев оглушил меня. Я горько зарыдал и выбежал вон из горницы.
Шизофрения — главное психическое заболевание XX в., поистине королева безумия. Это заболевание настолько сложное и разнообразное, что однозначно определить его невозможно. Уникальность и особое положение шизофрении показывает хотя бы то, что если паранойя каким-то образом связана с неврозом навязчивости, а маниакально-депрессивный психоз — с де­прессивным неврозом, то никакого аналога шизофрении в сфере малой психиатрии подыскать невозможно.
По-видимому, шизофрению, паранойю и маниакально-депрессивный психоз можно разграничить следующим образом. При паранойе бред центрируется вокруг "Я", при шизофрении "Я" расщепляется или становится равным всему универсуму, генерализуется. Шизофренический бред — это бред о мире, в то время как паранойяльный бред всегда индивидуален. При маниакально-депрессивном психозе нет той генерализованности, харизматичности, онтологичности и апокалиптичности, которые так характерны для шизофрении. То есть при паранойе "Я" — центр бреда, при шизофрении "Я" — расщепляется на пассивно-активные трансформации (то есть "я бью" становится неотличимым от "меня бьют" и от "мной бьют"), "Я" смешивается с миром. При маниакально-депрессивном психозе "Я" как субъект активно (это роднит МДП с паранойей); но как агент "Я" пассивно (это роднит МДП с шизофренией, хо-
563
тя никаких трансформаций здесь, конечно, не происходит).
Важнейшим признаком шизофрении, как пишет Блейлер, является расстройство ассоциаций. "Нормальные сочетания идей теряют свою прочность, их место занимают всякие другие. Сле­дующие друг за другом звенья могут, таким образом, не иметь отношения одно к другому. Ясно, что данная особенность является одной из наиболее четких при определении и вычленении Ш.д.
Ср. пример шизофренической речи из книги А. Кемпинского:
"Больная, находившаяся в состоянии спутанности, на вопрос: "Где пани сегодня была?" — отвечала: "Имела, а не была... Спрашивали меня, чтобы пошла и сегодня к оптыде оптре птрыфифи, а мне тоже там. Разве доктор... Но нет, нам... Как же с ним... Это было неинтересно с теми. Какое-то молочко, молочко и яблоки, кажется, что-то, какое-то, яблоки, яблоки, вместе соединенные, ну а больше всего боюсь то..." —
с фрагментом из сорокинской "Нормы":
"Бурцов открыл журнал:
— Длронго наоенр крире качественно опное. И гногрпно номера онаренр при от оанренр каждого на своем месте. В орн-рпнре лшон щоароенр долг, говоря раоренр ранр. Вот оптернр рмиапин наре. Мне кажется оенрнранп оанрен делать...
Он опустился на стул.
Александр Павлович поднял голову:
— Онранпкнр вопросы опренпанр Бурцов?"
Следующая особенность шизофрении по Блейлеру — неустойчивость аффектов. Например, то, что у здорового человека вызывает радость, у шизофреника вызывает гнев, и наоборот (паратимия). Аффекты теряют единство. "Одна больная убила своего ребенка, которого она любила, так как это был ее ребенок, и ненавидела, так как он происходил от нелюбимого мужа; после этого она неделями находилась в таком состоянии, что глазами она в отчаянии плакала, а ртом смеялась".
Важнейшей особенностью шизофрении является аутизм. "Шизофреники теряют контакт с действительностью <...>. Больная думает, что врач хочет на ней жениться. Ежедневно он ее в этом разубеждает, но это безуспешно. Другая поет на концерте в больнице, но слишком долго. Публика шумит; больную
564
это мало трогает; когда она кончает, она идет на свое место вполне удовлетворенная".
Не менее важна шизофреническая амбивалентность, неподчинение мышления шизофреника законам бинарной логики. Больной может в одно и то же время думать: "Я такой же человек, как и вы" и "Я не такой человек, как вы".
Шизофреники испытывают широкий спектр разного рода галлюцинаций — слуховые, зрительные, осязательные, обонятельные и вкусовые.
Остановимся также на речевых признаках шизофрении, которые помогут нам "синтезировать" Ш. д. Это перескакивание с темы на тему: "Слова не связываются в предложении; иногда больной громким голосом пропевает их, повторяя один и тот же фрагмент мелодии". Хаотичность, бесцельность речи — производные от нарушения нормального действия ассоциаций. "Сло­весный салат" — феномен, при котором "речь состоит из отдельных, не связанных в предложение слов, представляющих, главным образом, неологизмы и персеверирующие высказывания или окрики или даже отдельные слоги". Персеверация — автоматическое бессмысленное повторение какого-либо движения или слова — вообще крайне характерна для шизофрении. Это связано с так называемым синдромом Кандинского-Клерамбо, или "синдромом психологического автоматизма", одного из наиболее фундаментальных феноменов при образовании шизофренического бреда. Для наших целей в синдроме Кандинского-Клерамбо важно отметить следующую его важнейшую черту — вынужденность, отчужденность мышления от сознания субъекта, как будто его сознанием кто-то управляет. (А. Кемпинский справедливо связывает психический автоматизм шизофреников с автоматическим письмом сюрреалистов: сюрреалистический дискурс — ярко выраженный психотический дискурс.)
Наконец укажем важнейшие тематические особенности шизофренического бреда: представление об увеличении и уменьшении собственного тела, превращение в других людей, в чудовищ и неодушевленные предметы; транзитивизм, например представление, в соответствии с которым в тело или сознание субъекта кто-то входит; представление о лучах или волнах, пронизывающих мозг (так, говорящие лучи, которые передают субъекту бо-
565
жественную истину, — один из ключевых образов знаменитых психотических мемуаров Шребера, исследованных Фрейдом и Лаканом). Чрезвычайно характерна при шизофрении гипертро­фия сферы "они" и редукция сферы "я — ты — мы", что позволяет говорить о десубъективизации и генерализации шизофренического мира. В этическом плане важно отметить альтруизм шизофреника, его стремление к правде.
В онтологическом плане шизофреник смешивает прошлое и настоящее, здесь и там, в качестве завершения течения болезни его может настигнуть полнейшие хаос и пустота.
"Косточка-3" (шизофренический дискурс)
Мать купила слив, слив для бачка, сливокупание, отец, я слышал много раз, что если не умрет, то останется одно, Ваня никогда сливопусканья этого, они хотели Ваню опустить, им смертию . кость угрожала, я слышу слив прибоя заунывный, очень хотелось съесть, съесть, очень хотелось, съесть, съесть, лежали па тарелке, съесть, тех слив, мамулечка, не перечтешь тайком, деткам, мама, дай деткам, да святится имя Отца, on много раз, много раз хотел, съесть, съесть, хотел съесть, мать купила слив для бачка, a on хотел съесть, съесть, сожрать, растерзать, перемолола ему косточки, а тело выбросили за окошко, разумеется, па десерт, после обеда, сливокопание, мальчик съел сливу, слива съеде­на мальчиком, сливой съело мальчика, слива разъела внутренности мальчика, кишки мальчика раздуло от запаха сливы, он нюхал их, а они нюхали его, надобно вам сказать, что в сливе заложено все мироздание, и потому, если ее слить тайком, перед обедом, когда в горнице никого, а косточку выбросить за окошко ретроактивно, это тело матери, и все нюхал-нюхал, но не удержался, и все сказали, пет, сказали, нет, слив больше нет, отец заботливо, что если ненароком, но все сказали, что слив больше пет, как рак за обедом, мать продала отцу несколько слив, перед обедом сочла детей, видит, одного нет, она сказала отцу, отец покраснел, как рак, я косточки выбросил в отхожее место, в конце концов, одним больше, одним меньше, все засмеялись, засмеялись, засмеялись, тут все, доктор, засмеялись, просто все обсмеялись, чуть с кровати не упали, а Ваня заплакал.
566
Мы не должны переоценивать результаты нашего эксперимента, но тем не менее из проведения его явствует, что, как бы ни различались поверхностные психические структуры выска­зывания, во всех патологических типах дискурса: нормальном, невротическом, обсессивном, паранойяльном и шизофреническом — сохраняется одна и та же глубинная структура, тема дис­курса: покупка слив как попытка соблазнения матерью Вани, желание Ваней матери-сливы, съедание сливы как нарушение запрета на инцест, разоблачение и месть отца. А раз так, раз любая глубинная структура изначально безразлична к тому, является ли высказывание нормальным или патологичным, то концепция безумия может быть не только фукианской (безумие рас­пространяется и дифференцируется по мере распространения соответствующих понятий и социальных институций), но и уорфианской: мы видим какое-то девиационное поведение и даем ему название.
Мы слышим непривычную речь и определяем се как речь сумасшедшего. При этом у нас нет никаких гипотез относительно того, что происходит у этого человека в сознании, и поскольку глубинная структура безразлична к тому, патологическим или нормальным является дискурс, а последнее проявляется только на уровне поверхностной структуры, то, стало быть, безумие — это просто факт языка, а не сознания.
Но что же получается, значит, настоящие шизофреники, которые лежат в больнице, — это не сумасшедшие: научите их говорить правильно — и они будут здоровыми? Именно так. Но беда в том, что научить их говорить нормально невозможно. Значит, они все-таки нормальные сумасшедшие. И тогда получается, что сумасшедший — это тот, кто не умеет нормально говорить. Это, конечно, скорее точка зрения аналитической философии безумия (если бы таковая существовала).
Но мы неправы, когда противопоставляем "биологический" психоанализ и "структурный" психоанализ. Мать и отец в Эдиповом комплексе — это языковые позиции. Мать — источник потребности, а затем желания. Отец — закон (недаром говорят буква закона — одно из излюбленных словечек Лакана — "Инстанция буквы в бессознательном"). Эдипов треугольник — это треугольник Фреге: знак — означаемое — означающее.
Когда мы противопоставляем психическое заболевание, эк-
567
зогенное, например, травматический невроз или пресинильный психоз, эндогенному, то мы думаем об эндогенном, генетически обусловленном заболевании как о чем-то стопроцентно биоло­гическом, забывая, что генетический код — это тоже язык, и, стало быть, эндогенные заболевания также носят знаковый характер.
Но покинем хотя бы на время ортодоксальную стратегию аналитической философии и предположим, что каждая языковая игра так или иначе связана, условно говоря, с биологией. Чем более примитивна в семиотическом смысле языковая игра, тем явственнее ее связь с биологией. Когда человеку больно, он кричит и стонет, когда ему хорошо, он улыбается. Это самая прямая связь с биологией. Наиболее явственное усложнение подобной связи — конверсия. Например, когда убивают христианского мученика, он улыбается. Так сказать, "Хватило бы улыбки, / Когда под ребра бьют".
Более сложные опосредования: как связана с биологией лекция профессора? Можно сказать, что у профессора природная "биологическая" тяга читать лекции. Так же, как у вора воровать и у убийцы убивать. Но все равно здесь связь с биологией более опосредована, чем желание алкоголика напиваться или наркомана колоться.
Из этих различных опосредованностей между речевыми действиями и биологией и состоит, в сущности, человеческая культура. Культура — это система различного типа связей между биологией и знаковой системой. Если бы все типы связей были бы одними и теми же, то никакой культуры вообще не было. Например, если бы черный цвет однозначно во всех культурах оз­начал траур и мы связали бы это с тем, что черное наводит тоску, проделали бы соответствующие тесты, которые подтвердили бы это наше наблюдение, то в этом случае элиминировалось бы противопоставление между теми культурами, у которых черный цвет действительно означает траур, и теми, у которых траурный цвет — белый. То есть подобные культуры просто в та­ком случае не считались бы культурами.
Поэтому неверно противопоставлять "биологизатора" Фрейда "лингвисту" Лакану. В этом смысле Лакан вовсе не лукавил, когда говорил, что он не придумывал ничего нового, а просто договаривал то, чего Фрейд недоговорил.
568
Мы говорим о шизофрении как об объективном психическом заболевании, как о состоянии сознания. Но можно ли называть Гёльдерлина шизофреником, если термин "шизофрения" был изобретен через много лет после его смерти?
Кажется, что можно сказать: "Достоевский никогда не ездил на БМВ". На самом деле эта фраза прагматически бессмысленна, потому что к ней невозможно подобрать актуального кон­текста употребления. Чем же тогда она отличается от предложения "Во времена Достоевского не было автомобилей"? Тем, что последняя фраза может иметь какой-то приемлемый контекст.
Мы можем сказать: "Во времена Гёльдерлина не было слова "шизофрения", но если подбирать современный эквивалент к тем симптомам, которые проявлялись у Гёльдерлина, то понятие "шизофрения" к нему подойдет больше всего". Что неправильного в таком рассуждении? Уверены ли мы, что симптомы такой сложной болезни, как шизофрения, существуют изолированно от того культурного и социального контекста, при котором это слово возникло? Разве мы не согласимся с тем, что шизофрения — это болезнь XX в., но не потому, что ее так назвали в XX в., а скорее, потому, что она чрезвычайно характерна для самой сути XX в., и потому-то ее и выделили и описали только в XX в. То есть слово "шизофрения" появилось до того, как появилась болезнь шизофрения.
Но пример с Гёльдерлином не вполне показателен, это все-таки поэт, каким-то образом причастный к культурным ценностям XX в. (хотя бы тем, что его психическую болезнь задним числом назвали шизофренией). Но что, если сказать, например, что у вождя племени на острове Пасхи обнаружилась шизофрения? Нелепость этого примера с очевидностью доказывает нашу правоту, что понятие "шизофрения" в очень большой степени является культурно опосредованным.
В книге "Язык и мышление" Хомский писал:
"Нормальное использование языка носит новаторский характер в том смысле, что многое из того, что мы говорим в ходе нормального использования языка, является совершенно новым, а не повторением чего-либо слышанного раньше и даже не является чем-то "подобным" по "модели" тем предложениям и текстам, которые мы слышали в прошлом".
В свете вышеизложенных размышлений о языковом происхож-
569
дении безумия уместным будет закончить эту статью словами автора фундаментального труда "Бред" профессора М. И. Рыбальского:
Бред может и должен рассматриваться как проявление патологического творчества.
Лит.:
Блейлер Е. Руководство по психиатрии. — М., 1996. Кемпинский А. Психология шизофрении. — М., 1998. Рыбальский М. И. Бред: Систематика, семиотика, нозологическая принадлежность бредовых, навязчивых, сверхценных идей. — М., 1993. Хомский Н. Язык и мышление. — М., 1972.

Сканирование: Янко Слава (библиотека Fort / Da) yanko_slava@yahoo.com | | http://yanko.lib.ru || зеркало: http://members.fortunecity.com/slavaaa/ya.html



|| http://yankos.chat.ru/ya.html | Icq# 75088656
update 19.10.01
Каталог: data -> 2011
2011 -> Программа дисциплины «Российский и мировой рынок pr»
2011 -> Программа дисциплины Разработка управленческих решений для направления 080500. 62 «Менеджмент»
2011 -> Профессиональное самоопределение личности сущность профессионального самоопределения
2011 -> Агадуллина Елена Рафиковна
2011 -> Программа дисциплины «Основы социологии»
2011 -> Пояснительная записка. Требования к студентам Программа курса опирается на знания, полученные студентами-психологами при изучении всех предыдущих психологических дисциплин и особенно курсов
2011 -> Пояснительная записка. Аннотация
2011 -> Пояснительная записка Аннотация. Программа дисциплины «Психодиагностика» включает в себя : содержание дисциплины
2011 -> Программа дисциплины [Введите название дисциплины] для направления/ специальности [код направления подготовки и «Название направления подготовки»
2011 -> Индивидуальные ценности в структуре сознания


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2019
обратиться к администрации

    Главная страница