Салливан Г. С. Интерперсональная теория психиатрии



страница30/34
Дата15.05.2016
Размер2.03 Mb.
#12754
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   34
Глава 20
снов, которые своей очевидной обрывочностью скорее походили на неправдоподобные истории о том, что, якобы, было на самом деле. Отдельные элементы многих повествований оказываются столь же туманными и невыразительными, как и большая часть состояний, которые возникают у людей, использующих в рассказах о своей жизни замещающие процессы. Если на этом этапе у психиатра, слушающего содержание сна пациента, появляется отчетливое чувство неправдоподобия или невразумительности, я не вижу причин, препятствующих ему предпринять определенные усилия, дабы составить полную картину и прояснить для себя непонятные моменты, как если бы речь шла о той части жизни пациента, которую он проводит в состоянии бодрствования. Я вовсе не имею в виду, что один человек вдруг обретет способность проникать в сны другого; уповать на это значило бы пребывать в плену приятного заблуждения. Но когда психиатр понимает, что рассказ о сновидении пациента носит весьма туманный характер, - порой он настолько неясен, что невозможно понять, было ли главное действующее лицо мужчиной или женщиной, волком или медведем, - как мне кажется, ничто не мешает ему расспросить пациента поподробнее; к тому же было бы весьма полезно установить, действительно ли пациент не может различить эти столь непохожие фигуры. Прояснить этот момент и в самом деле очень важно, поскольку невозможность распознавания является надежной и значимой характеристикой жизни человека. Молчаливое принятие психиатром невразумительности пересказа человеком своего сновидения во многом тождественно безропотному одобрению каждого страдающего психозом навязчивых состояний - это значит, что психиатр так никогда до конца и не поймет сути того, о чем идет речь, а просто останется на уровне сравнительно продуктивных полусоциальных взаимоотношений.
При интенсивном исследовании личности психиатр работает именно с любопытными фрагментами, оставшимися от ночной жизни пациента, неизменно оторванной от его дневного существования. В большинстве снов, содержанием которых пациенту в определенной степени хочется поделиться, часто можно встретить многочисленные признаки защитных операций, вступивших в силу при пробуждении. Хотя фрагменты пересказываемых пациентом снов могли бы оказаться полезным материалом, сохранись в них все существенные детали и подробности, они, как правило, незаметно и неосознанно сплетаются в широкое полотно драматического действия, в котором все, представляющее реальную ценность сновидения, практически безнадежно перемешивается, образуя то, что Фрейд называл вторичной обработкой. Но в действительности эта обработка свидетельствует о вмешательстве системы самости, предопреде-ляющем возможность продуктивного использования этих рассказов. Другие пересказы сновидений, которые доводится выслушивать психиатру, нередко сводятся к простому изложению драматического действия: они очень ярки, красочны, лаконично передают произошедшие события. В некоторых из этих простых пересказов, приходящихся на самые критические моменты жизни человека, присутствует некое сильное чувство, хотя это чувство может быть столь же расплывчатым, как ощущения навязчивости и важности самого сна. Например, человек может прийти к
303
Часть 3
своему другу или терапевту, ведомый желанием поделиться приснившимся ему сном; но по ходу повествования его снова закручивает водоворот пережитого во сне чувства, которое может быть страхом или какой-либо другой сверхъестественной эмоцией, например ужасом. Я взял в качестве примера именно это переживание отнюдь не потому, что оно встречается чаще других, а в связи с тем, что его исключительная важность исключает возможность непонимания психиатром того факта, что в его офисе внезапно сложилась критическая ситуация.
У некоторых людей, чей процесс развития осложнен вмешательством тех или иных неблагоприятных обстоятельств, уже на начальных стадиях можно обнаружить возникновение некоторых крайне деструктивных образований, проявляющихся во сне, - я имею в виду ночные страхи. В отдельных случаях ночные страхи впервые отмечаются в раннем детстве - предположительно, уже в позднем младенчестве - и, насколько мне известно, могут преследовать человека на протяжении всей его жизни, хотя в ходе взросления и личностного развития ночные страхи превращаются в ночные кошмары. Говоря о ночном страхе, я имею в виду ситуацию, когда человек просыпается, пережив во сне совершенно непонятные для него события, тем не менее породившие в нем поистине первобытный страх; при этом он находится на пороге полной диссоциации личности, иными словами - из-за охватившего его состояния паники, он оказывается совершенно беспомощен и дезорганизован. К моменту, когда компоненты личности объединяются в целостную структуру, что дает возможность установления некого подобия интерперсональных взаимоотношений, завеса опускается, т. е. из сознания стираются все следы событий, происходивших в момент возникновения первобытного страха. Поэтому о пережитом ночном страхе человек не помнит абсолютно ничего. Основное отличие ночного страха от кошмара состоит в том, что его содержание полностью стирается из памяти, поскольку ночные страхи возникают очень рано, когда процессу личностного становления угрожает влияние различных деструктивных факторов. А ночной кошмар - страшный сон, воспоминания о котором остаются у человека после пробуждения, приводит личность в критическое состояние, появляясь в тот период, когда личность уже располагает большим арсеналом средств для борьбы с ним; иными словами, личность может использовать интерперсональ-ные взаимоотношения, стараясь установить характер опасности или вырваться из изоляции или одиночества, вызванных этой угрозой.
Кое-кто из вас, возможно, помнит, как порой ужаснейшие сновидения заставляли вас просыпаться, впрочем не пробуждая до конца, - вы просто переходили от глубокого сна к более легкому. О том, что вы все еще спите, свидетельствует тот факт, что, хотя вы ощущаете происходящее так, как если бы вы бодрствовали, и, разумеется, можете совершать вполне осознанные движения, - свобода которых существенно ограничена в состоянии, аналогичном глубокому сну, - при этом вы лишены возможности регулировать свое поведение на основании существующих у вас представлений о реальности. В связи с этим мне бы хотелось привести фрагменты двух-трех запомнившихся мне сновидений. Одно из них мне пришлось пережить, когда я только начинал исследовать проблему шизофрении, что дало возможность осознать наличие у себя серьезных ба-304
Глава 20
рьеров, затрудняющих решение задачи, поставленной передо мною свыше. Чтобы создать у вас представление о подоплеке этого сна, я должен сказать, что, когда я был еще очень маленьким, я испытывал такое отвращение к паукам, что мертвый паук, положенный на верхнюю ступеньку лестницы, напрочь отбивал у меня всякое желание покорять ее вершины, в то время как раньше подобные поползновения нередко заканчивались для меня падением вниз. Если, конечно, принять во внимание, что паук - это символ матери, и что мне тогда было где-то от двух с половиной до четырех лет, то можно вообразить, насколько серьезную проблему представляло для меня вытеснение агрессии, направленной на мать, или еще что-нибудь в этом роде. Но я склоняюсь к тому, что я просто не любил пауков и моя неприязнь к ним была настолько сильна, что я ничего не мог с ней поделать. Прошли годы, но симпатией к паукам я так и не проникся. По отношению к большинству живых существ я не испытываю чрезмерной антипатии, но я никогда питал особенно теплых чувств к паукам и другим хищникам этого класса, и, боюсь, едва ли мое отношение к ним когда-нибудь изменится в лучшую сторону. Этот сон приснился мне как раз на том этапе, когда я - отчасти в результате собственных усилий, но во многом и благодаря стечению обстоятельств - наконец получил возможность вплотную приступить к изучению шизофрении; я серьезно настроился на проведение этого исследования и уже закончил все приготовления. Все вы прекрасно помните геометрическую структуру паутины, которую пауки сплетают в траве и которая так отчетливо видна, когда на поля выпадает роса. Мой сон начался с огромного множества красивейших геометрических паттернов, где каждая паутинка находилась как раз посередине между двумя другими и т.д.,- получалась исключительная по своей структуре ткань, а я, между прочим, кое-что понимаю в тканях. Потом паттерн ткани превратился в тоннель, и паук начал приближаться. По мере приближения он становился все больше и больше, пока не достиг поистине огромных и устрашающих размеров. Я проснулся, дрожа от страха, и никак не мог выбросить из головы этого паука, который оставался темным пятном на фоне белой простыни и, я был уверен, вновь воплотился бы в образ паука, попытайся я заснуть снова. Так что вместо этого я встал, закурил сигарету, посмотрел в окно, после чего вернулся и внимательно осмотрел простыню - пятно исчезло. Я решил, что теперь могу вернуться в постель. Я не ставлю перед собой задачу объяснить вам, что все это значило, так как один Бог знает, что же мне такое приснилось; я просто рассказал вам то, что помню. Я пытаюсь обратить ваше внимание на пережиток, вторгшийся в сенсорное восприятие, из-за которого для предотвращения возобновления сновидения нужно было стряхнуть остатки сна, требовалось восстановить образ себя, Вашингтона, и т. д. К счастью, я догадался, в чем, по всей вероятности, было дело, и таким образом избежал определенных затруднений в исследовании шизофрении. К этому я могу добавить, что с тех пор пауки навсегда исчезли из моих снов - по крайней мере насколько я могу об этом судить.
Обратимся к другому сну. Когда-то со мной работал поистине необыкновенный ассистент - он не имел практически никакого образования, но принадлежал к числу тех людей, чьи способности и жизненный
305
Часть 3
опыт дают им возможность легко развеивать человеческие страхи. У него не было никаких особых секретов, воспользовавшись которыми охваченные паникой молодые шизофреники могли бы справиться со своими страхами, но он обладал уникальной по своей ценности личностной структурой, способствовавшей успеху в работе с шизофренией. В то время я еще не понимал, с какими многочисленными опасностями сопряжено вмешательство в человеческую личность, и этот молодой человек сразу же стал мне не просто помощником, а поистине моей правой рукой. В соответствии с паттерном <хорошо, уже то, что они не умерли молодыми>, он стал проявлять активный интерес к женщине, страдавшей ярко выраженной параноидной формой шизофрении. Он очень трепетно относился к этим взаимоотношениям и рассказал мне о них. Я поговорил и с ней, и с ним и посоветовал им не спешить, поскольку его эпизодические сексуальные контакты с другими женщинами, как мне казалось, причиняли ей ужасные страдания, и я решил, что, если они узаконят свои отношения, положение только усугубится. Но в то же время мне не хотелось его расстраивать - он был для меня практически незаменим. Вот тогда-то ему и приснился сон. Может быть, кому-то из вас доводилось бывать в окрестностях Балтимора и видеть Лок Рэйвен. Лок Рэйвен - это монолитная бетонная дамба, образующая несравненной красоты искусственные озера. Созерцание этой дамбы - высокого величественного сооружения с широкими шлюзами - производит на человека неописуемое впечатление. События сна происходили у подножия дамбы Лок Рэйвен. Недалеко от берега, по которому мой ассистент и я прогуливаемся, беседуя, располагается остров, очень маленький и зеленый - просто восхитительный остров. Он смотрит на дамбу и видит на ее вершине свою невесту, что, впрочем, не особенно мешает ходу нашего разговора. Потом он замечает, что область, покрытая водой, разделяющая остров и берег, вдоль которого мы шли, быстро увеличивается. Он просыпается в ужасе, обнаружив, что выскочил из кровати и оказался в луче проникшего в его спальню лунного света.
Эти два приведенных мною примера - причем я сознательно воздерживаюсь от их интерпретации - показывают, в какой мере активность, которую принято связывать с состоянием бодрствования, может привноситься в референтные процессы, сохранившиеся из периода сна, и свидетельствуют о том, что эти процессы перекрывают способность воспринимать окружающую реальность. Таким образом, когда пациент пересказывает психиатру свое сновидение и по ходу рассказа вновь переживает сверхъестественную эмоцию или страх, то у психиатра есть все основания предполагать, что в данной ситуации сохранение пациентом полного сознания находится под угрозой, хотя он, несомненно, пребывает в состоянии бодрствования; иными словами, прямо в офисе перед психиатром разворачивается неявно выраженный шизофренический эпизод. Таким же образом, каждый из нас, кому бывает сложно активизировать свои знания о реальности при пробуждении от некоторых неприятных снов, буквально считанные минуты пребывают в мире, в точности повторяющем тот мир, в котором шизофреники существуют по нескольку часов. В психиатрической практике в непосредственные обязанности психиатра входят контроль личностных сдвигов такого рода и помимо про-306
Глава 20
стого слушания и применения метода свободных ассоциаций, обеспечивающего выявление скрытого содержания, осуществление разного рода других действий. Единственное, что я сейчас могу сделать - это предложить некоторую стратегию поведения в данной ситуации. Я склонен считать, что, когда тревога пациента в момент пересказывания содержания сна становится неуправляемой и ставит под угрозу дальнейшую продуктивность работы, психиатр обязан вмешаться. Вмешательство в данном случае - это всего лишь особый прием, осуществляемый всякий раз, когда пациент переживает такую тревогу. Поэтому, по моему глубокому убеждению, психиатр должен обращаться с пересказыванием снов так же, как с любым другим элементом, который представляется ему исключительно значимым: он отражает и обращает к человеку все то, что показалось ему существенным, отбрасывая многочисленные незначительные детали, хитросплетения и неясности, часто сопровождающие важные утверждения, а после этого наблюдает, не возникло ли у пациента в связи с этим каких-либо идей.
Приведу пример: человек, страдающий неврозом навязчивых состояний, который рассказывает об очень важной для него проблеме, сообщает психиатру разные случаи проявления одного и того же феномена на протяжении почти шести недель. Постепенно из этих случаев у психиатра складывается все более отчетливая картина, т. е. у него наконец может сложиться самое общее представление о том, что же ему, черт возьми, на самом деле рассказывает этот человек. Прийти к этому выводу при первом контакте он не может из-за действия защитных операций пациента, стирающих всю информацию, способную приблизить психиатра к пониманию данного вопроса. Пациент не лгал; но он игнорировал в своем рассказе все, что могло облегчить для психиатра задачу толкования услышанного. После того как психиатр определил для себя границы тщательно стертой из памяти пациента информации, и таким образом наконец прояснил для себя, что же именно ему говорит пациент, он может сказать: <Видимо, вы рассказываете мне, что вы сделали то-то и то-то, а другой человек поступил так-то?> На этот вопрос пациент отвечает утвердительно, испытывая при этом немалую тревогу, и психиатр получает возможность проводить с ним определенную работу. Я убежден, что такая же процедура должна применяться и при работе со сновидениями, за тем единственным исключением, что ее нельзя растягивать на такой длительный промежуток времени. Психиатр по мере возможности отбрасывает из услышанного им рассказа все неуместное и непонятное, представляет полученную информацию как драматическую картину, отражающую существующие у пациента проблемы, и обращается к нему с вопросом: <Что вам в связи с этим приходит на ум?> И если психиатр успешно провел все предшествующие этапы, то пациент зачастую может сообщить что-либо немаловажное.
Например, на протяжении многих месяцев моей работы с пациентом, страдавшим шизоидной навязчивостью, я выслушивал информацию о том, в какой депрессии пребывала его мать несколько лет подряд, и о том, что у него при этом возникало смутное раздражение. Его отец был, скажем мягко, <озорником>, из чего нетрудно предположить, что он собой представлял, равно как и особенности его поведения. Но все, что делала мать, угнетало, обескураживало и выводило его из себя. Так вот
Часть 3
этому пациенту приснилась голландская ветряная мельница. Перед ним предстал восхитительный пейзаж с ухоженным газоном, простирающимся до самого горизонта, где легкий ветер поворачивал крылья этой красивейшей голландской мельницы. Вдруг он оказался внутри мельницы. Вокруг него были одни обломки и руины, поверхность всех деталей глубоко разъела ржавчина; было совершенно очевидно, что мельница не работала уже много лет. И когда пациент закончил рассказ о своем сне, я получил возможность выделить значимые детали - это оказался один из тех счастливых случаев, когда психиатру это удалось. Я сказал: <Итак, красивое, активное снаружи, но мертвое и прогнившее внутри. Не напоминает ли это вам что-либо?> Он ответил: <О, Боже, моя мать>. Как вы понимаете, в этом и была его проблема. Его мать превратилась в зомби - она была совершенно раздавлена тяготившим ее бременем. Она была лишь фонографом, предлагающим культурные банальности, но не содержащим и намека на то, что они дают человеку или что они значат. Хотя она еще подавала признаки жизни, внутри ее все уже умерло. Мы быстро прояснили то, что было связано с его матерью. Обратите внимание: я не стал углубляться в скрытое содержание сна. Процесс психотерапии, к обсуждению чего мы с вами уже подошли, главным образом направлен на то, чтобы помочь пациенту.
Мифы: сновидения, удовлетворяющие потребности многих
Значение операций, пусть не полностью, но сохраняющихся в памяти после пробуждения, не ограничивается той функцией, которую они призваны выполнять в паттерне жизни сообщающего о них человека. Некоторые из них, по-видимому, не только справляются со своей ролью в структуре личности человека, который видит эти сновидения, но и в такой степени способствуют разрешению общих проблем, что, объединяясь друг с другом в рамках целой культуры, образуют мифы. Вероятно, лучшим подходом, позволяющим постичь референтные процессы высшего уровня, получившие название паратаксиса, можно считать изучение наиболее важных сновидений и мифов, оказывающих существенное влияние, вероятно, в течение уже многих столетий и распространенных в нескольких культурах. И поэтому я предлагаю вашему вниманию некоторые из этих мифов. Мне бы хотелось напомнить вам, что здесь вы почти не встретите конкретно и однозначно констатированных фактов, поскольку материал, которым я буду оперировать, получен путем умозаключений и касается роли паратаксических процессов в жизни человека.
Самым древним из тех, что приходят мне в связи с этим на ум, является миф о Валааме и его осле. Я познакомился с этим пережитком доисторического периода западной культуры, т. е. еврейской культуры, совсем недавно, и полученный мною опыт, судя по всему, достоин того, чтобы уделить ему минуту внимания. Во время своей продолжительной и, увы, неизлечимой болезни мой горячо любимый друг Сэпир читал Библию на арамейском языке; там ему и встретился миф о Валааме и его осле. Он подробно пересказал мне его содержание, и я сопроводил его не
308
Глава 20
слишком лестным замечанием, как часто делаю в минуты раздражения. Миф звучал примерно следующим образом: Валаам был прекрасным человеком, одним из выдающихся купцов и благодетелей города, подвергавшегося набегам 'варваров', которые спускались с гор. Город не смог долго мириться с нашествием 'варваров', и в конце концов Валаама - самого Валаама - заслали к ним в качестве лазутчика. Он сел на своего осла и отправился в горы. Через некоторое время осел вдруг заартачился, Валаам обратился к нему с очень вежливыми словами, но осел продолжал упираться. Тогда он ударил осла. После этого осел заговорил - как раз именно эта особенность, присущая снам или мифам, и вызывает у меня раздражение - и сказал Валааму: <Валаам, Валаам, зачем ты бьешь меня? Разве я не был тебе верным слугой, разве я не исполнял твои малейшие желания, не перевозил тяжелейшие грузы и не делал все, что ты пожелаешь?> Валаам устыдился того, что сказал ему осел; из-за этого стыда с его глаз спала пелена, и он увидел ангела с мечом в руке, стоявшего на дороге прямо перед ним, чем и объяснялось нежелание осла идти дальше. Как я уже говорил, этот миф вызвал у меня раздражение; но поскольку в тот вечер мне пришлось долго ждать автобус, мне пришло в голову, что давным-давно, в то смутное время, какой-то еврейский философ облек один из своих снов в такую форму и что это изложение отражает простейший вариант взаимоотношений между нашим величественным самосознанием и взаимодействием с жизнью как таковой. Валаам и его осел вполне могут отражать человеческую личность, и только та часть личности, которая отвечает за поддержание самоуважения, могла не заметить надвигающуюся опасность - для личности как целого это исключено. В своей работе психиатр находит бесчисленные примеры того, как люди неистово цепляются за определенные идеализации жизни, в результате чего у них возникает множество серьезных проблем; но упорство, с которым они, несмотря ни на что, цепляются за такие идеализации, показывает, что осел - более глубинная, более древняя часть личности - знает, что все это неправда, все не так. Для психиатра увлеченность подобными идеалами служит признаком наличия у пациента хронического заболевания. Если психиатр замечает, что пациент придерживается весьма своеобразного образа жизни, - при этом он неискренне говорит, всячески подчеркивает некий идеал, однако игнорирует его в ходе других интерперсональных действий, - он зачастую обнаруживает, что пациент живет, придерживаясь стандартов, внушенных ему в детстве, которые, как он уже понимает из собственного опыта, себя не оправдывают. Но поскольку пациент не может сформулировать то, что он познал за свою жизнь, он продолжает следовать по старому пути.
Мне бы хотелось вкратце упомянуть о таком феномене, как личные мифы; у многих из нас существуют такие мифы, которые мы склонны рассказывать, когда достаточно выпьем или бываем дружелюбно настроены. Например, иногда я рассказываю миф семьи Стэк, который, по крайней мере для меня, представляет определенный интерес.
А теперь я обращусь к мифу, заимствованному из западноевропейской культуры гениальнейшим музыкантом Рихардом Вагнером и вплетенному в ткань оперы <Кольцо нибелунга>; под мифом в данном случае, конечно же, подразумевается легенда о Рейнголде. Рейнголд - это сверхъ-309
Часть 3
естественная сила, которая может быть использована человеком. Различные существа тщательно следили, чтобы он не попал в недобрые руки, так как своих похитителей Рейнголд наделял поистине колоссальными способностями. Более того, нужно отметить, что завладеть Рейнголдом значило обречь себя на неминуемую смерть, что было предсказано богиней земли Эрдой. Этот миф иллюстрирует убеждение, бытовавшее во все времена и у всех народов: попытка прибегнуть к помощи сверхъестественных сил может закончиться весьма плачевно.
Мне хотелось бы напомнить вам историю, которая нам гораздо ближе, чем библейское сказание о Валааме и его осле или сага о нибелунгах. Это <Таинственный незнакомец> Марка Твена. После того как писатель закончил эту повесть, он выразил желание не публиковать ее при жизни. Действие происходит в живописнейшей шведской деревушке, где каждый знал всех своих соседей и их предков до седьмого колена. В этом маленьком мирке не случалось практически никаких бед. Среди молодежи выделялся один очень красивый юноша, которого любили в деревне, и у которого было очень много друзей. Однажды утром этот юный герой пошел прогуляться и насладиться красотами природы и встретил другого прекрасного юношу - незнакомца. На вид он был столь же красив, как и наш герой, поистине являвший собой эталон шведской красоты. Наш герой спросил, как его зовут, и тот ответил: <Меня зовут Сатана>. Это испугало нашего героя, и он сказал: <Но ведь не тот самый Сатана?>, - <Нет, нет, дальний родственник, может быть, троюродный брат>. Вот так Сатана и присоединился к местной молодежи. Он преуспевал во всех спортивных играх, но при этом оставался скромным, и демонстрировал еще много других добродетелей; одним словом, он органично влился в общество. Им восхищались и стар и млад.
Однажды, один юноша попал в водоворот горной реки, фактически он был обречен. Наш герой, который стоял на берегу вместе с Сатаной и ужасно переживал из-за неминуемой трагедии, воскликнул: <Я бы все отдал, чтобы только спасти Джона>. Сатана переспросил: <Что?> Наш герой повторил: <Да, да, я бы все сделал, чтобы его спасти>. Сатана спросил: <Ты хочешь спасти его?> Наш герой подтвердил это. Внезапно река высохла. Юноша, конечно, остался жив и вышел на берег. Расплата настала через некоторое время, когда спасенный юноша с ужасающей неизбежностью умер от страшной болезни, что доставило всем гораздо большие страдания, чем если бы он внезапно погиб в водовороте. И все же еще два или три раза наш герой, охваченный тревогой, ужасом или горем из-за неизбежного несчастья, выражал свое состояние таким образом, что Сатана, его новый услужливый друг, смог выполнить его желания. Каждый раз Сатана выглядел удивленным, но все-таки неизменно вмешивался; и потом его помощь в осуществлении человеческих желаний с фатальной неизбежностью приводила к страшным, ужасающим, неописуемым последствиям, не связанным с его действиями, а вызванным естественным ходом событий. Этот миф, описанный Марком Тве-ном, не получил широкого распространения - я думаю, вам не составит труда догадаться о причинах. А они состояли в весьма значительных расхождениях между тем, что этот миф гласит о жизни и об угрозе сверхъестественных сил, попавших в руки человека, и тем, что говорится в саге
310


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   34




База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2022
обратиться к администрации

    Главная страница