Сборник научных трудов Под ред. О. Е. Хухлаева



страница4/12
Дата12.05.2016
Размер2.95 Mb.
ТипСборник
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Рассмотрим отдельно три подвида социальной причины этнических конфликтов. Первый из них связан с интересами отдельных личностей, ведущих к возникновению противостояния на этнической почве. Мы можем выделить три возможных варианта интересов, отстаивание которых может приводить к конфликтной развязке: власть, экономический и коммуникационный интерес.



Власть – достаточно существенный интерес и ее достижению или сохранению в ряде случаев действительно может способствовать нарастание этноконфликтных процессов в обществе. Яркий пример этому – ситуация в Таджикистане в 90-х годах, где как внутри этническое противостояние так и межэтническая напряженность были спровоцированы борьбой за власть между представителями двух крупнейших кланов. Использование современных средств массовой информации позволяет достаточно быстро и успешно осуществлять этническую мобилизацию.

Приведем основные способы социального конструирования этнического конфликта с целью реализации властных интересов.



  • Объективация этнических групп и абсолютизация этнических границ.

В этом случае об этнических группах начинают говорить как о живом человеке («они желают смерти нашему народу!»), при этом межгрупповые границы описываются как однозначные и не переходимые. Разделяющим маркером может становиться любой атрибут как физического так и социального: язык, форма носа, костюм и пр.

  • Рост этнической диспозиционной атрибуции

В этом случае все происходящее в обществе объясняется этническим фактором. Как отмечает В.Малахов - "если, скажем, случилась стычка между двумя соседями по поводу чистоты мусоропровода, и если один из них - русский, а другой - азербайджанец, то, будучи пропущена сквозь призму этноцентристского мышления, эта стычка будет выглядеть не иначе как проявление межэтнической розни".(15)

Так «в средствах массовой информации, в профессиональном лексиконе правоохранительных органов и даже в научных публикациях часто используются понятия "этническая преступность" и "этнические преступные группы". Смысл этих выражений, похоже, не всегда ясен даже для тех, кто их использует; в общем он сводится к тому, что криминальная активность отдельных лиц и коллективов каким-то образом связана с их этнической принадлежностью» (17)



  • Распространение конфликтного дискурса.

Большинство социальных противоречий начинают объясняться с помощью этнического фактора. Как отмечает А.Осипов в данном случае «любое социальное неравенство между этническими или расовыми группами, (м.б. существующее издавна) независимо от того, чем оно вызвано, интерпретируется как "институциональная дискриминация" или "институциональный расизм". Людей убеждают, что они дискриминированы – они убеждаются. Иными словами, социальные отношения переосмысливаются как отношения межгрупповые в этническом или расовом смысле» (17).

Экономический интерес является важнейшим в социальных процессах. Однако в реальности этнический фактор очень редко является напрямую связанным с экономическими успехами или неуспехами. «Воображаемая» реальность этнического и объективная реальность экономики сущностно не являются связанными. Наблюдаемая их взаимосвязь, к примеру «кавказцы» на рынках столицы, является, во-первых вторичной, т.е. вызванной какими-то третьими факторами (это – одна из немногих возможных некриминальных работ для приезжих), во–вторых является зачастую ситуацией не конкуренции но взаимовыгодного сотрудничества. Так на Таймыре после распада системы северного завоза в начале 90-х свежие овощи появились только с момента переселения туда крупной азербайджанской диаспоры.

Коммуникационный интерес можно по-другому обозначить как «бытовой». Конфликты здесь могут возникнуть из-за противоречия повседневных привычек и особенностей поведения. Однако следует подчеркнуть, что если конфликт существует только на этом уровне, он чаще всего быстро разрешается самими противодействующими сторонами. Так в Ростовской области в одной казачьей станице, куда в значительном количестве переселились турки-месхетинцы также как и в Краснодарском крае стали сразу возникать конфликты. Один из самых значимых заключался в том, что турчанки целыми днями стирали у колонок свои ковры, мешая казачкам набирать воду и создавая «неприятную» обстановку вокруг. В связи с этим был созван казачий сход на котором приняли решение обсудить данную проблему с лидерами месхетинцев. Те же, услышав подобное объяснение, рекомендовали всем женщинам стирать ковры дома. Таким образом бытовой конфликт был разрешен и не перерос в серьезное межэтническое противостояние.

«Несовместимые» групповые интересы – второй подвид социальной причины этнических конфликтов. Можно выделить два варианта групповых интересов, противоречиями в которых наиболее часто атрибуцируют этнические конфликты. Это территориальные и экономические интересы. Причем в отличие от личных экономических потребностей, групповые репрезентируются в первую очередь не как «мои» а как «наши» и соответственно индивидуальное материальное благополучие не оказывает влияние на возникновение данного интереса – ключевым моментом является значимость членства в группе, чьи экономические интересы «ущемляются».

Такого рода причины представляются наиболее значимыми в конфликте по мнению сторонников «теории реального конфликта», в первую очередь М.Шерифа (см. 2, 19,20). Однако ситуации, когда одна этническая группа может добиться своих интересов только подавив другую достаточно редки. Более того, теория «группового интереса» применимая к конфликтам в малых группах (исследованием которых собственно и занимался М.Шериф), вряд ли может использоваться для анализа отношений больших социальных групп, в которых члены связаны не реальными межличностными отношениями, а воображаемой идентичностью. Вследствие этого групповой интерес в этнической группе будет являться скорее продуктом индивидуальных интересов того, кто репрезентирует «мнение группы», а не объективной совокупностью желаний всех членов этноса.

Так распространенные конфликтные представления «у нашего народа отнимают работу эти….» являются абсолютно нереалистическими по причине того, что никогда не бывает напрямую объективно связан как с официальной статистикой, так и с личными сложностями при устройстве на работу. Так тезис о том, что в столице все рабочие места «позанимали приезжие» однозначно противоречит реальной практике заключающейся в невозможности устроиться приезжим на работу в любую сферу труда, кроме торговли и государственного образования. Естественно, что в реальности этнический конфликт никогда не улучшает экономическое состояние большой группы в целом.

Территориальные конфликты несколько более сложны. Их возникновение порождает смешение собственно территориальных интересов, заключающихся в стремлении жить и работать в данном месте, и желания считать это место «своим» то есть с потребностью в «присвоении» окружающего пространства путем распространении личности на окружающую среду. Именно последний аспект на наш взгляд является ключевым в территориальных этнических конфликтах. В свою очередь он тесно связан с идентичностью, поэтому перестает быть в чистом виде социальным и наполняется психологическим содержанием.


Третий подвид социальной причины этнических конфликтов - «несовместимые» культуры. Это очень частое объяснение происходящего в среде интеллектуалов, оперирующих квазиэтнологическими и поверхностными историческими знаниями, и в результате приходящих к выводу о «принципиальной несовместимости «кавказцев» и русских» по той причине что-де культура уроженцев гор склонна к насилию и исторически ее развитие противоречит российской культуре.
Однако проблема «несовместимости» как показывает современная психология является в большей степени мифологической, чем реальной. Это применимо и к культурным противоречиям. Более того, сама по себе культура не является «способом действия», противоречия в которых и рождают конфликт. Реальные действия акторов этнического противостояния являются лишь способами репрезентации культурных конструктов. В таком случае, практически в любой потенциально конфликтной ситуации можно найти такие способы реализации культурных моделей контактирующих, которые не являются противоречащими друг другу. Так в среде советских управленцев в Средней Азии сосуществовали и активно реализовывались как «советская» культурная модель, характерная для выходцев из столицы, так и традиционная «восточная», репрезентируемая в большей степени национальной советской элитой.

В следствие этого можно сделать вывод о том, что культурная «несовместимость» является опять же продуктом социально конструирования, направленного на реализацию этноконфликтного дискурса с целью осуществления частных интересов отдельных акторов противостояния, в первую очередь, представителей элиты.

Далее перейдем к описанию психологических причин этнического конфликта, рассматривая их на трех выделенных уровнях (см. табл.1).

Первый подвид данной причины заключается в возникновении у людей напряжений вызванных личными ситуациями. В результате работы механизма отреагирования наиболее успешным путем сброса напряжения становится этнический конфликт.

Напряжения, потенциально способные привести к этническому противостоянию могут быть вызваны различными причинами. Обозначим три, на наш взгляд самые важные. Это базовая враждебность, фрустрация и психологическая травма.

Существование «базовых» т.е. врожденных моделей человеческих взаимоотношений является во многом спорной но достаточно распространенной идеей в психологии. В одном случае на первый план выдвигается идея биологической обусловленности межгрупповой агрессии, как в концепции «внутривидовой агрессии» К.Лоренца (11). В другом случае причиной считается существование инстинктивных психологических побуждений (влечение к смерти по З.Фрейду, базовая тревога по К.Хорни), которые проецируются на внешний мир и, в частности, на чужую группу. В таком случае этнический конфликт является способом канализирования деструктивной энергии, существующей у каждого человека, не единственно возможным, но достаточно успешным и вследствие этого часто возникающим.

Теория фрустрации является одним из наиболее распространенных способов объяснения агрессивного поведения в любых ситуациях и в частности, в случае межэтнического противостояния. Фрустрация традиционно понимается как блокирование достижения желаемой цели, рождающее ответную враждебность, которая может проявляться как непосредственно в ситуации затруднения, так и и отсроченно. Также важно, что энергия враждебности в ситуации фрустрации склонна к генерализации, т.е. распространению и на те стимулы, которые не связаны непосредственно с фрустрирующей фигурой, но так или иначе ассоциирующиеся с ней.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что если человек испытал фрустрацию от члена другой этнической группы, то он будет проявлять агрессивные действия по отношению к любому другому представителю этой группы. Однако следует подчеркнуть, что, как справедливо замечает Т.Г.Стефаненко (20), в такой логике совершенно не учитывается групповой контекст. По нашему мнению, в отличие от личностной агрессивной реакции на фрустрацию, групповой ответ характеризуется слабой связанностью с изначальной фрустрацией.

Для вовлечения человека в этнический конфликт наиболее важным является не то, насколько он сам испытывает последствия фрустрации, а возникновение «мифа» о «насилии», которое было причинено группе. При этом конкретный не обязательно должен непосредственно подвергаться фрустрации. Для возникновения постфрустрационной враждебности достаточно субъективного самоощущения большинства членов этнической группы в целом, что «нас фрустрируют» - тогда это представление будет транслировано каждому члену этой группы, пусть даже и находящемуся на другой стороне земного шара. Так армяне, эмигрировавшие в США чувствовали не меньшую боль после геноцида в 20-х годах 20 века, чем непосредственные участники событий, так многие чеченцы, возможно даже в чем-то лично выигравшие от депортации после раскручивания этой темы в конце 80-х - начале 90-х годов ощущали ничуть не меньшую фрустрированность, чем их соотечественники реально пострадавшие от выселения.

Важным здесь является еще и то, что в этой ситуации человеку очень сложно отказаться от проявления насилия по отношению к символу былой фрустрации, ведь в данном случае она не является его личным выбором, а представляется групповой реакцией и соответственно отказ от подобного отреагирования может зачастую вести к спонтанной или навязанной утрате групповой идентичности. В этом случае человеку необходимо проявить сильный нонконформизм, чтобы не быть вовлеченным в насильственные действия.

На наш взгляд корме возникновения «мифа» о фрустрации пусковым механизмом этнического конфликта по данной схеме является комплементарный миф о «правильном отреагировании», т.е. о том, что именно конфликтный способ позволит сбросить накопившееся напряжение. Так в послевоенной Японии, фрустрированой сокрушительным поражением во второй мировой войне и крахом самурайской идеологии, произошел выбор неконфликтного канала отреагирования агрессии, что отразилось в колоссальном повышении производительности труда. Естественно, что на данный процесс накладывают сильный отпечаток и культурные особенности, однако нельзя исключать и влияние социального конструирования, в первую очередь посредством СМИ.

Представляется важным, что по сведениям В.Тишкова (22) в Чечне 1996-1998 годова очень мало людей объясняло свой выбор – сражаться против «федералов», как ответную реакцию на выселение в 44г. Практически никто из интервьюируемых в то время не оправдывал войну как священную. Эту причину чаще всего выдвигали и выдвигают извне - она проще, понятнее и не предоставляет никаких вариантов конструктивного решения – ведь это «уже прошлое, а его не изменишь».

Психологическая травматизация также является распространенной объяснительной схемой для этнических конфликтов.

Наиболее ранние концепции данного подхода связаны с представлением о том, что межгрупповые конфликты являются результатом проекции на другие группы агрессивного отношения к отцу, возникающего вследствие эдипова комплекса, т.е. «эдиповой травмы». «Отсюда и непреодолимое желание воевать – отмечает Дж.Кэмпбелл: - побуждение уничтожить отца постоянно трансформируется в общественно значимое насилие» (10, с.150). В отличие от представлений о «базовой враждебности» здесь возникновение конфликтных потенций непосредственно зависит от особенностей развития и в первую очередь от конструктивного или деструктивного разрешения эдипова комплекса.

Несмотря на определенную маргинальность психоаналитических подходов к рассмотрению социально-психологических проблем, мнение о том, что к примеру тоталитаризм является травмирующим для общества фактором является достаточно распространенным. Соответственно мы можем говорить о том, что социальные процессы в ряде случаев приводят к возникновению у многих членов общества психологических травм схожего характера. Основным механизмом «самолечения» вне зависимости от специфики травм является отреагирование возникающего из-за них напряжения с помощью использования механизма проекции. Таким образом, субъект травмы переносится вовне личности, что потенциально является «благотворным» так как внутриличностные конфликты порождают существенно большую тревогу, чем конфликты межличностные.

Вследствие этого, возникновение социально приемлемого канала отреагирования внутренней деструктивности в межгрупповом и, в частности, в межэтническом пространстве приводит к возникновению этнических конфликтов. По мнению М.Габашвили «деструктивность в равной мере характеризует все противостоящие стороны вооруженного столкновения в Абхазии (1992-1993). Так одна из ветвей движения за национальную независимость Грузии, что она по горькой иронии была прозвана "национально-разрушительной" (игра слов, основанная на фонетическом сходстве: "дамоукидебели" - независимый, "дамангревели" - разрушительный).


Вербальным выражением деструктивных и самоуничтожающих импульсов можно считать широко распространенные в то время лозунги с явно суицидной угрозой: "смертельная голодовка", "бессрочная голодовка", "перманентная голодовка" и так далее. При этом объектом деструктивного стремления выступает не внешняя сила, а сам субъект действия» (5).

Ярким примером здесь может служить абсолютно нерациональная попытка народного фронта Молдавии в 1992 году объявить войну Российской федерации, отчасти поддержанная президентом М.Снегуром, единственно возможной интерпретацией которой может быть только спонтанное отреагирование в данном акте деструктивной энергии авторов этого предложения.

Концепция «авторитарной личности» Т.Адорно (3) на наш взгляд также является одним из вариантов изучения взаимосвязи личностной травматизации и социального взаимодействия. В современной психотерапии доказано, что амбивалентный стиль воспитания, который по мнению Т.Адорно и его коллег лежит в основе развития «авторитарных» качеств, является причиной наиболее тяжелых психологических травм, связанных с развитием.

Таким образом распространенность среди членов группы различного рода психологических травм порождает возникновение у них психологического напряжения на уровне группы интерпретируемого как групповое напряжение. Посредством механизма проекции и способствующего ему социального конструирования негативные эмоции, связанные с данным напряжением, переносятся на подходящую аутгруппу, тем самым приводя к возникновению этнического конфликта в случае если объект проекции определяется по этническому признаку.

Второй подвид психологической причины этнических конфликтов связан с напряжениями, вызванными групповой ситуацией. Таких ситуаций, которые в обязательном порядке приводят к возникновению значимого напряжения у подавляющего большинства своих членов можно выделить всего две. Это групповая депривация и кризис этнической группы.

Остановимся подробнее на первом варианте. Групповая депривация отнюдь не означает, что в результате каких-либо действий все члены группы однозначно испытывают депривацию каких-либо своих потребностей. По нашему мнению можно говорить лишь про депривацию тех потребностей, которые связаны с существованием группы. Наиболее базовая из них – потребность в позитивной идентичности, при переносе на групповой уровень репрезентируемая как потребность в признании. То есть групповой депривацией может являться только такая ситуация в которой события, происходящие с группой не могут дать ее участнику реализовать потребность в позитивной идентичности. Так, «гонения» со стороны большинства могут интерпретироваться меньшинством как подтверждение «избранности» а значит они будут только усиливать ощущение «признанности», редуцируя возможность насильственного противостояния.

Для социального взаимодействия важно, что люди готовы платить высокую цену для того, чтобы выиграть в символическом плане идентичности, чтобы способствовать ее укреплению. Чаще всего это происходит когда, исходя из сегодняшних субъективных представлений большинства, в прошлом этническая идентичность подвергалась ущемлению. Роль потребности в признании, осуществляемой чаще всего посредством действий, носящих символический смысл крайне велика в современных этнических противостояниях. Одним из ведущих символов «преодоления ущемленности» является оппозиция «независимость-территориальная целостность», которые представляются нам взаимозаменяемыми конструктами одной мифологической системы.

Ярким примером того, что именно символические, а не реальные мотивы чаще всего лежат в основе зарождения этнического конфликта является начало грузино-абхазского противостояния. Так в романе Д.Зантария «Золотое колесо» описывается внезапная встреча абхаза-рецидивиста и грузинской танковой колонны.

«Он вышел из машины и подошел к танку.


  • Учения идут? – спросил танкиста по грузински Ника.

  • Ты грузин? – обратился к нему парень с вопросом на вопрос.

  • Нет, абхаз.

Пауза. Боец с застенчивым любопытством изучал абхаза, который и зубами не клацал, и по грузински говорил.

  • Восстанавливаем территориальную целостность Грузии, - успокоился и объяснил он.

Ника не понял.

  • Войной пошли на нас?

  • Почему сразу войной?! Выпьем воды из древней грузинской реки Псоу и вернемся. Святой отец тоже с нами едет, - сказа боец, поправляя на голове шелом.

В этот поход, действительно, грузинские отряды доехали до Псоу, пограничной реки между огромной Россией и маленькой Абхазией, поп освятил воду реки, бойцы из нее шеломами почерпали, и армия вернулась в Тбилиси без конфликтов» (8, с.206).

Этнические конфликты в значительной мере представляют собой именно конфликты признания. Индивиды, чувствующие себя дискриминированными на основании своей этнической принадлежности, вступают в борьбу за признание, причем символическое измерение этой борьбы имеет едва ли не большую важность, чем практическая польза. В этом случае даже реальная фрустрация рассматривается в первую очередь символически – как дискриминация, соответственно пути снятия напряжения выбираются такие же – действия, направленные на получение символической выгоды.

Вследствие этого естественно, что «в конфликтном дискурсе наиболее частотными выражениями выступают "достоинство", "гордость", "честь" (с предикатами "национальное" и "национальная"). Ущемление достоинства может лежать в бытовой плоскости (например, отказ в трудоустройстве), но во многих случаях оно находится именно в плоскости признания. Так, для русских жителей Молдавии неприемлемым было объявление молдавского языка единственным государственным языком. Многие аналитики согласны в том, что провозглашение молдавскими властями официального двуязычия могло бы предотвратить конфликт в Приднестровье или по крайней мере лишить его такой интенсивности, какую он имел в 1992 г» (14).

Ситуацию «групповой депривации» М.М.Решетников представляет в виде «травмы большой группы», определяя ее как наличие в истории этноса массового (национального) унижения, вследствие чего «через какой-то достаточно длительный период (десятилетия и даже столетия) могут «вызреть» те или иные ложные идеи (или идеи отношения), которые, при наличии сопутствующих условий (дополнительных негативных экономических, социальных или политических факторов), затем превращаются в непоколебимую убежденность конкретного народа или этнической группы в своей правоте, избранности Богом, а также — в особой мессианской роли в сочетании с идеями гордости, величия и самопожертвования во имя искупления или отмщения, при этом такая «мессианская роль» может приобретать самые жестокие формы реализации» (18).

Вследствие работы психологических механизмов, направленных на межпоколенную трансляцию переживаний (см. 7, 25,26) основной задачей социализации в обществе зачастую становится поддержание памяти о травме предков, которое «постоянно (на протяжении десятилетий и столетий) укрепляет особую идентичность той или иной (ранее подвергшейся массовой или исторической травматизации) большой группы… И в ситуациях, когда такой (травмированной) большой группе угрожает новый этнический, национальный, экономический, политический или религиозный кризис, ее лидеры (интуитивно или осознанно) обращаются именно к этой «избранной травме», обладающей особым потенциалом для достижения эмоциональной (-национальной) консолидации большой группы (всегда гораздо более мощной, чем любая идеологическая)» (18).

Таким образом «групповая депривация» существующая в символическом пространстве оказывает влияние на реальную коммуникацию и выступает в качестве значимого фактора, опосредующего в том числе и межэтнические отношения. При всем при этом следует подчеркнуть, что значение символического фактора в насильственном противостоянии крайне слабо изучено и требует более глубокого анализа.

Отметим, что рассмотренное выше относилось к последствиям групповой депривации, т.е. носило реактивный характер. Но нельзя отрицать, что на зарождение этнического конфликта влияет также предвосхищаемая ситуация и соответственно предположения о возможной депривации реализации групповых потребностей.

Так по мнению М.Габашвили одна из внутренних причин конфликта в Абхазии заключалась в том, что проявление грузинами чувств родственности к абхазам вызввло обратную реакцию с их стороны и послужило «поводом возникновения у них потребности "защиты" своей идентичности путем стремления к другому, более отличающегося от себя народу, где схожесть внешности, имен, традиций просто исключается. Желание скрыться от этого наваждения похожести во всем - даже во внешности и именах - бесплодное желание убежать от "самих себя" и порождает противоестественное стремление "всеми фибрами" влиться в другую, чужую страну» (5).

В этом случае как боязнь «навязчивой родственности» так и заявления многих грузинских политиков о «восстановлении территориальной целостности» послужили причиной возникновения у значительной части абхазов представлений о возможной групповой депривации, что и было побудительным механизмом для «превентивных» ответных мер, агрессивного характера.

Кризис любой, в том числе этнической, группы традиционно понимается как распад группового канона. В ряде случаев он интерпретируется как дисфункциональный внутригрупповой конфликт (см. 9,12), т.е. способный привести к распаду группы по причине того, что он происходит по поводу базовых ценностей, лежащих в основе групповой структуры.

Главным последствием вхождения группы в кризисное состояние будет с одной стороны снижение социального контроля, а с другой – мобилизация групповых ресурсов на борьбу с критическим состоянием. И тот и другой процессы могут приводить к возникновению этнического противостояния.

С позиций аналитической психологии, а именно концепции архетипов К.Г.Юнга (26), снижение социального контроля можно рассматривать как разрушение «Персоны», группы т.е. снижение однозначности представлений о социально приемлемом поведении и последующим распространением «Теневых» т.е. антисоциальных (с точки зрения ранее существовавшего группового канона) моделей поведения. На весьма образном языке аналитической психологии такой феномен носит название «одержимости Тенью».

Подобная интерпретация причины этнических конфликтов, хотя и без употребления аналитической терминологии достаточно распространена. Следующее высказывание по поводу конфликта в Чечне приводит В.Тишков. «Я думаю, что эта война как взбаламученное болото выбросила наружу всех гадин и выползышей..Лукавый сидит в каждом человеке, а всякий бунт или другая катавасия снимает преграды в каждом человеке. Вот и получается бесовская круговерть» (23, с.30). Основная причина данного феномена состоит в резком ослаблении значения для большинства людей представления о «правильном», т.е. социально одобряемом поведении, которое является значимой частью групповго канона и, соответственно, «терпит бедствие» в результате кризиса группы.

Усугубляющим ситуацию фактором является предшествующее накопление «теневой» энергии, возникающее вследствие того, что ранее самое незначительное выражение деструктивных переживаний жестко подавлялось механизмами социального контроля группы, так как вступало в противоречие с каноном. При этом наблюдается прямая зависимость, четко выраженная на уровне отдельной личности – чем более однозначен и абсолютен для исполнения групповой канон, тем могущественней потенциал его разрушения за счет высвобождения «теневой» психической энергии.

Итак, можно сказать, что снижение социального контроля на уровне отдельной личности тесно связано с возникновением «одержимости теневыми импульсами», в свою очередь приводящей к росту деструктивности, зачастую канализируемой в форме этнического противостояния.

Второе последствие кризиса группы, - мобилизация групповых ресурсов на борьбу с критическим состоянием, - чаще всего сводится к поиску подходящих путей канализирования агрессивных импульсов, которые при этом содействуют сплочению группы. Здесь действует общеизвестный механизм проекции собственной деструктивности на аутгруппу

В этом случае внутриэтнический конфликт трансформируется в межэтнический посредством возникновения «образа врага». Так В.Тишковым приводится описание событий в Чечне начала 90-х, когда в городе стали собираться зикры – национальные ритуальные танцы «Ноги сами так и несли тебя в круг зикра. И сами зикристы и мы готовились к встрече с врагом. Но кто этот враг, по-моему никто не понимал. Просто все думали, что где-то есть враг, и против него все становились как одно целое. Кто этот враг – я тогда не понимал – не то Завгаев, не то русские. Может, тогда это не имело значения. Но от сознания, что этот враг есть все чеченцы становились как одно целое»(23, с.25).

Естественно, что материал для проекции деструктивной энергии члены этнической группы получают в настоящее время преимущественно из средств массовой коммуникации. Посредством сознательной или неосознанной манипуляции социально-историческими фактами представители политической и интеллектуальной элиты содействуют конструированию целостного образа предполагаемого противника.

Причем осознание что происходящее – результат внутреннего кризиса – зачастую присутствует и в самой группе. Это ярко видно из высказываний чеченцев, участвовавших в боевых действиях еще после первой войны.

«Это была самая грязная, самая преступная и отвратительная война из всех войн о которых мне доводилось читать ..Здесь человек чужой народу и по происхождению и по воспитанию и по образу жизни и по языку сумел, подобно сирене увлечь, оглушить, обольстить и обмануть большую часть народа. Он увлек его за собой подобно крысолову из сказки и топил его в собственной крови. Он закапывал его под обломками собственных жилищ» (23, с.18).

Напряжение, вызванное распадом культурной «картины мира» в предлагаемой типологии является третьим подвидом психологической причины этнического конфликта.

Положение о том, что культура структурирует на самом глубоком уорвне индивидуальную «картину мира» каждого человекам является общепринятым в современных социальных науках (см. 4, 13, 16, 20). Различия существуют лишь в определениях механизмов данного влияния и взаимосоотнесенности понятий «культура» и «личность».

В нашей ситуации этот вопрос не является ключевым. В любом случае во время резких изменений в культуре у большинства людей как следствие происходит утрата ориентиров, и соответственно они становятся практически неспособными, за отсутствием подходящих моделей, осознать сочетание своих прав и обязанностей. Возникает своего рода «идейное замешательство», поскольку привычные образы порядка или теряют актуальность, или оказываются дискредитированы.

Таким образом распад культуры с неизбежностью ведет к необходимости индивидуальных изменений в картине мира каждого члена группы, что естественно рождает напряжение – настолько сильное, насколько значимыми оказываются перемены. Данное напряжение, так как оно охватывает значительно число членов одной этнической группы, зачастую легко может быть канализировано в сторону этнического противостояния, более того, сам этнический конфликт в этом случае может стать элементом культуры, выполняющим свою функцию в общей культурной системе групп, как это произошло в Палестине и Израиле.



Итак, завершив описание второй, психологической причины этнического конфликта перейдем к рассмотрению системной динамики обеих причин этнического противостояния. Общая схема их взаимодействия по нашему мнению может быть представлена в следующих положениях:

    • Реальный конфликт всегда является суммой по нескольких социальных и одной психологических причин.

    • Ни одна из них не является первичной, однако наблюдая со стороны общества наиболее заметны именно социальные причины, а со стороны личности – психологические.

    • Внутренняя динамика каждой из причин также является сумммативной. Так реальный уровень напряжения в группе будет являться следствием совокупного действия факторов на уровне личности, социальных взаимодействий и культуры. В свою очередь значимое влияние социальной причины возможно только при наличии и личных корыстных интересов представителей элиты и различного рода индивидуальных интересов по поводу группы («групповых интересов») значительной части ее членов.

    • Психологическое напряжение, возникающее в группе, либо проявляется в спонтанных внутригрупповых деструктивных действиях, либо направляется с помощью СМИ в сторону этнического противостояния. В свою очередь процесс канализирования напряжения с помощью социальных механизмов «реализации интересов» зачастую рождает напряжения нового вида, также требующие «выхода». Таки образом процесс взаимовлияния психологической и социальной причин этнического конфликта можно характеризовать как двусторонний и взаимоопосредованный.

    • Ведущим побудительным стимулом к тому, чтобы психологическое напряжение в группе посредством социального конструирования было канализировано в сторону этнического противостояния является субъективное ощущение групповой депривации по этнического признаку. В ином случае массовая социальная мобилизация практически невозможна и межэтническая напряженность будет затрагивать только маргинальные слои группы.

В заключение отметим, что предложенная модель является лишь интерпретативной схемой, отнюдь не претендующей на абсолютно достоверное описание реальности, но которая может быть полезна для решения разного рода как теоретических так и практических задач в крайне проблемной и в то же время крайне важной для современной науки области – этнической конфликтологии.
Литература


      1. Авксентьев В.И. Этническая конфликтология: проблемы становления. - Русский гуманитарный интернет-университет, 2001. http://www.i-u.ru/biblio/archive/avxentev%5Fetnkonfprobstan/

      2. Агеев В.С. Психология межгрупповых отношений. –М.:Наука,1983.

      3. Адорно Т. Исследование авторитарной личности. – М.,2001.

      4. Белик А.А. Культура и личность.- М.:РГГУ, 2001

      5. Габашвили М. К психологическому анализу конфликта (на примере вооруженного конфликта в Абхазии). - http://www.geocities.com/abkhazia_dream/public/10.htm

      6. Гирц К. Интерпретация культур. – М.:РОССПЭН,2004.

      7. де Гольжак В. История в наследство: семейный роман и социальная траектория. – М.: Институт психотерапии, 2003.

      8. Зантария Д. Колхидский странник. – Екатеринбург:У-Фактория, 2002. – с.206.

      9. Козер Л. Функции социального конфликта. – М.,2000.

      10. Кэмпбелл Дж. Тысячеликий герой. – М.,Киев, 1997. – с.150.

      11. Лоренц К. Агрессия (так называемое «зло»). – М.:Прогресс, 1994.

      12. Лурье С.В. Историческая этнология. - М.:Аспект-пресс, 1997.

      13. Лурье С.В. Психологическая антропология - М.:Академический проект, 2003

      14. Малахов В. Символическое производство этничности и конфликт. // Язык и этнический конфликт. – М.:Гэндальф, 2001.

      15. Малахов В.. Скромное обаяние расизма и другие статьи. - М.: Модест Колеров и "Дом интеллектуальной книги", 2001

      16. Мацумото Д. Психология и культура. - СПб.:Прайм-еврознак,2002.

      17. Осипов А. Конструирование этнического конфликта и расистский дискурс // Расизм в языке социальных наук. – Спб.:Алетейя,2002. – с.45-69.

      18. Решетников М.М. Клинический метод в изучении и разрешении межнациональных конфликтов. – Web-кафедра философской антропологии. http://anthropology.ru/ru/texts/reshet/paranoia.html

      19. Рубин Дж., Пруйт Д., Ким Хе Сунг. Социальный конфликт: эскалация, тупик, разрешение. – СПб.:Прайм-еврознак,2002;

      20. Стефаненко Т.Г. Этнопсихология. – М.:Академический проект.1999.

      21. Сэмюелс Э.Юнг и постюнгианцы. Курс юнгианского психоанализа. –М.:ЧеРо,1997.

      22. Тишков В.А. Общество в вооруженном конфликте. Этнография чеченской войны. — М.:Наука,2001.

      23. Тишков В.А. Теория и практика насилия //Антропология насилия. – М.:Наука, 2001. - С.18.–45.

      24. Хеллингер Б. Порядки любви: разрешение семейно-системных конфликтов и противоречий. - М.: Институт психотерапии, 2001.

      25. Штуценбергер А. Синдром предков. - М.: Институт психотерапии, 2002.

      26. Юнг К.Г. Психология бессознательного. – М.,1994


Хухлаева О.В.
Особенности освоения социальных норм детьми в традиционном обществе
В современной культуре первые достаточно определенные нормы, с которыми сталкивается ребенок связаны с приучением к опрятности. Именно поэтому, как утверждают психологи, «горшок становится «ареной», на которой происходит первая серьезная борьба между матерью и ребенком». В то время как ребенок отстаивает свое стремление продолжать младенческое «могущество», взрослый утверждает социальную нормативность пользования предметами гигиены.

В традиционной культуре, напротив, первые нормы, которые осваивал ребенок, были определены необходимостью его собственной безопасности. И это понятно, т.к. ребенок рос в непосредственной близости от природы.

Так описывают освоение норм безопасности детьми манус: «Постепенно у ребенка манус вырабатывается «понимание дома», т.е. умение ползать и ходить по полу, не проваливаясь в воду ( пол состоит из отдельных балок)…Вырабатывается понимание «огня» (огонь может обжечь, может сжечь)…» (8, с. 70)

При этом к опрятности, напротив, как правило, специального приучения не было. В качестве примера можно привести описание О.А.Артемовой, посвященное детям Австралии. «Аборигены специально не учили детей отправлять естественные потребности принятыми в обществе способами. Они считали, что со временем ребенок этому сам научится, глядя на взрослых. Если малыш уже хорошо ходил, но все еще испражнялся на стоянке, это никого особенно не волновало. За ним убирали и разве что посмеивались, что он уже большой, а ведет себя как маленький». (8, с. 28)

Важно отметить, что достаточно быстро после начала освоения норм в отношениях взрослый- ребенок, дети активно начинали взаимодействовать между собой. Можно сказать, что с этого возраста дети в традиционной культуре были связаны общей жизнедеятельностью не только внутри своей семьи, но и среди детского сообщества. Поэтому они осваивали нормы не только индивидуально, но и как члены определенной возрастной группы. Имеется в виду, что соблюдение норм детьми свидетельствовало об их принадлежности к группе, нарушение- означало сначала негативное выделение из группы, потом отторжение.

Сравним усвоение социальных норм в традиционной и современной культуре. Для этого обратимся к представлениям Ж.Пиаже о моральном развитии в детском возрасте. Изучая моральные суждения детей, Пиаже утверждал, что они определяются особенностями отношений, в которые ребенок вступает с окружающими. (4)

В современной культуре первый ранний тип – это отношения принуждения. Они осваиваются в ситуации ребенок- взрослый и построены на одностороннем уважении того, кто повинуется, к тому, кто принуждает. Это означает, что правила поведения предписываются ребенку извне взрослыми, и ребенок их принимает не потому, что убедился в их разумности и необходимости, а из-за чувства привязанности и уважения к взрослому. Действительно, нормы опрятности, которые одни из первых осваивает ребенок, по его мнению, ему совсем не необходимы, и более того- неприятны. Поэтому критерием моральной оценки на данной стадии является не собственная этическая ценность поступка, а то, как поступок оценивается взрослыми. На этой стадии , как полагает Пиаже, развитие настоящего морального создания невозможно.

Истинно моральные суждения у детей, по мнению Ж.Пиаже , появляются поэтому лишь на второй стадии, когда ребенок широко включается в группу сверстников и соответственно во взаимоотношения кооперации, построенные на равноправии и взаимном уважении всех участников. Отсюда меняется понимание детьми происхождения правил. Они начинают выступать в сознании детей как внутренне необходимые и добровольно принимаемые.

В традиционной культуре, как уже говорилось, ребенок изначально начинал осваивать нормы, нужные ему самому. Неумение соблюдать их приносило ребенку физические неудобства иногда боль. Можно сказать, что он на практике убеждался в их разумности и необходимости. Поэтому выделенный для современной культуры первый тип отношений в чистом виде тогда отсутствовал.

Кроме того, как уже отмечалось, ребенок рано включался в отношения кооперации. Причем какое-то время он уже проводил только в детской группе без участия взрослых, которые могли вмешаться и помочь нарушителю групповых норм. Поэтому можно предположить, что освоение социальных норм детьми в традиционной культуре происходило более быстро и прочно, чем в современной.

Может быть поэтому в традиционном обществе зачастую не требовались особые методы воспитания, направленные на освоения норм. Ребенок входил в социальное пространство в основном через подражание старшим.

В.Г.Трисман описывает следующим образом освоение социальных норм у народов Индонезии: «О какой-то системе воспитания детей говорить трудно. Дети воспитываются сами, подражая взрослым. Девочки повторяют рядом с матерью весь процесс изготовления фуи…Мальчики ежегодно наблюдают за ловлей диких буйволов. Они упражняются, играя друг с другом в охотничьи игры. Одни, передвигаясь на четвереньках, изображают буйволов, а другие, постарше, ездят на прирученных буйволах, держа в руке аркан..» (5, с.201)

Робертсон, изучавший традиционную жизнь аборигенов, живших в Западной Австралии, в районе реки Фицрой, упоми­нает любопытное развлечение, распространенное среди малень­ких девочек. Две девочки садились на землю лицом друг к дру­гу, согнув ноги и упершись, друг в друга коленями. У каждой в руке была маленькая палка-копалка. По условному сигналу одна ударяла другую палкой-копалкой по голове. Обе при этом смеялись и шутили. Удары были довольно сильными, и автор этого сообщения видит в такой игре способ закалки, которая должна в будущем пригодиться всякой женщине. Ведь мужья, добиваясь покорности своих жен и наказывая их за различные провинности, сплошь и рядом прибегали к насилию и нередко били женщин дубинками нулла-нулла по голове. Чтобы выдер­гивать такие удары, нужно было иметь голову, тренирован­ную с детства. Случалось, что одна из участниц упомянутой игры била соперницу слишком уж сильно. Тогда разгоралась ссора. Яростные удары сыпались беспорядочно, в драку вклю­чались и другие дети. Иногда доходило до того, что старшим мужчинам приходилось брать свои дубинки и силой разгонять вошедших в экстаз драчунов. Вскоре зачинщицы забывали свои обиды и снова становились друзьями.

Помимо механического подражания поведенческим нормам старших следует отметить, что дети с раннего возраста осваивали ценности своей культуры, принимая участие в праздниках, ритуалах.

Нужно отметить еще одну специфику в освоении норм детьми в традиционной культуре. Если та или иная норма была важной, то ее невыполнение считалось недопустимым, т.е. носило характер табу. Для того, чтобы убедить детей в необходимости подчиняться таким наиболее строгим предписаниям широко использовалось рассказы о том, какие страшные вещи могут случиться с ними самими, с их близкими, если они не будут соблюдать этих правил. Как отмечает О.Ю.Артемова, это было не похоже на приемы пугания детей, которые распространены в современном обществе («Не будешь слушаться- придет баба яга или дядя милиционер»). Взрослые в традиционной культуре обычно сами верили в неизбежность наказания «свыше» за нарушение табу. Поэтому уверенность и страх матери передавались ребенку. Одновременно он усваивал важнейшие установки коллективисткой морали, заключающийся в том, что человек своими поступками может навредить не только себе, но и окружающим людям.

Так, у народов Индонезии:«когда ребенок в сумерках играет на улице, мать сердито зовет его домой, пугая, что злой дух нашлет на него болезнь. Так у ребенка возникает страх перед темнотой. Он слышит от старших о разных обычаях, которых следует придерживаться, чтобы не разгневать богов и духов» (5,с.201) А в племени каока (острова Адмиралтейства) детей пугают чудовищем – людоедом: «Он здесь, за деревом. Я его позову. Я уже слышу, как будут хрустеть твои косточки» (9, с.81)

При нарушении детьми норм менее строгих, чем табу широко использовалось высмеивание в присутствии сверстников или взрослых. Высмеять- значить обратить внимание на негативные отличия от других, а значить своеобразным способом отторгнуть его от группы. Поскольку, как уже говорилось, принадлежность к обществу, социальные связи представляли в традиционной культуре высокую ценность, высмеивание оказывало действенное воздействие. Э.Эриксон, описывая воспитание детей у индейцев сиу, подчеркивает действенность осмеивающих сплетен, которые позволяли сформировать у детей достаточно строгие табу. (7)

Понятно, что в случае серьезного нарушения норм использовалось наказание. Однако нужно заметить, что чаще всего осуществление наказание было ритуализировано. Например, у русских ребенок должен был сначала сначала снять штаны, затем сам достать розги. После порки он должен был поблагодарить «за науку». Ритуализация имела особое значение. За счет этого снимались наказания «под горячую руку». Таким образом, ребенок воспринимал их как справедливое воздействие за собственные поступки, а не результат того, что родитель потерял контроль над собой.

Следует отметить, что в осуществлении наказаний особая роль отводилась матери. Это исходило от наличия в традиционной культуре табу на ее агрессивное поведение. Можно вспомнить о существовании запретов на проявление насилия беременной женщиной в отношении кого-либо. Эти запреты присутствовали практически во всех культурах. Также строго оговаривалось недопустимость агрессивных воздействий матери в отношении маленьких детей. У примеру у русских существовало поверье, что в этом случае дети делаются глупыми или не растут или пропадают В Грузии считалось, что если мать бьет ребенка, то вместе с ее ударами младенцу наносит удары и ангел, отчего ребенок мог умереть. Во многих культурах существовал запрет не только на физическую агрессию со стороны матери, но и вербальную. Так. Славяне полагали, что если мать сильно ругает или проклинает ребенка, он умирает не своей смертью и впоследствии превращается в так называемого «заложного» покойника, т.е. демона.(1)

У адыгов в связи с этим существовало особое отношение к грудному молоку. У них налагается запрет на действия женщины в отношении любого чужого человека и даже ее врага, если последний сумел прикоснуться губами к ее груди и стал «молочным сыном», т.е. приобрел все права кровного родства. (2,3)

По-видимому, из-за недопустимости агрессивных воздействий со стороны матери физическое наказание обычно считалось мужским делом (отца, старшего брата). Интересно, что такое распределение носило скорее декларативный характер. Чаще всего после серьезных проступков действительно наказывал отец, но по просьбе матери. Однако более важной было не само исполнение наказания отцом, а наличие у ребенка страха отцовского наказания, который формировался и использовался матерью. По-видимому, такое распределение при наказании детей способствовало закреплению материнской роли как любящей и опекающей и отцовской как социализирующей.

Итак, можно заключить, что освоение социальных норм в традиционной культуре носило достаточно гармоничных характер. При этом следует подчеркнуть важность анализа социализации детей в современной культуре через сравнение с традиционной, и возможного возвращения утерянных с развитием цивилизации аспектов взаимодействия с детьми.



Литература

.


  1. Никитина. А.В Традиционные представления о нарушении отношений «мать-дитя» и о нейтрализации этих последствий у славян Гендерный подход в антропологических дисциплинах.Спб.2001

  2. Карпов Ю.Ю. Женское пространство в культуре народов Кавказа -Спб,2001

  3. Кумахов М.А., Кумахова З.Ю. Нартский эпос язык и культура.-М., 1998

  4. Пиаже Ж.

  5. Символика культов и ритуалов народов зарубежной Азии.-М., 1980

  6. Эриксон Э Идентичность: юность и кризис.-М.,1996

  7. Эриксон Э. Детство и общество.-Спб, 1996

  8. Этнография детства. Традиционные методы воспитания детей у народов Австралии, Океании и Индонезии.-М., Наука, 1992


Чибисова М.Ю.

Историко-культурная динамика материнства: подходы к изучению в зарубежной психологии
Актуальность изучения истории материнства.

В настоящее время в психологической науке большое внимание уделяется не только изучению общих особенностей материнства на современном этапе, но и материнству как историко-психологическому феномену. Интерес к этому вопросу не имеет чисто умозрительного характера. С одной стороны, культурно-исторические исследования позволяют полнее и объективнее оценить особенности современной ситуации с учетом ее исторических предпосылок и построить прогноз на будущее. По словам И.С.Кона, “общество не может познать себя, не поняв закономерностей своего детства» (1, с.9). С другой стороны, культурно – исторические исследования тесно связаны со многими актуальными проблемами современной психологии, в частности, соотношения уникального и типичного в социальной практике, наличия культурных универсалий и т.д. Помимо этого, в современной ситуации интеграции и взаимопроникновения культур как никогда актуальным становится вопрос о культурных различиях и культурных универсалиях.

В зарубежной психологии накоплен значительный опыт изучения истории материнства. Разрабатываются как общие теоретические подходы (Ф.Ариес, Л.ДеМоз), так и исследуются особенности материнства в конкретную историческую эпоху (А.Прост, М.Уайт, М.Виновскис, К.Сарачено). В данной статье будут рассмотрены некоторые подходы к изучению исторической динамики материнства в зарубежной психологии. Сразу оговоримся, что большинство обсуждаемых нами работ посвящено именно матерям, а не отцам, поэтому ниже термины “материнство”, “родительство” и “детско-родительские отношения” будут использоваться как взаимозаменяемые, хотя они, конечно, не являются синонимами.

Материнство как историко-культурный феномен.

Основной методологической предпосылкой изучения исторической динамики материнства является положение о его культурно-исторической природе. В зарубежной психологии оно было высказано в русле культурной антропологии. Так, Р. Бенедикт (5) сформулировала крайне важный постулат: культура представляет сбой не просто сумму своих частей, а результат уникальной организации и взаимоотношения всех своих частей, единство, систему. Поведение человека происходит по устойчивым схемам в соответствии с неосознаваемыми канонами, существующими в данной культуре, оно обусловлено “мотивами, эмоциями и ценностями, институционализированными в культуре” (4,с.15). Таким образом, материнство предстало как органический компонент целостной культурной системы. Материнское поведение, с точки зрения культурной антропологии, является феноменом, обусловленным реалиями конкретной культуры.

Теоретической основой изучения культурной специфики материнства во многом явились работы М. Мид (2). На основании многолетних исследований она пришла к выводу о примате культурной специфики над биологическим субстратом в вопросе материнства. Структура детско – родительских отношений, по ее мнению, определяется культурными традициями, которые развиваются по собственным законам. “Ни раса, ни общая человеческая природа не могут предопределить, какую форму примут даже такие фундаментальные человеческие эмоции, как любовь, страх, гнев, в различных социальных средах” (2,с.90).

Таким образом, в классической культурной антропологии материнство предстает как изначально социальное явление, вариативность материнского поведения обусловлена разнообразием социальной жизни человека. Материнство рассматривается как элемент культурной системы, взаимосвязанный с другими элементами и подверженный их влиянию, как историко – культурный феномен, имеющий сугубо социальную природу. Исключительно важным было утверждение динамичной, развивающейся природы материнства. Оно не статично, а развивается вместе с обществом.

Эти положения были развиты в работах более поздних исследователей. Так, Э. Бадинтер в результате своих историко – психологических исследований пришла к выводу, что материнский инстинкт – это миф. Поведение и чувства матери чрезвычайно изменчивы в зависимости от культуры, от собственных амбиций женщины. Материнская любовь – это понятие, которое в различные периоды истории наполняется разным содержанием. “Женщина становится лучшей или худшей матерью в зависимости от того, ценится или же обесценивается в обществе материнство” (4, с.241). Общественные нормы принципиально важны для материнства, влияние экономического фактора значительно меньше.


Каталог: download -> version -> 1428297211 -> module
version -> Программа групповой психологической поддержки для школьников
version -> Рекомендації щодо психологічного супроводу адаптації п'ятикласників в умовах впровадження нових Державних стандартів освіти
version -> Литература: Введение в психологию под ред. А. В. Петровского.,  М., 1995
version -> Лонгитюд описание дополнений расширенной версии Лонгитюд+
version -> «основы психологического анализа конфликтов»
version -> Ю. Г. Чернов Психология почерка: состояние, проблемы, перспективы Фрамент книги
version -> Графология: характер по почерку
version -> Ею утрачен статус самостоятельной науки i На эту ситуацию обращал внимание еще Б. Г. Ананьев. «Психологическом словаре»
module -> Стефаненко Т. Г. Этнопсихология
module -> Курс лекций / В. Г. Крысько. М.: Издательство «Экзамен», 2002. 448с


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2019
обратиться к администрации

    Главная страница