Салливан Г. С. Интерперсональная теория психиатрии



страница11/34
Дата15.05.2016
Размер2.03 Mb.
#12754
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   34
Глава 7
реживание, которое существует 'внутри' матери и включает в себя множество различных факторов, имеющих лишь очень отдаленное отношение к 'настоящему' младенцу. Важно понимать, что сформировавшаяся у младенца персонификация матери состоит, возникает, образуется или развивается из особенностей взаимоотношений младенца с так называемой 'настоящей' матерью в рамках интерперсональных ситуаций, интеграция которых преследует цель удовлетворения потребностей. А существующая у матери персонификация младенца (порой носившая рудиментарный характер в те времена, когда считалось, что душа вселяется в младенца в возрасте около семи месяцев; до достижения этого возраста, как я предполагаю, младенца, вероятно, называли оно, вместо он пли она) это не сам младенец и не только абстрактные события, произошедшие с матерью в процессе интеграции с младенцем; в нее также входит многое из того, что весьма отдаленно связано с данным конкретным ребенком. Материнская персонификация <ее> младенца, в случае если речь идет о ее седьмом отпрыске, может иметь в своей основе значительно меньший объем переживаний, чем тогда, когда у нее родился первый или второй ребенок. Так или иначе, ее предыдущий опыт оказывает значительное влияние на переживания, испытываемые ею в процессе взаимодействия с этим ребенком. Существующая у матери персонификация ребенка состоит из переживаний, приобретенных как в ситуации, когда он испытывал тревогу, так и тогда, когда он был совершенно спокоен. В нее входят переживания спящего и бодрствующего младенца. Она включает наблюдения за ходом происходящих с младенцем изменений, а, возможно, и живущие в воображении матери метаморфозы, которым еще предстоит произойти. Персонифицированный младенец означает или символизирует 'внутри' матери значительно больше, нежели просто предстоящее удовлетворение потребности проявлять заботу или участвовать в интеграции, поддержании и разрешении ситуаций, создаваемых непосредственно потребностями младенца.
Мать, если можно так выразиться, выступает в роли носителя социальных обязанностей по отношению к своему ребенку. Отчасти он символизирует для нее признание этих обязанностей. Их содержание несколько варьируется в различных группах, принадлежащих к одному обществу или к одной культуре. Степень эффективности исполнения этих обязанностей может очень сильно колебаться у одной и той же матери, взаимодействующей с разными детьми или с одним ребенком в различных ситуациях. Трудно себе представить, если вообще возможно, что выполнение этих обязанностей не окажет никакого влияния на воспитание ребенка. Таким образом, говоря о факторах, которые имеют весьма отдаленное отношение к взаимодействию с 'настоящим' ребенком, но которые в то же время являются неотъемлемой частью материнской персонификации младенца, я причисляю к ним очень важный аспект ответственности матери перед социальной группой, членом или частью которой она является. Осознание матерью своих социальных обязанностей, символом которых является персонифицированный младенец, иногда - и нередко в значительной мере - связано с ситуациями, в которых младенец <схватывает> плохую мать, и из переживания подобных ситуаций формирует персонификацию плохой матери.
125
Часть 2
Тревога, будучи атрибутом относительно взрослой жизни, часто достаточно правдоподобно трактуется как антиципируемое неодобрение осуществляемых действий, высказанное значимым лицом. Когда мы видим, что наш собеседник явно взволнован, мы можем спросить: <Что бы я подумал, если бы вы прямо высказали то, что у вас сейчас в голове?> В большинстве случаев мы получили бы ответ: <Я бы упал в ваших глазах>, или <Вы были бы шокированы>, или что-нибудь еще в этом же роде. Вот вам типичная рационализация тревоги. Прибегая к рационализации, мы стремимся привести правдоподобное и часто совершенно неуместное объяснение. Именно поэтому я утверждаю, что тревога, испытываемая относительно взрослыми людьми, часто весьма благовидно объясняется как предугадывание негативной оценки действий человека. Мать, перегруженная социальными обязанностями, которые возложены на нее социальной группой, порой со страхом ждет критичных оценок ее материнской роли со стороны мужа, его или своей матери или сестры, сиделки или кого-нибудь еще, оказавшегося свидетелем ее обращения с ребенком. В большинстве случаев это реальное или предполагаемое осуждение, настоящие или воображаемые придирки к заботе о своем отпрыске приводят ее в состояние обеспокоенности. Что касается меня, то, до тех пор пока мне не удастся заручиться очень весомой и обоснованной поддержкой моих действий, чей угодно нелестный отзыв по поводу их или хотя бы подозрение, что кто-то критично оценивает мои действия, заставляет меня волноваться. Следовательно, до тех пор пока мать не составит самое полное представление о своих социальных обязанностях, выполнение которых является ее материнским долгом, и о том, что ей нужно делать, чтобы выполнять их хотя бы удовлетворительно, и, кроме того, пока она не осознает, почему другие люди имеют на сей счет другое мнение и осуждают ее, любая критика ее обращения с ребенком или даже подозрение, что кто-то неодобрительно к этому относится, вселяют в нее тревогу. А если вспомнить, что тревога, испытываемая матерью, вызывает тревогу у младенца, станет понятно, что сложность и трудоемкость ухода за беспокойным младенцем так или иначе заставляют ее допускать некоторые промахи, которые в свою очередь вызывают нарекания окружающих.
Этот замкнутый круг лежит в основе интереса психиатров к динамической структуре семьи как социальной группы, внутри которой проходит младенчество их пациентов. Когда я был начинающим психиатром и посещал конференции, организованные моими более опытными коллегами, мне приходилось слышать истории болезни, изучая которые выступающий добирался даже до прапрадедов больного. В докладах содержались данные о том, кто из них закончил жизнь в психиатрической клинике, кто оказался в тюрьме, а кто занимал высокую должность в одном из университетов и т. д. И вся эта замечательная, уходившая корнями в далекое прошлое генеалогия приводила к женщине, которая вышла замуж и в процессе тяжелых или легких родов, произвела на свет человека, впоследствии ставшего нашим пациентом. В период младенчества у него возникали или не возникали проблемы с питанием (когда я был начинающим психиатром, данному симптому еще не уделяли особого внимания, это произошло чуть позже), а немного спустя он научился
126
Глава 7
ходить, говорить и пользоваться горшком. И вот теперь все это многообразие слухов и достоверных сведений представало перед нами, воплотившись в человеке, страдающем психическим расстройством. На протяжении последующих лет мы проявляли к пациенту неусыпный интерес, благодаря чему он - к своему величайшему восторгу или разочарованию, в зависимости от ситуации - превращался из психически больного человека в полноценного члена общества. А уже потом мы обнаруживали, что, судя по всему, упустили из виду многие аспекты этой чрезвычайно запутанной наследственности (о которой пациент в лучшем случае имел самое общее представление), поскольку, не располагая в полной мере как подтвержденной, так и неподтвержденной информацией, мы не смогли сделать обоснованный вывод о причинах, вызвавших у пациента такое искаженное представление о большинстве окружающих его людей. В конце концов мы выдвигали предположение, что проблемы пациента в большинстве своем являются следствием испытываемой тревоги. Как следствие возникала необходимость охарактеризовать феномен тревоги. Здесь мы исходили из тех трудностей, которые появлялись в ходе лечения, - что, надо отметить, принесло значительно большие плоды, чем составление генеалогического дерева семьи пациента, - и в результате, наконец, возвращались к исследованию развития системы снижения тревоги в структуре личности человека. Теперь я попытаюсь рассказать вам об истоках тревоги - о том, какие факторы оказывают влияние на ее возникновение в жизни человека. Нам придется вернуться очень далеко назад, что, собственно, и обусловливливает огромную роль структуры семьи, в которой младенец проводит первые месяцы своей жизни.
Тщательно изучив структуру семьи, мы можем обнаружить, что помимо матери в жизни младенца присутствовали другие люди, оказавшие огромное влияние на первые этапы его развития задолго до того, как между ними и ребенком возникли непосредственные значимые интер-персональные взаимоотношения. Более того, в большинстве случаев некое лицо, не являющееся матерью ребенка, устанавливает постоянные значимые непосредственные интерперсональные взаимоотношения с еще очень маленьким ребенком. Порой сиделка, а нередко и медсестра берет на себя часть работы по обеспечению удовлетворения потребностей младенца в ситуациях, которые они интегрируют. Все, кто замещает мать в выполнении ее функций, со своей стороны персонифицируют младенца, а формирующиеся персонификации играют важную роль в формировании их переживаний и ожиданий, относящихся к младенцам как классу и к данному конкретному ребенку.
Впоследствии в поведении кого-то из выполняющих материнские функции лиц могут найти отражение особые ожидания, связанные с другими людьми, проявления которых я в дальнейшем буду именовать термином недоброжелательность. Действия такой недоброжелательной фигуры никак нельзя назвать заботой, направленной на удовлетворение потребностей младенца; вместо этого она может отшлепать младенца или как-то иначе его напугать. Поскольку недоброжелательное поведение также ведет к возникновению тревоги у младенца, результат <схватывания> этого человека, модифицируясь, превращается в переживание плохой матери. Давайте снова возьмем для примера уже знакомую нам мать
127
Часть 2
семерых детей, седьмой из которых и является сейчас предметом нашего разговора. Предположим, что первой и второй были девочки и что старшая из них выросла трудным подростком, что, впрочем, не такая уж редкость, и большую часть времени она проводит на улице. Вторая девочка превратилась в мамину помощницу, многое делала по дому, на протяжении многих лет чувствуя себя ненужной и забытой, и, как сказала бы ее тетя, стала очень непослушной. И вот появляется седьмой ребенок, мамина помощница берет на себя большую часть заботы, которую относительно взрослый человек должен оказывать младенцу. В ее обязанности не входит кормить ребенка грудью, но она должна укрывать младенца, менять ему пеленки и т. д. В том случае, если мамина помощница демонстрирует недоброжелательность, - это станет нам с вами ясно несколько позже, - ее действия уже не укладываются просто в теорему заботы. Ухаживая за ребенком, мамина помощница порой будет вести себя грубо, ругаться, шлепать младенца и всячески его тревожить. Но, совершая все эти неблаговидные действия, мамина помощница не будет ощущать полной сладости и удовлетворения от содеянного, так как прекрасно знает, что если свидетельницей этих страшных зверств по отношению к новорожденному младенцу вдруг окажется мать или кто-нибудь, кто расскажет ей об этом, то мама оторвет голову своей доченьке или сделает что-нибудь в этом роде. Возмездие, настигающее мамину помощницу за эти мелкие акты вредительства, которые вскоре перестают быть тайной, разжигает в ней не только тревогу, но и злобу. В такой ситуации переживание младенца в равной степени включает компоненты тревоги и страха; и это переживание, относящееся к самому раннему этапу младенчества, абсолютно идентично тому, что он переживает при взаимодействии с испытывающей тревогу матерью; таким образом, все эти переживания структурируются в инфантильную рудиментарную персонификацию плохой матери. В условиях, когда непреодолимые обстоятельства вынуждают передать значительную часть заботы в руки недоброжелательного заменяющего мать лица, большая доля контактов младенца с самой матерью также сопряжена с возникновением тревоги, так как едва ли она в состоянии <примириться> с тем уходом, который получает ее ребенок. Таким образом, появляются две или несколько фигур, постоянно заставляющие младенца испытывать тревогу, результаты <схватывания> которых структурируются для него в первичную персонификацию плохой матери.
Достаточно очевидно также и то, что человек, выполняющий часть материнских функций, равно как и сама мать, может быть заботливым и не испытывать тревоги. В этом случае младенец относит результаты процесса <схватывания> двух или нескольких людей к первичной персонификации хорошей матери. Если все обстоит именно так и у матери есть очень хорошая помощница - говоря <хорошая>, я имею в виду, что она не мешает заботиться о ребенке, - то у нее будут все основания быть довольной уходом, который получает ее ребенок, и обе они будут пребывать в состоянии относительного спокойствия. Следовательно, когда кто-то из них находится рядом с младенцем, он получает заботливое содействие, способствующее удовлетворению потребностей, и испытывает сравнительно незначительную тревогу. Если в период раннего младенчества,
128
Глава 7
когда процесс персонификации только зарождается, складывается подобная ситуация, у ребенка формируется персонификация хорошей матери, переживание которой (с нашей точки зрения) складывается из переживаний двух фигур, но которая при этом не носит дифференцированного характера.
Эти два случая, относящиеся к разряду достаточно распространенных ситуаций, весьма красноречиво иллюстрируют всю сложность формирования у младенца персонификации, служащей предпосылкой для развития персонификации значимых людей, которых младенец зрительно и аудиально дифференцирует из общего потока переживаний. Я уже несколько раз вскользь упоминал о том, что, когда информация, получаемая посредством зрительных и слуховых рецепторов, становится материалом для предвосхищения и интеграции способствующих удовлетворению ситуаций, различия между лицами, о которых идет речь, как правило, приобретают большую выраженность. Я еще не рассматривал этот феномен достаточно детально, но предполагаю, что различия между 'на-стоящими' людьми, с присутствием которых связано возникновение тревоги, младенец замечает раньше, чем различия между людьми, обеспечивающими удовлетворение потребностей; причиной тому являются крайняя нежелательность переживания тревоги ребенком и необходимость избежать ее возникновения. Вероятно, на средних и ближе к поздним фазам младенчества, когда младенец достигает уровня, позволяющего дифференцировать информацию, полученную через дистанционные рецепторы - посредством зрения и слуха, дифференциация людей, заставляющих его испытывать тревогу (мать или мать и ее недоброжелательная помощница), происходит на основе идентичных по своей природе и функциональной значимости характеристик, которые позже получат название запрещающих жестов. Эти запрещающие жесты включают интонации и другие голосовые модуляции, изменения выражения лица и т. д. материнской фигуры.
Итак, в двух приведенных мною примерах, в первом из которых фигурировала тревожная мать и ее недоброжелательная помощница, а во втором - две спокойные и заботливые женщины, я подчеркнул, что, поскольку переживание, объективно связанное с двумя лицами, может объединяться в первичную персонификацию плохой или хорошей матери, эту персонификацию можно назвать комплексной. С нашей точки зрения, именно комплексная персонификация может включать характеристики, объективно присущие двум разным людям. Значение этой комплексности заслуживает значительно более подробного анализа. Нет никаких оснований утверждать, что в своих переживаниях младенец группирует эти <бесполезные> знаки. Объединение переживаний, связанных с двумя считающими себя независимыми друг от друга людьми, в один знак служит первичным проявлением исключительно важной способности, которую нельзя относить к разряду специфически человеческих. Такое объединение в один знак переживаний двух (по их мнению) разных людей ни в коем случае нельзя рассматривать как случайное совпадение или просто <смешивание>. Полагать, что младенец просто <смешивает> в одной рудиментарной персонификации элементы переживаний, связанных с двумя разными людьми, матерью и лицом ее заменяющим,
5 Салливан ] ?Q
Часть 2
значит заранее исключать для себя возможность познать процесс развития личности. Напротив, младенец дифференцирует переживания, возникающие при взаимодействии с одной (с нашей точки зрения) из идентичных фигур, формируя рудиментарные персонификации, а именно персонификации хорошей и плохой матери.
Кто-то из вас, вероятно, недоумевает, откуда я все это знаю, из какого таинственного источника я черпаю информацию о том, что переживает младенец, скажем, не достигший возраста шести месяцев. Я уповаю лишь на то, что вы были терпеливы в своем ожидании и крепки в своей вере, что рано или поздно я поделюсь с вами секретом, - это я сейчас и попытаюсь сделать.
Предполагаемая корректность данного заключения: о том, что младенец дифференцирует переживание 'настоящей' матери как две персонификации - хорошей и плохой матери, подтверждается целым рядом сопровождающих процесс развития событий, относящихся к последующим стадиям развития. Иными словами, на основании данных, характеризующих более поздние этапы младенчества, - значение которых вполне понятно, - я делаю выводы о том, что можно наблюдать на ранних стадиях младенчества и что, по-видимому, тесно связано с информацией о последующих стадиях, несмотря на то что актуальные для этого периода процессы и явления не поддаются непосредственному наблюдению, и этим обусловлены определенные сложности получения сведений о них. Такой подход к научному знанию может показаться весьма рискованным, если не сказать порочным, но исследование любой новой области было бы практически невозможно, не имей мы возможности, опираясь на достоверно существующие данные и предположения, переносить полученные выводы на еще не изученные участки этой новой области. И поэтому, выдвигая данную доктрину персонификаций, формирующихся на ранних стадиях младенчества, я вынужден основываться на знании о событиях более позднего периода, и, возвращаясь назад, делать ретроспективный вывод о том, что, согласно моим представлениям, должно было происходить на этом этапе.
Дифференцирование и структурирование младенцем того, что первоначально являлось прототаксическим переживанием, в более сложные элементы переживания, которые я именую знаками, является результатом совокупного действия двух факторов. Одним из этих факторов является возможность структурировать переживание таким образом. Так или иначе, вы всегда должны принимать это во внимание; обоснование возможности существования какого-либо явления обязательно должно предварять какие бы то ни было заключения в отношении его природы. Тот факт, что не достигший шестимесячного возраста младенец может формировать знаки, по моему глубокому убеждению, легко подтвердить, внимательно понаблюдав за поведением практически любого полугодовалого младенца. Это дает мне право утверждать, что возможность именно такой структурной организации переживания вполне доказуема. Могу также отметить, что этот феномен встречается не только у человека, но и, насколько мне известно, у жеребят и щенков. Помимо исключительного по значимости фактора возможности важную роль играет также фактор функциональной полезности данных знаков для интеграции ситуаций,
130
Глава 7
обеспечивающих удовлетветворение потребностей, а также минимизацию тревоги или уход от нее, что приобретает большое значение на первых этапах внеутробной жизни. Именно это я имею в виду, когда упоминаю о <полезном> или <бесполезном>, хотя использование подобной терминологии легко может привести к серьезным заблуждениям. Но вам следует помнить, что, говоря о <полезности> знака и об отсутствии на ранней стадии младенчества <бесполезных> знаков, я имею в виду функциональную полезность, т. е. возможность интенсификации функциональной активности, играющей жизненно важную роль в процессе удовлетворения потребностей или ухода от тревоги. В данном контексте мы с вами ограничимся лишь таким пониманием достаточно сомнительных терминов <полезный> и <бесполезный>, и мне хотелось бы верить, что в наши рассуждения не закрадется ни одно из их многочисленных, но совершенно ненужных нам значений. Важно подчеркнуть, что выход младенца за пределы прототаксиса путем дифференциации и структурирования первичных переживаний является полезным привнесением в ин-тегративные тенденции и, как я уже говорил ранее, это полезное привнесение находит отражение в процессах вспоминания и предвосхищения.
Я повторяю: нет никаких оснований утверждать, что в структуре переживаний младенца формируются бесполезные знаки. А следовательно, мы не можем говорить о дифференциации настоящей заботливой матери и ее заботливой помощницы в ситуациях, когда младенец удовлетворяет свои потребности, так как по многим причинам на протяжении первых месяцев жизни такая дифференциация никоим образом не внесла бы никаких изменений в процесс удовлетворения потребностей. Точно так же в первые месяцы жизни дифференциация тревожной матери и ее тревожной и недоброжелательной помощницы никак не помогла бы младенцу избежать тревоги или минимизировать ее (на этом этапе предпочтение отдается избежанию). Суть происходящего с младенцем совершенно не меняется от того, взаимодействует он с матерью или с ее помощницей; единственная <цель>, имеющая на этот момент значение, избежать тревоги, а поскольку тревога уже возникла, для младенца абсолютно не важно, кем является фигура, благодаря которой она появилась, или кем она себя считает.
Дифференциация, присущая маленькому ребенку, не затрагивает не-значимые различия, распространяясь лишь на паттерн, за пределами которого явления и процессы существенно отличаются друг от друга. Предстоящее удовлетворение по своей природе антагонистично тревоге, и на первых месяцах жизни личность человека, сигнализирующего о предстоящем удовлетворении, не имеет принципиального значения. Важно лишь то, что младенец получает возможность интегрировать интерпер-сональную ситуацию и осуществлять активность, направленную на ее разрешение.
А теперь мне бы хотелось напомнить вам, с чего начался наш разговор, отметив, что даже простейший пример интерперсональной ситуации, а именно присутствие соска между губами, интегрируется и поддерживается с двух сторон - существующими у младенца потребностями в воде и пище и возникающей в связи с этим у матери потребностью заботиться о нем. Сейчас, я думаю, самое время подчеркнуть, что, когда
Часть 2
речь идет о первых месяцах жизни, информация, которая мне или вам может казаться совершенно необходимой для адекватного восприятия ситуации, нисколько не облегчает деятельность младенца, направленную на приближение удовлетворения, т. е. его вклад в интеграцию ситуации присутствия соска между губами и активность, которую он осуществляет для поддержания и разрешения ситуации, потребляя количество жидкости и питательных веществ, достаточное для реализации потребностей. Полная интеграция ситуации, способствующей удовлетворению потребности, происходит, когда обладательница соска располагает сей желанный объект в зоне досягаемости для рта младенца. Осуществление этого поведенческого акта обусловливает отсутствие тревоги. Именно в этом в период раннего младенчества и заключается интерперсональное содействие, необходимое для поддержания жизнеспособности ребенка. На ранней стадии младенчества единственным значимым показателем является наличие или отсутствие тревоги у относительно взрослой фигуры, содействие которой необходимо для младенца. Как я уже говорил, если этот человек испытывает тревогу, то как уровень активности, так и степень удовлетворения потребности снижаются или полностью сходят на нет, а младенец страдает от переживания тревоги. Вот на этом основании я с большой уверенностью заявляю о существовании в структуре первичных переживаний младенца двух комплексных знаков, символизирующих хорошую и плохую или вызывающую тревогу мать.
Итак, я представляю на ваше рассмотрение идею о том, что у младенца непременно существуют две персонификации любой выполняющей материнские функции фигуры, за исключением ситуации невероятно удачного стечения обстоятельств, и что младенец на самых ранних стадиях жизни нуждается только в двух персонификациях, распространяющихся на всех окружающих людей, которые так или иначе принимают участие в заботе о нем. Поскольку мы сейчас говорим о взрослых, составляющих непостижимый для младенца мир, то у каждого из них обязательно формируется своя собственная, отличная от других персонификация младенца. Я надеюсь, что к настоящему моменту вы полностью уяснили для себя, что персонификации, если рассматривать их с метафизической точки зрения, не тождественны персонифицируемому организму или человеку.
Кормление как интерперсональное переживание
Можно смело утверждать, что с момента первого кормления переживания приобретают статус фактора, влияющего на процесс становления личности. Этому, вероятно, предшествуют прототаксические переживания, связанные с установлением дыхательного цикла и необходимой температуры тела, но в связи с частым функционированием оральной зоны именно это ощущение, которому вскоре предстоит модифицироваться в первичные персонификации, лежит в основе столь глобального процесса. К экстрафизиологическим факторам ситуации кормления относятся формирующаяся у младенца персонификация хорошей матери и одна или несколько персонификаций младенца, формирующиеся у матери. Хоро-132


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   34




База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2022
обратиться к администрации

    Главная страница