Салливан Г. С. Интерперсональная теория психиатрии



страница16/34
Дата15.05.2016
Размер2.03 Mb.
#12754
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   34
Глава 10
бессилен, лишен содействия материнской фигуры. Иллюстрацией этому может служить плач младенца, увидевшего полную луну. Итак, уже в период младенчества можно заметить постепенное формирование такого отношения к недосягаемым объектам, как будто они не существуют вообще; т. е. они не вызывают актуализации зональных потребностей. Вероятно, перед нами простейший пример, отражающий процесс, который играет в жизни человека огромную роль и который я называю селективным невниманием.
Другой вопрос, который мне хотелось бы затронуть, сводится к следующему: если родительское влияние абсолютно не соответствует актуальным возможностям и потребностям младенца, - еще до того, как речь перестает быть внутрисемейным чудом, до того, как она начинает выполнять коммуникативную функцию, до того, как произносимые слова приобретут некое смысловое значение, - в структуре формирующихся пер-сонификаций Я-плохой и не-Я могут возникнуть нарушения, которые, не затронув лишь самые благоприятные переживания, скажутся на дальнейшем процессе развития личности. Несколько позже я рассмотрю некоторые типичные нарушения, самое тяжелое из которых происходит в период позднего младенчества как следствие материнского убеждения, что младенцам присуща воля, акты которой необходимо направлять, регулировать либо отучать от них. И когда наконец мы подойдем к разговору о психических расстройствах, мы с вами проследим ход нескольких типичных нарушений на каждой последующей стадии, начиная с момента первого их проявления.
Примечания к главе 10
Насколько мне известно, тревогу у младенца может вызвать каждый человек, но я не вижу смысла в том, чтобы искусственно усложнять эту проблему, поскольку частота проявления этого феномена имеет чрезвычайно важное значение для всех процессов научения; на этом этапе, когда младенец находится в возрасте девяти-десяти месяцев, можно с уверенностью утверждать, что именно мать является фигурой, наиболее часто вовлекаемой в интерперсональные взаимоотношения с младенцем.
Поскольку термин минимизировать в данном контексте звучит достаточно размыто, я, по-видимому, должен пояснить, что, употребляя его, имею в виду поведение, целью которого является снижение уровня тревоги. Использование этого слова не означает, что тревоге следует <не придавать значения>, ибо, насколько я знаю, это противоречит человеческой природе.
" Пожалуйста, не пытайтесь непременно определить, какое же название должна носить моя система самости: суперэго или эго. Я предполагаю, что существует определенная связь вероятно, примерно как между двоюродными братьями и сестрами или даже ближе, между тем, что я описываю как персонификацию самости, и тем, что во многих работах обозначается психиатрическим термином эго. Но если вы достаточно мудры, вы сочтете это за шутку, поскольку даже я сам не слишком в этом уверен; прошло много лет, прежде чем я получил что-то кроме головной боли, пытаясь провести параллели между различными теоретическими системами, от которых я отказался из-за их наукообразности, так и не вписавшись ни в одну из них.
ГЛАВА 11
ПЕРЕХОД ОТ МЛАДЕНЧЕСТВА К ДЕТСТВУ: ОВЛАДЕНИЕ РЕЧЬЮ КАК ОДИН ИЗ АСПЕКТОВ НАУЧЕНИЯ
Постоянство и осмысленность родительских усилий, направленных на воспитание ребенка
В период позднего младенчества родители, главным образом мать, прилагают все большие усилия, нацеленные на осуществление процесса социализации ребенка. Говоря об этом процессе, хочу обратить ваше внимание на аспект частоты в переживаниях младенца, который имеет большое значение в случае, относительно неадекватного познания сути каких-то сложных объектов или приобретения комплексных паттернов поведения, - именно такая ситуация со временем складывается в жизни младенца. Помимо частоты, нужно отдать должное такому немаловажному аспекту, как постоянство, являющемуся производной от частоты, поскольку под постоянством я понимаю повторение отдельного паттерна событий, а непостоянство, соответственно, означает сниженную частоту повторения паттер-на или большее разнообразие паттернов событий. Многие сложности, первые проявления которых возникают в конце первого года жизни, могут оказаться совокупным результатом непостоянства попыток выполняющего аккультурирующую функцию родителя объяснить ребенку природу окружающих явлений и предметов. Эффективность попыток родителя сформировать у ребенка нечто вроде инвариантного паттерна происходящих вокруг событий имеет огромное значение в тот период, когда ребенок использует речь, являющуюся выдающимся приобретением, скажем, на третьем году жизни; но было бы крайне странно, если бы вдруг выяснилось, что родительское влияние, носящее на данном этапе непостоянный характер, отличалось исключительным постоянством, когда ребенку было меньше года. Таким образом, трудно достаточно точно определить порог частоты и постоянства интерперсональных контактов, определяющий степень их выраженности, влияющей на процесс развития личности.
Итак, помимо таких аспектов интерперсональных контактов, субъектом которых становится младенец, как постоянство или непостоянство, большая или меньшая частота, необходимо также уделить должное внимание аспекту, который, за неимением более подходящего термина, я называю осмысленностью воспитательных усилий. Под осмысленностью я понимаю координирование родителем прилагаемых в процессе вос-172
Глава 11
питания усилий в соответствии с актуальным уровнем сформированнос-ти у младенца способности к наблюдению, анализу и переработке переживаний. Позвольте мне привести для иллюстрации несколько примеров, отражающих негативные последствия отсутствия у родителя таковой осмысленности.
Первый пример можно охарактеризовать как доктрину воли, представляющую собой следствие дезинформации родителей, - явление не только не редкое, но, напротив, широко распространенное в условиях нашей цивилизации. Так вот, я не могу сейчас гп extenso говорить об истоках заблуждения, будто в нашем распоряжении есть практически всемогущая, магическая сила - воля. Но я призываю вас обратить внимание на нарушения, которые могут возникнуть, если родители будут обращаться с годовалым ребенком так, как будто он умышленно создает им проблемы. Неважно, что каждый из нас думает о воле как таковой, - я уверен, что большинству людей не придет в голову приписывать сильную волю ребенку двенадцати месяцев от роду. Но некоторые родители придерживаются именно такого мнения и предпринимают всевозможные странные, если не сказать субпсихотические, попытки направлять, корректировать, исправлять и т. д. самовольного младенца.
Мой второй пример, скажем так, неразумности социализирующих влияний, которые родители начинают осуществлять на двенадцатом месяце жизни ребенка, в значительно меньшей степени связан с ошибочностью представлений о процессе личностного развития. Проблема в данном случае заключается в зависимости младенца от материнской фигуры, испытывающей сожаление при мысли о том, что младенец должен вырасти, и всеми силами старающейся предотвратить его взросление. В связи с этим она прилагает все усилия, чтобы переживания ее отпрыска, связанные с поощрениями и тревогой, противодействовали процессу его взросления, и уже очень скоро, если в их взаимоотношениях не произойдет кардинальных изменений, она будет пытаться остановить развитие ребенка.
Еще одним примером того, что я называю недостаточной осмысленностью воспитательных усилий, может служить представление, что ребенок должен быть чистым и сухим к возрасту пятнадцати месяцев, и если достижения ребенка <укладываются в этот норматив>, его мать испытывает по этому поводу неописуемую гордость. Мне приходилось встречать примеры, когда подобные навыки достаточно рано формировались у людей, страдающих серьезными - и практически неизлечимыми - психическими расстройствами. Я глубоко убежден, что существует только один способ, позволяющий добиться того, чтобы ребенок в возрасте пятнадцати месяцев был сухим и чистым: создав огромный барьер тревоги, блокировать всевозможные практически полезные ощущения, связанные с областью промежности, развитие которых входит в общую структуру эволюции понятия <мое тело> и всего, что связано с понятием <Я>.
У значительно большего числа лиц с психическими отклонениями и нарушениями я обнаружил неадекватное отношение к другому аспекту научения ребенка, о котором у нас с вами также уже шла речь; я говорю о том, что можно назвать примитивной генитальной фобией, когда родитель приходит в состояние крайнего волнения, видя, что ребенок прикасается к своим внешним половым органам. В конце периода младенчест-173
Часть 2
ва, незадолго до момента овладения вербальным поведением родители начинают иногда прибегать к использованию совершенно невообразимых ортопедических приспособлений (это и жесткие пластинки, вшитые в спинку пижамы, и бинты, и т. д.), стараясь предотвратить столь ужасные, согласно общепринятому мнению, проявления мануальных способностей младенца. Поскольку такие <меры предосторожности> родители начинают принимать в период, предшествующий интеграции генитальной чувствительности в переживание, это может привести к не самым лучшим последствиям, с проявлениями которых мы столкнемся в период взрослости. И даже если формирование особой генитальной чувствительности - которая, как вы, должно быть, помните, весьма ограничена, до тех пор пока динамизм желания не достигнет определенного уровня развития - уже закончилось, в результате мы имеем нарушение целостности <моего тела>, а впоследствии - появление таких особенностей, как желание мастурбации с посторонней помощью и при этом отсутствие удовлетворения от самостоятельной мастурбации и т. д. Подобные весьма специфические проявления так называемой сексуальной жизни являются следствием серьезных отклонений личностного развития, истоки которых нужно искать в детстве.
Итак, обобщив все приведенные мною примеры <неосмысленности>, их можно объединить в одну тему, которой я уже касался: родительские ожидания в отношении младенца, составляющие часть существующей у матери персонификации ее ребенка. Даже если говорить исключительно о родительских ожиданиях, особые сложности возникают, когда их ребенок находится в возрасте, соответствующем последнему этапу младенчества, когда он уже в определенной степени овладел мимикой лица, освоил так называемые выражения удовольствия и неудовольствия и т. д., а также утратил многие черты, присущие ему в момент рождения и в течение нескольких последующих месяцев. Вот почему в некоторых семьях и у некоторых матерей ожидания в отношении ребенка поначалу строятся на основании внешней похожести на кого-то из родных, т. е. они стараются найти у младенца черты, <смахивающие> на одного из них. Человеком, на которого, по мнению окружающих, похож или смахивает ребенок, может оказаться либо настоящий родитель или родственник, либо какой-нибудь мифический предок. В некоторых случаях сходство в облике или зачатках поведения, подмеченное материнской фигурой, приобретает гораздо большее значение, чем если бы то же самое определил посторонний человек, вооруженный так называемой научной беспристрастностью. Когда в результате родительских ожиданий возникают подобные ситуации, в ход уже начавшихся к тому времени процессов научения, разговор о которых еще впереди, начинают вклиниваться малозначительные события, препятствующие их протеканию.
Скрытые и явные процессы
А теперь мне хотелось бы глубже рассмотреть некоторые вопросы, которые мне не удалось своевременно должным образом осветить. В разговоре о процессах вспоминания и предвосхищения речь шла главным
174
Глава 11
образом о том, какое влияние оказывает переживание, относящееся к прошлому, на жизнь человека, при условии что это переживание повторялось достаточно часто - или его значимость была отмечена как-то иначе - для формирования знаков. Функцией структурированных переживаний, которую они выполняют в актуальном поведении, отчасти можно считать проявление знаковых процессов во вспоминании и предвосхищении. Вплоть до достижения младенцем девятого или десятого месяца жизни наблюдателю ничего другого не остается, кроме как строить предположения, убеждаясь в важности структурированного таким образом переживания. Таким образом, конечно же, невозможно составить четкую, объективную картину этого переживания, но на основе полученных в процессе наблюдения данных можно сделать некоторые выводы.
Сейчас, как мне кажется, пришло время обозначить недостаточно изученное различие - различие, играющее важнейшую роль с периода младенчества и до конца жизни человека - между тем, что можно зарегистрировать при активном наблюдении, и тем, что не поддается наблюдению, но о существовании чего можно судить на основании явно выраженных феноменов. Вот в этом-то и состоит различие между явными и скрытыми процессами, протекающими в рамках интерперсональных взаимоотношений.'
Таким образом, многое из того, что я описывал, имеет самое непосредственное отношение к скрытым процессам и полностью основывается на предположениях. С возникновением речевого поведения мы раз и навсегда приобретаем великолепнейшее подтверждение корректности нашего заключения. Более того, в последние месяцы младенчества прекрасной почвой для выдвижения предположений, касающихся скрытых процессов, служат внешние проявления возникающего в этот период феномена отсроченного поведения. Я уже рассказывал о том, что напряжение тревоги действует в направлении, противоположном вектору потребностей. На данном этапе мы можем наблюдать, что проявления потребностей ребенка четко отражают иерархичность их структуры. Иногда голод перекрывает по интенсивности другую, уже актуализированную потребность, и тогда поведение, направленное на утоление голода, - или отражающее стремление его утолить, - блокирует другую активность; но в этом случае после утоления голода вместо закономерного погружения в сон происходит возобновление прерванной активности, которая, по-видимому, пребывала в <замороженном> состоянии, до тех пор пока не был реализован более мощный мотив. Подчас, наблюдая за возобновлением приостановленной активности, можно обнаружить некоторые изменения в ее ситуационном паттерне. На основании этого допустимо предположить, что параллельно с работой, обусловленной активизацией более мощного мотива, происходит еще нечто, связанное с отсроченным или блокированном мотивом. Именно эту предполагаемую активность я называю скрытой, противопоставляя ее деятельности, внешние проявления которой достаточно очевидный
Таким образом, когда ребенок выходит из младенческого возраста и ступает на порог детства, мы наблюдаем феномен, который объясняется только как скрытое за завесой продолжение символических операций. Можно говорить о том, что в роли этой завесы выступает осуществляемая активность, т. е. процесс трансформации энергии, связанный с удовле-
Часть 2
творением более сильной потребности. Другими словами, определенные знаковые процессы протекают одновременно с осуществлением поведения, направленного на удовлетворение вклинивающейся потребности, и при этом существует нечто, что происходит на скрытом уровне. Это явление вы без труда сможете наблюдать на собственном примере, если вспомните, насколько безвыходной порой вам кажется проблема, когда вы размышляете над ней днем или вечером, и каким очевидным и простым представляется вам решение, когда вы просыпаетесь на следующий день рано утром.
Итак, говоря о скрытых процессах, вероятно, следует отметить их исключительно глубинный характер, кроме того, по всей вероятности, они не подвержены ни влиянию социальных установок, ни воспитательным воздействиям, вызывающим значительные изменения в поведении годовалого ребенка. Однако первоначально эти скрытые процессы выделились из структуры переживаний, по существу носивших интерперсональный характер, сколь рудиментарной ни была сформировавшаяся у младенца персонификация другого человека. Вероятно, интерперсональная природа скрытых процессов не проявляется только в период, когда происходит синтез интер-персональных явлений - когда путем переструктурирования старых переживаний формируется новая система; в связи с этим интерперсональный характер этого процесса на время отступает на второй план.
Когда я гораздо более подробно освещу проблему системы самости и ее функций, я уверен, станет понятно, что многие скрытые процессы, присущие возрасту, скажем, двенадцати месяцев, исключаются из репертуара человека старшего возраста главным образом в результате научения, происходящего под действием тревоги, а также что потенциальная возможность появления этих скрытых процессов мгновенно вызывает тревогу, препятствующую их появлению.
Овладение жестами и речью
Научение, относящееся к концу первого года жизни ребенка и имеющее огромное значение для его развития, подразумевает овладение набором внешних поведенческих проявлений, которые можно разделить на две большие области интерперсонального поведенческого репертуара, а именно усвоение жестов и языка. Для обоснования исключительной важности жестового компонента языка, я мог бы обратить ваше внимание на то, что только в очень ограниченных областях жизни - например, когда ученый действительно обладает выдающимся талантом - языковое поведение может быть лишено компонентов выразительности. Большинство людей сочли бы такой жестко ограниченный язык скорее усыпляющим, чем пригодным для общения.
Освоение жестов, куда, по моему мнению, входит и овладение мимикой лица, разумеется, начинается задолго до достижения младенцем двенадцатимесячного возраста, что проявляется в овладении зачатками вербальной пантомимы, назовем это так. Приобретение таких поведенческих проявлений идет методом проб и ошибок. Совсем недавно мне довелось наблюдать пример такого научения, который произвел на меня огромнейшее впечатление, хотя нужно признать, что мой опыт такого рода
176
Глава 11
весьма ограничен. Моя последняя медсестра около одиннадцати месяцев назад родила крепкого малыша, которого я, ведомый своим профессиональным интересом к младенцам, первый раз навестил в прошлом месяце. Во время своего визита я был поражен, когда заметил, что, пока мы беседовали с его матерью, младенец вел сам с собой любопытнейший разговор. Я понял, что мое внимание привлек очень красивый интонационный паттерн. Вероятно, лишь около пятидесяти процентов произносившихся им звуков действительно были фонемами английского языка, но мелодика, паттерн интонации, несомненно, была речью; примерно таким образом звучала бы наша речь, если бы мы говорили, не раскрывая рта. Другими словами, еще не достигнув возраста двенадцати месяцев, действуя методом проб и ошибок, опираясь на то, что он слышал (нужно отметить, что он рос в наполненном звуками доме), он овладел некоторыми поведенческими проявлениями, включая детскую речь. Именно в этот период, когда язык ребенка уже не ограничивается только словами <мама> и <папа>, в силу вступает научение посредством поощрения - таким образом, что удовлетворение, которое получает младенец, издавая звуки и методом проб и ошибок воспроизводя услышанное, усиливается под действием заботы, оказываемой материнской фигурой. Кроме того, как я уже отмечал, на этом этапе приобретает особое значение еще один способ обучения - безразличие. Хотя так или иначе этот прием используется и на ранних стадиях, особенно эффективным он становится именно теперь, когда поощрение заботой становится существенной частью жизни младенца. Научение демонстрацией безразличного отношения является примером одного из самых мощных влияний, которым человек подвергается в своей жизни; сделав еще в одно лирическое отступление, я буду говорить о нем, обозначив его как страх остракизма.
Очень важный аспект развития речи у ребенка состоит в том, что, в то время как многие его вербальные проявления получают поощрения, немалое их число мать оставляет без ответа, - следовательно, совершенно очевидно, что чем больше у нее забот и чем более скудным воображением она обладает, тем больше вербальных достижений ее ребенка останутся без внимания. Во втором случае единственная извлекаемая ребенком польза состоит в незначительном зональном удовлетворении, связанном с тем, что он слышит собственный голос, в других отношениях его речевые проявления проходят впустую, будучи безрезультатными - мать никак на них не реагирует. Поэтому если в период с двенадцати до восемнадцати месяцев голосовые усилия ребенка, которые он осуществляет в присутствии матери, не вызывают у матери соответствующую реакцию, то частота их проявления резко снижается. С развитием интерперсональных взаимоотношений данный этап социализации, детерминированный материнским безразличием (которое не несет в себе ни поощрения заботой, ни тревоги, а просто означает отсутствие контакта), приобретает огромное влияние.
Аутичная речь
На данной стадии в результате научения у ребенка развивается речь, но это не язык его матери, и не английский язык (я сейчас говорю о тех
177
Часть 2
детях, которые воспитываются в англоязычных семьях), это его собственный язык. Здесь уместно процитировать утверждение Эдварда Сэпи-ра (Edward Sapir) о том, что <элементы языка, символы, которые характеризуют переживание, должны... быть в большей степени связаны с целыми группами, ограниченными классами переживаний, чем с отдельными переживаниями>. Если придерживаться этой трактовки языка, - она порой кажется мне наиболее осмысленной из всех, какие мне когда-либо доводилось слышать, - то мы приходим к представлению о формировании у ребенка языка, в котором определенное количество звуков соотносится с отдельным классом явлений, другими словами - с отдельным классом переживаний. Например, предположим, что, когда мать берет в руки рожок, чашку с едой или еще что-нибудь, для того чтобы накормить свое годовалое чадо, ребенок совершенно случайно произносит <ха>. В определенных обстоятельствах, которые я не буду описывать подробно, ситуация может сложиться так, что в следующий раз в тот же самый момент он снова скажет <ха>, в результате чего у материнской фигуры сложится впечатление, что, по всей вероятности, это <ха> относится к пище. Очень скоро после этого <ха> - кстати, очень неплохое слово - будет действительно означать еду. Это вовсе не означает, что о произошедшем обязательно нужно рассказать тете Мэри, которая изредка приходит в гости, но, скорее всего, мать так и сделает. Дело в том, что, в некотором смысле, это действительно нормальная речь - она формируется очень быстро, но ее коммуникативные возможности очень ограничены. Несколько позже мы дадим ей название аутичной", я бы не рискнул описывать ее как собственную речь ребенка, поскольку по характеру развития ее никак нельзя назвать собственной. Определенные комбинации звуков под влиянием матери начинают обозначать те или иные явления. Нет необходимости говорить, что даже если бы медсестры и другие медицинские работники суетились вокруг ребенка, то коммуникативных возможностей детского языка не хватило бы и для того, чтобы подозвать к себе кого-нибудь из них. Так или иначе, ограниченность коммуникативных функций этого языка обусловливается тем, что он состоит из одних существительных; если ребенок вдруг начитает выговаривать глаголы, процесс научения принимает более обдуманный характер, что выражается в попытках матери объяснить ребенку их значение.
Я сейчас рассказывал о том, как ребенок формирует слова, устанавливая взаимосвязи между произносимым интонационным паттерном и отдельным явлением или объектом, и о том, как ребенок научается произносить предлагаемые матерью слова. В результате его так называемый словарный запас состоит из двух классов слов аутичного характера, причем слова, детское значение которых совпадает с тем, которое вкладывают в них процессе общения взрослые люди встречаются редко. Более того, очень многие матери удовлетворяют какую-то недоступную моему пониманию потребность, заставляя младенцев еще до формирования ау-тичной речи достаточно долго внимать исковерканному языку того общества, в котором они живут, а попросту <сюсюканью>. Отчасти <сюсюканье> способствует освоению ребенком одобрительных и запрещающих паттернов мелодики, играющих немаловажную роль в развитии речи. Отчасти его воспитательная ценность основывается на предположении о
178
Глава 11
доступности такого языка для ребенка. Однако боюсь, что взаимосвязь между тем, как много мать сюсюкает со своим ребенком, и его способностью выучивать слова редко бывает значимой.
Язык как синтаксическое переживание
С того момента, когда <схватывание> младенцем тех или иных переживаний и действий и структурирование их в форме существительных и глаголов приходят в соответствие со словарным значением этих слов, мы можем говорить о языке ребенка как о синтаксическом переживании. По сути, первые переживания синтаксического типа относятся к двум основным формам коммуникативного поведения - это жесты и речь. А поскольку синтаксис, как мы увидим несколько позже, тесно связан с таким феноменом, как иллюзия воли, я должен подчеркнуть, что наилучшим образом синтаксические символы иллюстрируются при помощи согласованных с ними слов. Такая согласованность достигается, когда младенец или ребенок выучивает слово, соответствующее какой-то ситуации, имеющее одинаковое значение и для самого ребенка, и для его матери. Бесчисленное множество недоразумений возникает в процессе общения из-за того, что произносимые человеком слова не несут значения, а вынуждают собеседника самостоятельно его <создавать>. И в случае если у слушателя формируется совершенно иное значение, чем ожидает говорящий, коммуникация терпит крах.
Как я уже указывал, первые примеры синтаксических переживаний возникают в период между, скажем, двенадцатым и восемнадцатым месяцем внеутробной жизни, когда вербальные знаки - слова и символы - структурируются, приобретая поистине коммуникативный характер. Конечно, многое из того, что происходит в этот период, не связано с синтаксическими переживаниями: внекоммуникационное поведение матери - внекоммуникационное удовлетворение младенцем зональных потребностей; и даже овладение поведением, направленным на избежание запрещающих жестов, что можно считать первичным проявлением системы самости младенца.
Грезы: невербальные референтные процессы
В период формирования у ребенка аутичной речи (этот процесс я попытался проиллюстрировать на примере слова <ха>, обозначавшего пищу) мы получаем возможность наблюдать проявления процесса, в целом идентичного тому, что мы позже назовем грезой. На данной стадии грезы отражают определенную взаимосвязь скрытого и явного, посредством которой в присутствии других или в одиночестве ребенок тренирует свой язык - сначала вслух, т. е. открыто. Постепенно язык становится все более и более скрытым, но это вовсе не означает, что младенец становится молчаливее. Тем не менее у него начинает прослеживаться тенденция к отсроченному поведению, распространяющаяся и на процесс вокализации, что дает нам основание предполагать переход от произ-Часть 2
несения слов вслух к внутренней речи. Однако я надеюсь, что вы достаточно критично относитесь к теориям бихевиористской школы и не интерпретируете мое замечание с позиций психологии Уотсона, решив, что я имею в виду постепенный переход от явного к имплицитному гортанному поведению. На самом деле я считаю, что феномен речи значительно более тесно связан с областью уха, чем с гортанью, и, говоря об интериоризации или, если хотите, переходе явных процессов на скрытый уровень, я предпочитаю не затрагивать таких вопросов, как напряжение мышц и т. д. Разумеется, все мы прекрасно знаем, что обращение в противоположное - явление нередкое и что процесс, долгое время протекавший в скрытой форме, в определенный момент может выйти на внешний уровень.
Как я уже говорил, еще в первой половине второго года жизни ребенка мы обнаруживаем признаки того, что можно назвать грезами и что в дальнейшем сопровождает человека на протяжении всей его жизни. На этом этапе младенец располагает детским языком, который носит аутичный характер, поскольку своим возникновением он обязан определенным сочетаниям и пр. в структуре актуальных переживаний младенца, и, кроме того, он в очень незначительной степени подвержен влиянию обучающих процедур, нацеленных на формирование правильной речи. На втором году жизни протекание этих процессов ограничивается исключительно рамками аутичной речи. Если рассматривать их с точки зрения языка, то грезы сохраняются на протяжении всей жизни, изредка проявляясь в строго определенных условиях, позволяющих им быть достаточно информативными для слушателя. Лишь те грезы, функция которых состоит в подготовке к выражению чего-либо, передаче какой-либо информации, обладают признаками, позволяющими нам выразить их в письменной или устной речи. Грезы не связаны с правилами грамматики, не подчиняются необходимости формулировать законченные предложения и пр.
Порой можно встретить людей, которые совершенно теряются, когда разговор идет о невербальных референтных процессах, иными словами - о мышлении, не оформленном в слова; по-видимому, такие люди просто не могут понять, что многое из того, что не лежит на поверхности, - что не происходит на глазах, а лишь предполагается, - может обходиться без словесного выражения. Грубо говоря, большая часть нашей жизни протекает именно в таком ключе. Это ни в коем случае не умаляет значения коммуникативных инструментов - слов и жестов. К возрасту, скажем, трех или четырех лет слова, большая часть которых все еще относится к собственному лексикону ребенка, выполняют ту же роль, что и картинки в книжке; они украшают или обогащают референтные процессы, не носящие вербального характера, но служащие отражением паратаксических переживаний, структурированных ранее в различных ситуациях, например в момент идентификации хорошего и бесполезного сосков и т. д. о чем я уже говорил.
Символическое и несимволическое
Сейчас мне хотелось бы предложить вам вариант абстрактного разделения понятий, играющих существенную роль в социально-психологической теории, а именно разделение всех видов активности, явной и скры-180


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   34




База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2022
обратиться к администрации

    Главная страница