Третья Символический интеракционизм



страница3/4
Дата15.05.2016
Размер176 Kb.
#12709
ТипГлава
1   2   3   4

82
понятий, соответствующих, по его мнению, субстантивным проблемам социологии как «человековедческой» науки. Он противопоставляет первые и вторые как «дефинитивные» и «эвристические» (sensitizing). Первые фактически предписывают, что должен видеть исследователь, вторые указывают, куда смотреть. Блумер следующим образом разъясняет это противопоставление: «Вследствие того, что выражение (выражение индивидом своих внутренних состояний   Л.И.) складывается всякий раз различным образом, мы должны полагаться, разумеется, на общие указания, а не на объективно фиксируемые свойства или способы выражения. Или, если подойти к делу с другой стороны: поскольку то, о чем мы заключаем, не выражает себя постоянно одним и тем же способом, мы не можем полагаться в нашем выводе на объективную фиксацию выражаемого»36. Этим методологическим предпосылкам соответствует так называемая мягкая исследовательская техника: изучение личных документов, life-histories, case-study, включенное наблюдение. Предполагается необходимость понимания, вживания, постижения субъективных состояний исследуемого индивида.

Таким образом, можно сказать, что теоретическому конти­нууму «процесс   структура» соответствует методологический континуум «понимание   объяснение». Однако в своих практиче­ских исследованиях, так же как и в большинстве методологических работ, представители символического интеракционизма ищут компромиссную методологию, могущую совместить требования строгой научности со спецификой «гуманистического» видения общества. Примером такого компромиссного подхода служат шесть методологических принципов символического интеракционизма, формулируемые Н. Дензином37.

Поскольку человеческое взаимодействие происходит на внешнем и внутреннем (объективном и субъективном) уровнях и поскольку значения объектов могут изменяться в ходе одного и того же взаимодействия, интеракционист обязан соотносить скрытое, символическое поведение с явными, внешними моделями взаимодействия. Первый методологический принцип состоит в необходимости учета обеих форм поведения.

Второй принцип можно назвать «личностным» принципом. Исследователь должен рассмотреть взаимодействие с точки зрения самих взаимодействующих, воспроизводя процесс приписывания значений объектам и личностям, а также процесс «кристаллиза-

83
ции», стабилизации значений в ходе формализации взаимодействия. Следование этому методологическому принципу, полагает Н. Дензин, позволит исследователю избежать «ошибки объективизма», когда точка зрения («перспектива») исследуемых подменяется точкой зрения исследователя.

Из второго принципа следует третий. Именно «принятие роли другого» (т.е. исследуемого) позволяет социологу связать субъективные значения и символы исследуемого индивида с групповыми и институциональными структурами, обеспечивающими соответствующие символические перспективы. «Пока значения не будут связаны с более значимыми социальными перспективами,   предупреждает Дензин,   исследование останется по существу психологическим»38. Этим принципом предполагается наличие двух уровней в любом исследовании: индивидуального и «интеракционального ».



Четвертый методологический принцип символического интеракционизма касается ситуационных аспектов взаимодействия. Ситуация должна рассматриваться как значимая переменная. Дензин выделяет четыре компонента ситуации: взаимодействующие как объекты, конкретная обстановка, значение элементов ситуации, временные характеристики взаимодействия.

Важное значение придается пятому принципу. Поскольку для социальной жизни, согласно точке зрения символического интеракционизма, характерно наличие как процессуального, так и структурного аспектов, исследовательские стратегии должны отражать оба эти аспекта. Дензин не приемлет крайностей как «сенситивной» методологии Блумера, так и «позитивистского» подхода Куна. Научное исследование, заявляет он, стоит на «двух китах»   открытии и верификации. Хотя традиционно для символического интеракционизма характерны эвристические методы, это не означает, что операционализация невозможна или нежелательна. Просто процедуры верификации должны быть отложены до тех пор, пока не выявятся достаточно четко ситуационно обусловленные значения исследовательских категорий. После этого должны применяться стандартизованные методы наблюдения и измерения. Другая приемлемая стратегия состоит в одновременном применении разнообразных методов. Эта стратегия именуется «триангуляцией». Логика исследования в этом случае основывается на тезисе о том, что не существует метода, способного одновременно разрешить проблему открытия и проблему верификации. В случае триангуляции ограниченность одного метода возмещается достоинствами другого.



84
Последний, шестой методологический принцип касается типа теории, формулируемой в символическом интеракционизме. Дензин считает целью интеракционистских исследований формулирование универсальной формальной теории в зиммелевском смысле. Зиммель, как известно, стремился обнаружить «чистые формы социальности», являющиеся конечной основой всех социальных явлений независимо от их конкретно-исторического содержания39. Точно так же и символический интеракционизм стремится выработать универсальные положения о природе социальных фактов, базирующихся на понятии символического взаимодействия.

Недостижимость этой цели обусловлена, как было показано выше, порочностью самой теоретической концепции, пытающейся разрешить социологические по существу своему проблемы средствами социальной психологии. Изложенные принципы, хотя и представляют интерес с точки зрения «микросоциологической», не добавляют ничего принципиально нового к рассмотренным выше теоретико-методологическим установкам символического интеракционизма. Так что вполне объяснима ситуация, рисуемая Дензином: несмотря на то, что получен ряд частных ситуационно и исторически адекватных положений, цель   «универсальная релевантность»   остается недостигнутой. «Перспектива (Дензин говорит о теоретической перспективе символического интеракционизма. — Л.И.) остается перспективой, или же концептуальной схемой. Она не представляет собой теории в строгом смысле слова»40.

Ту же самую задачу (и с тем же самым успехом), что и «символическая» версия, ставит перед собой то направление в рамках символического интеракционизма, которое мы обозначили как «драматическое».
«Драматический» подход

Выше мы говорили о всеобъемлющем «символическом детерминизме» современного символического интеракционизма (пример   концепция Блумера). Именно этот важнейший аспект теории вызывает серьезную критику. Например, американский социолог Б. Хэррел пишет: «Мид убедительно показывает, что символы служат возникновению значений, но этого недостаточно. «Перспективы» без предполагаемой реальности, без «животной веры» в более или менее подлинные отношения между вещами или между вещью и ее значением делают «принятие роли другого»



85
пустым, бессмысленным мероприятием, воспроизведением шума. Символический интеракционизм лишается смысла, если символ отождествляется со звуком или словом. Анализ взаимодействия ценностных перспектив сравним с концептуальной дымовой завесой... если за ними не предполагается что-либо реальное. Почему люди изменяют своим мнениям? Что заставляет их признаваться в ошибках? Почему они бывают правы?»41. Эти вопросы, строго говоря, не могут быть даже поставлены в рамках «символического» подхода. Или же ответы будут тавтологичными.

В противоположность символизму драматизм стремится рассматривать символические системы как медиум, посредством которого выявляются некоторые вне лежащие силы или явления.

Согласно этой точке зрения объект не отождествляется с его значением, явление не сводится к его символическому описанию, но значение объекта, явления состоит в отношении между явлением и символом. Значение есть способ связи символа и явления. Отсюда   дефиниция «драматизма»: драматизм представляет собой технику анализа символических систем (прежде всего языка) «как в сущности своей скорее модусов действия, чем средств передачи информации»42.

Однако отличие символизма от драматизма заключается скорее в расстановке акцентов, чем в принципе подхода. Отношение явления и символа предполагает двустороннее воздействие: верно, что явления воздействуют на значения, но также верно и то, что значения воздействуют на явления. А. Бритен пишет, излагая позицию одного из сторонников «драматизма»   X. Данкена: «...язык более, чем механизм для выражения какого-то содержания; в процессе выработки значения он является формирующим, конститутивным элементом»43. Можно сказать, таким образом, что в этом решающем пункте точки зрения «символического» и «драматического» подходов совпадают.

Так же как и символизм, драматизм ведет свое происхождение от теоретических построений Мида и Морено. Если основной вклад Мида заключается в выработке концепции рефлексивного социального «Я» как внутреннего диалога, «Я», не совпадающего с ролью, но предполагающего наличие «ролевой дистанции» (термин И. Гофмана), возможность сознательного «исполнения» ролей, принятия роли другого, то вклад Морено состоит в последовательном проведении драматической метафоры, наиболее пол-

86
нo выразившейся в «психодраматической» модели социального мира. И. Гофман, следующий по пути, намеченному Морено, недвусмысленно отождествляет элементы сценического действия и социального взаимодействия: поведение рассматривается в терминах «актер», «аудитория», «представление» и т.д.

Проблема эмпирического обоснования драматургической модели решается также в работах известного американского поэта, литературного критика, социолога, психолога, философа К. Берка, социолога и литературоведа X. Данкена и др.

Явление социального взаимодействия в драматической модели концептуализируется согласно так называемой пентаде Бёрка. Выделяются следующие элементы взаимодействия в конкретной ситуации: акт, сцена, агент, цели, средства (act, scene, agent, purposes, agencies)44.

Акт, действие, по Бёрку, включает в себя все, что происходит в той или иной ситуации, в специфическом контексте. Понимание действия Бёрком соответствует скорее не традиционному пониманию действия в социологии и социальной психологии, а пониманию его как «театрального действия», в смысле мореновской психодрамы   театра без сценария. Этим предполагается наличие символического контекста, на который ориентируется поведение каждого отдельного индивида. Язык согласно этой точке зрения является действием, более того, он представляет собой «фокус и locus» социологического исследования. Данкен следующим образом комментирует соотношение языка и несимволических элементов акта с точки зрения «драматизма»: «Социологи обычно рассматривают несимволическую область как ясную и доступную, тогда как символическая считается неясной и «субъективной». Но, если мы используем слова как исследовательские данные... мы должны доказать, что то, что мы говорим о явлении, описанном словами, может быть продемонстрировано как существующее в самих словах. В противном случае мы оказываемся в области предположений, а не фактов. Далее, мы можем утверждать, что существует некий путь для понимания актов как фактов из понимания символов, как фактов, а не наоборот... Для этого мы должны указать на предположение или интерпретацию, которые добавляются к самим словам и символам, а также продемонстрировать, почему то, что, по нашим словам, существует в символах, может быть объяснено только несимволическими факторами»45.



87
На первый взгляд подобные требования вполне закономерны, ибо являются только лишь методологическими требованиями, имеющими своей целью «очищение» языка, в котором формулируются суждения о фактах. На деле же Данкен формулирует коренные гносеологические проблемы, далеко выходящие за рамки социологического исследования. Цель его состоит в том, чтобы изменить соотношение «сфер», доказать, что в противоположность общепринятой точке зрения именно символическая сфера является ясной и доступной, а несимволическая   смутной и двусмысленной. Уже сама постановка этих принципиально не разрешимых, если оставаться на социологической почве, проблем уводит исследование с его прямого пути. Если же учесть, что и сами «прояснения» формулируются «в языке», то задача становится бесконечной и социологическое исследование перестает быть социологическим, вырождаясь в лингвистический анализ и критику. Поиск несимволического фактора сводится к обнаружению того, как язык дает нам возможность говорить о наличии этих факторов.

Методологическая позиция Данкена последовательнее изложенной выше позиции Дензина, да и теоретические выводы «драматизма», как мы увидим далее, последовательнее и релятивистичнее, чем выводы «символического» подхода.

Термином «сцена» Бёрк обозначает ситуацию действия. «Сцена,   пишет Бёрк,   может пониматься в широком и узком смысле (в зависимости от сферы обзора обстоятельств). Так, поведение агента (акт) может мыслиться на фоне политеизма, или же на сцене может властвовать единственный бог, или же обстоятельства действия могут быть натуралистически сужены, как в случае дарвинизма; сцена может быть локализована в таких терминах, как западная цивилизация, эпоха Елизаветы, капитализм, праздничный день, Даунинг-стрит 10, поездка в поезде и т.д. до бесконечности»46. Методологически важен тот факт, что точки зрения действующих лиц, «зрителей», наблюдателей-исследователей никогда не совпадают. В глазах каждого из них сцена выглядит по-разному.

Говоря о многообразии сцен, Бёрк не поясняет, является ли видение сцены исследователем «привилегированным», позволяет ли его концептуальный аппарат «перевод», переструктурирование сцены в совокупность объективных категорий, превосходящих по своей познавательной ценности очевидность непосредственно данного. Сам контекст теории Бёрка дает отрицательный ответ.



88
Точно так все многообразие уровней сцен у Берка не только не предполагает, но отрицает возможность выделения главного уровня, который позволил бы судить об объективной природе той или иной сцены. Таким вот образом плюрализм ведет к релятивизму и имеет своим следствием невозможность сколько-нибудь обоснованного суждения о природе социальных ситуаций.

Далее, агент действия, или актер, рассматривается у Бёрка как рефлексивный индивид, ориентирующий свои действия на действия других. Акт, сцена и агент в каждом случае тесно взаимосвязаны. Поскольку индивид ориентирует свои действия специфическим образом в зависимости от обстоятельств, можно говорить о наличии своеобразного «исчисления» «сцена   акт». В силу же выявления личностных психологических особенностей индивида формируется «исчисление» «агент   акт». «В кризисные моменты,   пишет Бёрк,   как, например, во время кораблекрушения, поведение индивидов считается подверженным мотивирующему влиянию кризиса. Однако в подобные расчеты по типу «сцена   акт» должны включаться расчеты «агент   акт», ибо ... один человек считается трусливым, другой смелым, третий находчивым и т.д.»47. В противном случае объяснение поведения (по типу «сцена   акт») черпает свои возможности из стандартизованного «словаря мотивов», основанного на понятии стандартного поведения в стандартных обстоятельствах.

Здесь налицо переход к следующему элементу драматического подхода   к понятию цели, или мотива. В реальных социальных взаимодействиях, говорит Бёрк, содержание мотивов значительно отличается от стандартизованного «официального» словаря мотивов общества или группы. В некотором смысле мотивы конструируются в процессе самого взаимодействия: формирование моти­вов является частью процесса самоидентификации личности, являющегося существенным элементом любого взаимодействия. Другими словами, основу формирующегося мотива представляют собой расчеты «сцена   акт», а его конкретное ситуационно обусловленное содержание вырабатывается в ходе расчетов второго типа («агент   акт»).

Иначе говоря, в процессе самоидентификации вырабатываются новые значения, и эти новые значения представляют собой новые мотивы.

И последний элемент «пентады»   понятие средства достижения поставленных целей. А. Бритен пишет: «Язык ... является средством регуляции человеческого взаимодействия. Люди используют язык как средство, дабы произвести впечатление, обма-

89
нуть, принудить, обнаружить истину, выработать новый смысл деятельности. Он представляет собой как средство кооперации, так и механизм конфликта»48. Для каждого конкретного взаимодействия существует «типичная риторика», соответствующая его специфическому содержанию49.

В характеристике этого последнего элемента «пентады» в подчеркнутом виде выражена сама сущность «драматического» подхода. Несмотря на специфичность фразеологии, он не столь уж отличен от «символического». Язык   вот, согласно точке зрения «драматизма», верховный арбитр и конечный критерий суждений относительно человеческой деятельности.

«Пентада» полностью растворяет деятельность в символических системах   в языке. И это именно так, несмотря на то, что в «пентаде» существуют элементы, «будто бы неизбежно требующие натуралистической характеризации. «Акт», как мы уже говорили, представляет собой взаимодействие символических «перспектив» (в мидовском смысле слова). «Сцена» для Бёрка   не объективная среда действия, но ее феноменологический противочлен, изменяющий свой объем и содержание в зависимости от той или иной «перспективы» исследователя, зрителя, участника.

Казалось бы, категория «агент» позволяет ввести в анализ какие-то объективные, по крайней мере антропологические характеристики. Но Бёрк растворяет содержание этого понятия в двух предыдущих и двух последующих. Действующий индивид фактически здесь представляет собой... мотив. Мотив же (следующая категория) есть социально (т.е. в терминах соответствующей «перспективы») стандартизованное суждение от «сцены» к «акту» плюс его конкретно обусловленная рационализация («агент»   «акт»). Последняя категория («средства») как бы охватывает собой все предыдущие.

Таким вот образом социологическое   «драматическое»   исчисление Бёрка вынуждено вращаться в заколдованном круге, ибо все реальное, относящееся к сфере объективного социального бытия остается у него за рамками анализа.

Отсюда возникает вопрос: возможно ли в рамках системы Бёрка действие   действие как изменение с открытым концом, а не как бесконечное повторение замкнутой в себе круговой структуры? Бёрк отвечает утвердительно, в полном соответствии с фразеологией и духом «драматического» подхода. Для выявления действия следует искать «сценарий». Какова природа «сценария»?


90

Здесь следует отметить, что Бёрк, а вслед за ним и Данкен разрабатывали свою концепцию в первую очередь для цели ана­лиза литературного произведения, для целей обнаружения «модели мира» автора, драматурга, скрытой за символической материей произведения. Сценарий при таком подходе оказывается продуктом творческой воли демиурга   автора. Лишь впоследствии эта методология была приспособлена к целям социологического анализа. Не рассматривая вопроса о применимости (может быть ограниченной) метода «драматизма» Бёрка для специфических литературоведческих, критических задач, отметим, что его применение в социологии практически бесперспективно в силу глубокой теоретической порочности лежащей за ним «философии общества».

Однако выход на «сценарий» здесь не случаен. Понимание социального мира как драмы (если это не метафора, а теоретическая позиция) неизбежно требует «сценария». Для Морено «сценарий» задавали (сказывалось его психоаналитическое прошлое, реализовавшееся в психодраматическом настоящем) глубинные психологические структуры социального универсума. Для драматургического подхода в собственно социологии, представленного прежде всего в трудах И. Гофмана, характерно стремление обнаружить пути, способы приспособления индивидов к «сценарным» требованиям социальной системы.

Основная и постоянная тема работ Гофмана   проявления «Я» в различного рода процессах взаимодействия. Эти проявления трактуются как процесс приспособления к ситуации, процесс «маскирования» «Я» с целью получения наибольшей выгоды от данного взаимодействия. «Я» полностью лишается каких-либо объективных характеристик и растворяется в масках, т.е. индивид растворяется в ситуациях. Возникает образ «Я», расчлененного социальной системой на совокупность явлений, лишенных внутренней закономерной связи. С точки зрения морали гофмановской homo   либо марионетка, либо циничный обманщик. И в том и в другом случае задача социолога   подозревать. «Перед исследователем человеческого театра встают следующие вопросы: если мотивация действия внешне социально приемлема, следует ли искать другой, более глубоко лежащий мотив? Если индивид подтверждает свой мотив соответствующими эмоциональными выражениями, должны ли мы ему верить? Если индивид кажется Действующим под влиянием аффекта, не скрывает ли он таким образом свои истинные намерения?»50. В соответствии с руководящей идеей драматизма Гофман ориентирует усилия социолога


91

на обнаружение исходных, замаскированных символическим антуражем несимволических взаимодействий. Эти исходные взаимодействия, как их подает Гофман, вполне объяснимы в терминах теории обмена51.

Вообще теоретическая система Гофмана имеет более детерминистский характер, чем это может показаться при беглом ознакомлении с его работами. Она также более детерминистична, чем другие версии символического интеракционизма. Не случайно Гофман использует драматургическую метафорику почти буквально, наглядно и натуралистично. Прежде всего   понятие «маски». Далее   сцена, на которой происходит социальное «действо», имеет «фронтальную» и «тыловую» сторону. Последняя обеспечивает выбор маски, планирование, репетирование взаимодействия52.

За фасадом взаимодействия таится могущественный драматург, не позволяющий индивиду ни на йоту отступить от сценария, предписывающий ту или иную маску для того или иного случая, членящий, фрагментирующий, раздробляющий индивидуальное «Я», лишающий его самотождественности. Этот «сценарист»   социальная система, и хотя Гофман избегает прямых указаний на природу детерминирующего фактора, он все же признается, что выводы его интеракционального анализа звучат «слишком по-дюркгеймовски»53.

Конечной целью исследований в русле «драматического» на­правления также является построение универсальной формаль­ной теории взаимодействия. Однако даже Гофман, пожалуй наи­более далеко ушедший в этом направлении, указывает, что сово­купность символических механизмов взаимодействия не образует самостоятельного «языка», а представляет собой набор «ритуаль­ных идиом». Последние могут служить средством понимания и отождествления социального поведения в специфических социаль­но и исторически ограниченных ситуациях, но не обладают ни универсальным, ни системным характером. Это симптоматичное признание показывает, насколько несбыточны и утопичны надеж­ды Н. Дензина (см. раздел о «символическом» подходе) на со­здание в рамках символического интеракционизма формальной общей теории социального взаимодействия.

Продолжив сравнение Гофмана, можно сказать, что наиболее общий контекст социальной деятельности — материальные про-


92

цессы жизни общества   остается для символического интеракционизма непроницаемой тайной, а идиома может быть понята лишь в контексте. Отсюда   неспособность символических интеракционистов осветить даже ту особую область социального мира, в которой сосредоточены их исследования.

Теоретические концепции символического интеракционизма можно рассматривать как промежуточные между социально-психологическими теориями, ориентирующимися на естественнонаучную (в частности, бихевиористскую) методологию (теория социального обмена, взаимодействие как игра и т.д.), и крупномасштабными социологическими построениями наподобие структурно-функциональной теории Т. Парсонса. Развитие символического интеракционизма происходит под воздействием обеих этих теоретических ориентации. Наиболее остро это воздействие ощущается, как показано выше, в «драматургической» версии, разрабатываемой И. Гофманом. Тесно примыкает к парсонсовскому видению взаимоотношений индивида и общества также «теория Я» М. Куна. Так же как Парсонс, Кун рассматривает «Я» как совокупность интернализованных групповых экспектаций; ролевая деятельность состоит в организации поведения с целью «максимизации вознаграждения» и избежания негативных санкций.

Более индетерминистский характер имеют концепции символического интеракционизма, ориентирующиеся на теорию и методо­логию типа разрабатываемых Г. Блумером. Они подчеркивают творческий, активный характер опеределения индивидом ситуа­ции взаимодействия, рассматривают деятельность не как предопределенный и неизбежный результат реализации психологически концептуализируемой «природы человека» и не как процесс адаптации к жестким, не допускающим возможности отклонения требованиям социальной системы, но как свободное «конструирование» актов, социальных объектов, социальных универсумов. Эта версия символического интеракционизма, на наш взгляд, более соответствует исходному видению человека и социального мира в трудах основоположников этого направления   Мида и Морено.

Современный символический интеракционизм предполагает два различных «образа человека»   целостный творческий, спонтанный54 человек Г. Блумера и фрагментированный, расчлененный


Каталог: data
data -> «высшая школа экономики»
data -> Программа дисциплины «Российский и мировой рынок pr»
data -> Программа дисциплины «Методы исследований в психологии и образовании»
data -> «высшая школа экономики»
data -> Методическая работа по аспектам Business English и Banking Transactions Список учебно-методических материалов 2007г
data -> «высшая школа экономики»
data -> Программа «Совершенствование преподавания социально-экономических дисциплин в вузах»
data -> Программа дисциплины теории личности для направления 030300. 62 «Психология»
data -> Программа дисциплины «Современные концепции личности»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4




База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2022
обратиться к администрации

    Главная страница