Ю. Г. Волков социология издание 4-е


Отечественная социология после Октябрьской революции



страница5/37
Дата15.05.2016
Размер2.87 Mb.
#12537
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37

5. Отечественная социология после Октябрьской революции
Период времени с 1917 по 1990-е гг. в России характери­зовался упадком социологического знания в сравнении как с дореволюционным периодом, так и с бурным развитием со­циологии на Западе. Однако и в рамках этого периода можно выделить различающиеся в этом плане временные отрезки. Так, двадцатые годы характеризовались всплеском исследо­вательской активности в области социально-политических и социально-экономических проблем. Среди наиболее значитель­ных социологических работ, вышедших в этот период, мож­но назвать следующие: Тахтарев К.М. «Наука об обществен­ной жизни, ее явлениях, их отношениях и закономерностях. Опыт изучения общественной жизни и построения социоло­гии» (П., 1919); Кареев Н.И. «Общие основы социологии» (П., 1919); Фарфоровский СВ., Кочергин М.В. «Социология. Курс-справочник второй ступени трудовой школы рабочих университетов и самообразования» (Казань, 1920); Хвостов В.М. «Основы социологии» (М., 1920); «Вперед. Сборник статей памяти П.Л. Лаврова» (П., 1920); Сорокин П.А. «Система социологии. Т. 1—2» (П., 1920); Первушин Н.В. «Наука соци­ология» (Казань, 1921); Бехтерев В.М. «Коллективная реф­лексология. Т. 1-2» (П., 1921); Сорокин П.А. «Голод как фактор» (П., 1921); Тахтарев К.М. «Общество и его механиз­мы» (П., 1921); Богданов А.А. «Очерки всеобщей организа­ционной науки» (П., 1922); Сорокин П.А. «Основные пробле­мы социологии»; Энгель Е.А. «Очерки материалистической социологии» (П., 1923); Гредескул Н.А. «Происхождение и развитие общественной жизни» (Л., 1925); Богданов А.А. «Всеобщая организационная наука. Кн. III». Л., М., 1929; Оранский С.А. «Основные вопросы марксистской социоло­гии» (Л., 1929. Т. 1).

В это время происходил процесс взаимного обогащения отечественной социологии и смежных общественных и гума­нитарных наук. Развивалась психология, в частности, психо­аналитическое направление, активно стимулируемое прави­тельством. Сложилось и окрепло научное сотрудничество с вид­ными специалистами в области психологии, в частности, в исследовании психосоциальных оснований человеческого по­ведения. Эта тенденция проявилась в создании в 1921 году «Общества за объективное изучение человеческого поведения» под совместным руководством И.П. Павлова и П.А. Сорокина.

Профессиональное изучение социологических дисциплин осуществлялось на социологическом факультете Петроград­ского университета, открывшемся в 1919 году.

В тот период в отечественной социологии господствовал плюрализм мнений, теоретических направлений и взглядов. Однако вскоре начался процесс стремительного вытеснения всех немарксистских направлений и опережающего разви­тия обществознания, опирающегося на марксистскую мето­дологию.

Этот процесс вышел не только за чисто теоретические, но и за организационные рамки, когда к научным оппонен­там официально принятой точки зрения стали применяться репрессивные методы воздействия. В контексте становления культа личности И.В. Сталина и сопутствующих этому соци­ально-политических явлений теоретическая социология за краткий срок превратилась в «неугодную», «классово чуждую» науку. Из страны были высланы крупнейшие философы и социологи немарксистской ориентации. Что касается самого марксистского лагеря, то и в нем шел процесс уничтожения мало-мальски свободной творческой мысли, организовыва­лись инспирированные сверху псевдонаучные «дискуссии» с заранее предрешенным исходом, как, например, дискуссия бухаринцев и деборинцев. Подобные меры привели к требуе­мому результату: теоретическое обществознание мало-пома­лу превращалось в жесткую догматическую доктрину, ли­шенную внутренних потенций развития.

Лучше дело обстояло с развитием прикладной социоло­гии, которая в отличие от теоретической рассматривалась как необходимая для построения социализма область знания. В этой области был получен ряд достижений, в частности, разработаны статистико-математические методы анализа со­циальной информации (работы А.А. Чупрова); социально-про­гностические методы (С.Г. Струмилин).

Успешно исследовались проблемы социологии управления, организации труда на производстве (П.М. Керженцев, А.К. Гастев). Социальные вопросы здравоохранения освещались в работах Н.А. Семашко, Б.Я. Смулевича и других. Исследо­вания таких ученых, как А.И. Тодорского, Е.О. Кабо и дру­гих были посвящены выявлению условий труда и быта раз­личных слоев населения.

В тридцатые годы, тем не менее, всякое развитие социоло­гии в стране прекратилось. Ее практическое уничтожение стало лишь одной из составляющих широкомасштабного про­цесса институционального наступления на обществоведче­скую мысль, начавшегося с выхода в 1931 году работы Ста­лина «Основные вопросы марксистской социологии». В ней формулировались основы официальной социальной доктри­ны сталинизма, которая должна была стать единственной «социологической» теорией в пределах страны. Все социоло­гические исследовательские центры были закрыты. В разви­тии социологии наступил вынужденный длительный пере­рыв. Она была изъята даже из вузовских программ. Не гото­вили в стране и профессиональных социологов.

Возрождение социологии как науки на российской почве началось лишь после смерти Сталина. В шестидесятые годы, с наступлением «хрущевской оттепели», постепенно возобно­вились прикладные социологические исследования. Здесь сле­дует особо отметить работы А.Г. Харчева, Г.А. Пруденского и других. Кроме того, начинается и институциональное восстановление социологии: создается Институт конкретных со­циальных исследований, социологические центры в ряде об­ластных городов — Воронеже, Ростове-на-Дону, Томске, Горь­ком и других.

Хотя до начала девяностых годов социология в нашей стра­не развивалась преимущественно как вспомогательная эмпи­рическая дисциплина, уже в это время были созданы инте­ресные работы по методологии и технике социологических исследований (А.Г. Здравомыслов, Г.В. Осипов, В.А. Ядов, Г.А. Пруденский), по социологии науки (А.А. Зворыкин, Г.Н. Волков), социологии труда (Ж.Т. Тощенко, А.И. Крав­ченко и др.), социологии молодежи (В.Т. Лисовский, В.И. Чупров и др.). Открылись по всей стране социологиче­ские лаборатории, издавались учебные пособия и читались вузовские курсы по прикладной социологии.

Большим вкладом в развитие социологической науки стали работы Ю.А. Левады, Т.И. Заславской, Р.В. Рыбкиной, А.Г. Харчева, И.С. Кона.

В настоящее время курс общей социологии читается сту­дентам всех специальностей. Социология рассматривается как общеобязательная учебная дисциплина. Что касается разви­тия социологии как науки, то в настоящее время прикладная сфера уже не доминирует над теоретической. Отечественная социологическая наука осмысливает и развивает идеи круп­нейших современных социологов, стремясь восполнить мно­голетние пробелы. Как подчеркивает В.П. Култыгин, в мире накоплены огромные интеллектуальные ресурсы в плане ис­следования социальных проблем. Отсюда необходимость осу­ществляемых в настоящее время широких издательских про­грамм по переводу и распространению в России работ видных зарубежных социологов.

Одновременно идет развитие отечественной социологиче­ской мысли. На этом пути уже немало достигнуто. Достаточ­но назвать имена наиболее известных российских социоло­гов. К их числу относятся:

Владимир Александрович Ядов (р. 1929) — доктор фило­софских наук, профессор, создатель ленинградской социоло­гической школы, с 1989 г. — директор Института социоло­гии Российской академии наук. Основные направления науч­ной деятельности: методология социологических исследований, социология и социальная психология личности, социология труда, социология науки, теория социальных изменений, общетеоретические тенденции в современной социологии. Наи­более известные исследования, выполненные под руководством Ядова: «Человек и его работа» (1967), «Саморегуляция и про­гнозирование социального поведения личности (1979); «Со­циально-психологический портрет инженера» (1977).

Осипов Геннадий Васильевич (р. 1929) — российский со­циолог, академик РАН, директор института социально-поли­тических исследований РАН, Президент Академии соци­альных наук. Осипов был организатором и инициатором про­ведения первых в СССР конкретных социологических иссле­дований.

Научно-исследовательская деятельность Осипова ведется по следующим направлениям: теоретико-методологические проблемы социологии; предмет и структура социологического знания; методология и методика социологических исследова­ний; применение математических методов в социологии; ис­тория социологии. Осипов внес значительный вклад в разра­ботку методологических основ изучения новейших направле­ний философско-социологической мысли (теории неомарксиз­ма, теорий технократии и менеджеризма, теорий структуры функционирования и социального конфликта).



Заславская Татьяна Ивановна (р. 1927) — российский социолог и экономист, академик РАН, профессор. Научные интересы Заславской лежат преимущественно в сфере эконо­мической социологии. Исходной в концепции Заславской яв­ляется гипотеза о том, что различные социальные группы общества не в одинаковой мере заинтересованы в научно-тех­ническом и социально-экономическом прогрессе. Исследуя за­кономерности социальной стратификации современного Рос­сийского общества, Заславская большое внимание уделяет фор­мированию бизнес-слоя — новой социальной группы пред­принимателей и менджеров частного бизнеса.

Тощенко Жан Терентьевич (р. 1935) — российский со­циолог, доктор философских наук, профессор. Специалист в области теоретико-методологических проблем социологии, теоретических и прикладных вопросов политической социо­логии, социологических проблем труда и управления. Член-корреспондент РАН по Отделению философии, социологии, психологии и права (социология). Является главным редак­тором журнала «Социологические исследования», заведует ка­федрой теории и истории социологии РГГУ.

Кон Игорь Семенович (р. 1928) — российский социолог и литератор, доктор философских наук, профессор. Сфера на­учных интересов — философия и методология истории, исто­рия социологии, социальная и историческая психология, те­ория личности, социальные и психологические проблемы юношеского возраста, социология и этнография детства, сек­сология.

Давыдов Юрий Николаевич (1929-2007) — российский социолог, доктор философских наук, профессор. Основные научные интересы — социология культуры и искусства, ис­тория зарубежной социологии. Исследуя роль социокультур­ных факторов в развитии философии и искусства, Давыдов боролся против вульгарного социологизма. Согласно Давы­дову, искусство является социальным феноменом только если его рассматривают в процессе восприятия его различными социальными слоями и группами. Кроме того, в круг инте­ресов Давыдова входят проблемы «метасоциологии» — со­циологического анализа самой социологии. «Социология со­циологии» для него — часть исторической социологии и од­новременно историческое введение в систематическую соци­ологическую теорию.

Дмитриев Анатолий Васильевич (р. 1934) — член-кор­респондент РАН, видный российский социолог, один из зачи­нателей отечественных исследований в области конфликто­логии. К сфере его научных интересов относятся общая тео­рия конфликтов, проблемы этнических и межнациональных конфликтов, теория политической коммуникации.

Добреньков Владимир Иванович (р. 1939) — доктор фи­лософских наук, профессор, декан социологического факуль­тета МГУ, заведующий кафедрой истории и теории социоло­гии социологического факультета. В.И. Добреньков — круп­ный специалист в области истории и теории социологии, фи­лософии религии. Опубликовал более 80 научных работ, в том числе 4 монографии, учебники и учебные пособия. Его труды переведены на английский, немецкий, португальский языки. Он — академик Академии социальных наук Российс­кой Федерации, академик Международной академии инфор­матизации. Помимо этого, В.И. Добреньков ведет большую, плодотворную педагогическую работу, читая в МГУ базовые курсы лекций: «История и теория социологии», «Социальная психология», «Социология религии», «Методика и техника социологических исследований».

Профессор Добреньков с 1989 г. возглавляет Учебно-ме­тодическое объединение университетов России по специаль­ностям «социология», «социальная антропология». Под его научно-методическим руководством разработана концепция высшего профессионального образования, разработаны и опубликованы планы, программы и государственные стан­дарты подготовки бакалавров, специалистов и магистров социологии.


6. Современные зарубежные социологические теории
Современная зарубежная социология в отличие от класси­ческой характеризуется гораздо меньшим единодушием в определении своего предмета. Согласно высказыванию Р. Арона, социологии присущ постоянный поиск самой себя. Все социологические направления сходятся в одном, воз­можно, единственном пункте: дать определение социоло­гии сложно.

Многозначность этого термина стала еще очевиднее, когда быстрое развитие американской социологии стало опережать развитие ее в Европе и оказывать влияние на европейских социологов, то есть, примерно в конце второй мировой вой­ны. С самого своего возникновения и до недавнего времени американская социология была принципиально ориентиро­вана на описание, или на эмпирическое социологическое ис­следование — иными словами, на конкретную социологию, социографию. Это социографическое измерение приобрело к концу войны большое значение. Ныне оно составляет боль­шую часть совокупной социологической продукции.

Облик современной социологии становится еще более слож­ным и запутанным из-за сохраняющегося разрыва между со­циологией и философией. Так называемая критическая соци­ология по своей форме базируется на ментальной модели, которая гораздо ближе к социальной критике эпохи Просве­щения или сен-симонизму, чем к модели научного мышле­ния в узком смысле слова.

Объединение под общим названием «социология» видов интеллектуальной деятельности, основанных на столь разных моделях, кажется поразительным. Однако критическая и кон­кретная социология объединяют свои усилия ради развития социологии как единой номотетической науки. В настоящее время в социологии трудно найти теорию, которая была бы теорией в подлинном смысле этого слова. Социологи часто называют теорией простую классификацию, или систему по­нятий, или высказывание о наличии связи или отношения между двумя феноменами, или, наконец, теорию в философ­ском смысле, то есть, доктрину. В этом сказывается резуль­тат ориентации либо на эмпирическое описание, либо на фи­лософскую спекуляцию.

В современной социологии представлены все парадигмы, сформировавшиеся в классический период развития науки. Контовский и марксистский принцип исторически необходи­мой социальной эволюции продолжает работать в произведе­ниях социологов неомарксистского направления. Поиск функ­циональных связей, составляющий сердцевину учения Дюркгейма, представлен во всех без исключения областях со­циологии. Формальная социология развивалась в трудах Т. Парсонса, в социологии организаций. Историческая соци­ология М. Вебера нашла свое продолжение в работах таких авторов, как Р. Арон или Ш. Эйзенштадт.

Толкотт Парсонс (1902-1979) является одним из самых значительных социологов второй половины XX века, наибо­лее полно сформулировавшим основы функционализма. Как и Дюркгейм, Парсонс в своих трудах значительное внимание уделял проблеме социального порядка. Он исходил из того, что для социальной жизни более характерны «взаимная вы­года и мирная кооперация, чем взаимная враждебность и уничтожение», утверждая, что только приверженность об­щим ценностям обеспечивает основу порядка в обществе. Свои взгляды он иллюстрировал примерами коммерческих сделок. При осуществлении сделки заинтересованные стороны состав­ляют контракт, в основе которого лежат нормативные прави­ла. С точки зрения Парсонса, страх перед санкциями за нарушения правил недостаточен, чтобы заставить людей сле­довать им неукоснительно. Главную роль здесь играют моральные обязательства. Поэтому правила, регулирующие коммерческие сделки, должны вытекать из общепризнанных ценностей, которые указывают, что является правильным, должным. Следовательно, порядок в экономической системе основывается на общем согласии относительно коммерческой морали. Сфера бизнеса, как и любая другая составляющая часть деятельности общества, по утверждению Парсонса, с необходимостью является и сферой морали.

Консенсус в отношении ценностей — фундаментальный интегративный принцип в обществе. Из общепризнанных цен­ностей вытекают общие цели, которые определяют направле­ние действий в конкретных ситуациях. Так, например, в за­падном обществе работники конкретной фабрики разделяют цель эффективного производства, которая вытекает из обще­го взгляда на экономическую продуктивность. Общая цель становится побудительным мотивом для сотрудничества. Сред­ствами воплощения ценностей и целей в действия являются роли. Любой социальный институт предполагает наличие целой комбинации ролей, содержание которых можно выра­зить с помощью норм, определяющих права и обязанности применительно к каждой конкретной роли. Нормы стандар­тизируют и упорядочивают ролевое поведение, делая его пред­сказуемым, что создает основу социального порядка.

Исходя из того, что консенсус представляет собой важней­шую социальную ценность, Парсонс видит главную задачу социологии в анализе институциализации образцов ценност­ных ориентации в социальной системе. Когда ценности интитуциализированы и сообразно им структурировано поведе­ние, возникает стабильная система — состояние «социального равновесия». При этом существуют два пути достижения это­го состояния: 1) социализация, посредством которой обществен­ные ценности передаются от одного поколения к другому (важ­нейшие институты, выполняющие эту функцию, — семья, образовательная система); 2) создание разнообразных меха­низмов социального контроля.

Парсонс, рассматривая общество как систему, считает, что любая социальная система должна отвечать четырем ос­новным функциональным требованиям: 1) adaptation (адап­тация), 2) goal attainment (целедостижение), 3) integration (интеграция), 4) latency (удержание образца). Первое функ­циональное требование — адаптация — касается отношений между системой и ее средой: чтобы существовать, система должна обладать определенной степенью контроля над сво­ей средой. Для общества особое значение имеет экономиче­ская среда, которая должна обеспечить людям необходимый минимум материальных благ. Второе функциональное тре­бование выражает потребность всех обществ устанавливать цели, на которые направляется социальная активность. Тре­тье требование относится к координации частей социальной системы. Главным институтом, посредством которого peaлизуется эта функция, является право. С помощью право­вых норм упорядочиваются отношения между индивидами и институтами, что уменьшает потенциал конфликта. Если конфликт все же возникает, его следует улаживать через правовую систему, избегая дезинтеграции социальной сис­темы. Наконец, четвертое требование предполагает сохране­ние и поддержание основных ценностей общества. Эту струк­турно-функциональную сетку Парсонс применял при анали­зе любого социального явления.

Консенсус и стабильность системы не означают, что она не способна к изменениям. Напротив, на практике ни одна социальная система не находится в состоянии идеального рав­новесия, хотя определенная степень равновесия необходима для жизнеспособности системы. Поэтому процесс социально­го изменения можно представить как «подвижное равнове­сие». Так, если изменится взаимоотношение общества со сво­ей средой, то это приведет к переменам в социальной системе в целом. Процесс «подвижного равновесия» может затраги­вать не только части, но и все общество.

Альфред Шюц (1899—1959), австрийский социолог, пер­вым попытался применить философскую феноменологию для проникновения внутрь социального мира. Он доказал, что способ, с помощью которого люди придают смысл окружаю­щему их миру, не является сугубо индивидуальным. Люди используют то, что социолог назвал «типизациями», — поня­тия, обозначающие классы предметов, которые они выража­ют. Так «банковский служащий», «футбольный матч», «де­рево» — все это примеры типизации. Такие типизации не являются уникальными у каждого отдельного человека, на­против, они воспринимаются членами общества, передаются детям в процессе изучения языка, чтения книг и разговора с другими людьми. Пользуясь типизациями, люди могут всту­пать в общение с другими людьми, будучи уверенными, что они видят мир таким же образом. Постепенно у индивида создается запас того, что Шюц назвал «знанием здравого смысла», которое разделяют и другие члены общества, что позволяет им жить и общаться.

Шюц считал это крайне важным для выполнения практи­ческих задач повседневной жизни. Он подчеркивал, что хотя знанием здравого смысла руководствуется подавляющее боль­шинство членов общества, оно не является раз и навсегда данным, неизменным. Напротив, оно постоянно изменяется в процессе интеракции. Шюц признает, что каждый индивид по-своему интерпретирует мир, воспринимая его на свой лад, но запас знания здравого смысла, позволяет понимать, по край­ней мере частично, действия других.

Наиболее своеобразно положения феноменологической социологии Шюца были восприняты двумя различными шко­лами. Первую из них — школу феноменологической социоло­гии знания — возглавили Питер Бергер (р. 1929) и Томас Лукман (р. 1927), вторую, получившую название «этнометодология» (термин сконструирован по аналогии с этнографи­ческим термином «этнонаука» — зачаточные знания в при­митивных обществах), — Гарольд Гарфинкелъ (р. 1917).

П. Бергера и Т. Лукмана отличает от Шюца стремление обосновать необходимость «узаконения» (легитимизации) со­циальных символических значений.

Теория «легитимизации», развиваемая этими американ­скими социологами, исходит из того, что внутренняя неста­бильность человеческого организма требует «создания самим человеком устойчивой жизненной среды». В этих целях они предлагают институциализацию значений и моделей действия человека в «обыденном мире».

Символические значения рассматриваются как основа со­циальной организации, когда они вырабатываются людьми сообща и имеют как бы «надиндивидуальный» характер. Ре­альную основу таких значений Бергер и Лукман видят в ре­лигиозных верованиях, разделяемых всеми членами обще­ства. Следовательно, индивид сам творит свое социальное окружение, внося в него определенные ценности и значения, которых впоследствии и придерживается. Такие значения раз­виваются и объективируются в социальных институтах, пе­редающих их новым членам общества, которые вынуждены подчиняться этим «вне-меня-надо-мной» ценностям.



Джордж Каспар Хоманс (р. 1910), американский социо­лог, разработал «теорию обмена», позволяющую использо­вать достижения психологии при объяснении социального поведения. Тем самым он порвал с «социологизмом» Э. Дюркгейма. Хоманс рассматривает социальное действие как про­цесс обмена, участники которого стремятся максимизировать выгоду (материальную или нематериальную) и минимизиро­вать затраты. По мнению Дж. Хоманса, это положение распространимо на все поведение людей. Он не отрицает суще­ствования социальных структур, получивших у него наименование структур обмена, однако считает, что функциона­лизм и экономическая теория, достаточно подробно и хоро­шо описывая эти структуры, объяснить их неспособны, по­скольку такое объяснение может быть основано только на раскрытии психологических механизмов. Дж. Хоманс нахо­дит принципы такого объяснения в бихевиоризме психолога Берреса Скиннера, который рассматривал человеческое пове­дение как «оперантное» — т. е. тождественное инстинктив­ному поведению животных и предполагающее реакцию на та­кие регуляторы, как взаимное подкрепление в процессе об­щения.

Изменение взгляда на социальное действие предполагает и изменение взгляда на социальную систему. В отличие от Т. Парсонса, социальные системы у Дж. Хоманса состоят из людей, находящихся в непрерывных процессах материаль­ного и нематериального обмена друг с другом. Процессы об­мена могут быть объяснены, согласно Хомансу, с помощью нескольких положений, основанных на психологическом бихевиоризме: Хоманс пытается экстраполировать эти поло­жения на объяснение всех социальных процессов. Теория со­циального обмена Дж. Хоманса представляет собой очень ра­ционализированную модель человеческого поведения, детер­минированного внешними обстоятельствами и внутренними мотивами. Рациональность действия при этом заключена не в сознательном выборе людей (как у Т. Парсонса), а в следо­вании правилам социального обмена, и, следовательно, сво­бода человека оказывается лишь «иллюзией выбора», подчи­ненного психологическим правилам.



Гарольд Гарфинкель (р. 1917) первым ввел термин «этнометодология». Этнометодологи изучают методы, с помощью которых люди воспроизводят социальный мир. Представите­ли этого направления отчасти заимствовали тип социологи­ческого подхода, развитый Шюцем. Социальная жизнь пред­ставляется упорядоченной только потому, что члены обще­ства сами придают ей смысл. По словам Д.Х. Зиммермана, главная идея этнометодологии заключается в том, чтобы объяс­нить, «как члены общества справляются с задачей видения, описанием и объяснением порядка в мире, где они живут». Особое внимание здесь уделяется исследованию технических приемов, используемых членами общества для решения этой задачи.

Гарольд Гарфинкель исходит из того, что для осмысления социального мира, придания ему упорядоченности члены общества в повседневной жизни пользуются так называемым документальным методом. Суть его состоит в том, что из бес­конечного множества характеристик, содержащихся в лю­бой ситуации или контексте, выбираются только определен­ные аспекты, фиксируются, а затем рассматриваются как сви­детельства наличия того или иного социального образца. Иными словами, «документальный метод» состоит в том, что­бы фрагменты образца (например, наличие характерных при­знаков явления или предмета) представить как «документ», подтверждающий существование образца.

Гарфинкель утверждает, что в повседневной жизни люди постоянно соотносят фрагменты образца для описания ситу­ации в целом, а также для упорядочения социальной реаль­ности.1,2 Он концентрирует внимание на исследовании еди­ничных актов социального взаимодействия. По мнению Гарфинкеля, каждому из них присуща внутренняя рациональ­ность. С его точки зрения, основная задача социологии — выявление рациональности обыденной жизни. Он критикует методы традиционной социологии как искусственное нало­жение готовых схем на реальное человеческое поведение.

Энтони Гидденс (р. 1938), британский социолог, пытает­ся преодолеть традиционное для социологии разделение струк­туры и действия. Отправной пункт предлагаемой им пара­дигмы достаточно прост. Гидденс считает, что ни структура, ни действие не могут существовать независимо друг от дру­га. Социальные действия создают структуры и их воспроиз­водят. Для описания взаимодействия структур и социальных действий Гидденс использует термин «structuration» (струк-турация). Он подчеркивает «двойственность структуры», имея в виду, что структуры делают возможным социальное действие, а социальное действие создает эти же самые струк­туры. Это положение Гидденс иллюстрирует на примерах язы­ка и речи. Язык — это структура, состоящая из правил обще­ния, которая кажется независимой от любого индивида. Чтобы язык сохранился, на нем должны говорить и писать

сообразно существующим правилам. Язык изменяется. Появ­ляются новые слова, забываются старые. Это пример того, как люди своими действиями могут трансформировать и вос­производить структуры.

Объясняя природу социальных систем, институтов, Гид­денс представляет социальную систему как образец соци­альных отношений, существующий в определенное время и в определенном пространстве. Ввиду «двойственности струк­туры» системы и институты тесно связаны с деятельностью людей, которых Гидденс зачастую называет «агентами», под­разумевая при этом их изначально активную позицию в об­ществе. По Гидденсу, структура влияет на человеческое поведение благодаря знанию об обществе, которым распола­гают агенты. В обществе есть большое количество «общего знания» о том, как вести себя и как поступать с вещами. Это позволяет агентам ориентироваться в повседневной жизни и оперировать с окружающими предметами. В своем поведе­нии агенты используют знание правил общества, зафиксиро­ванных в его структуре. Они также пользуются материаль­ными и властными ресурсами, являющимися частями струк­туры общества.

Гидденс полагает, что люди наделены стремлением к оп­ределенной степени стабильности в социальной жизни. У них есть потребность в том, что он называет «онтологической бе­зопасностью» или «уверенностью в том, что природа и соци­альный мир останутся такими, какие они есть». Он предпо­лагает, что это может быть связано с естественной заботой о физическом сохранении тела. Согласно Гидденсу, «существова-­






1 Haralambos M., Holborn M. Sociology. Themes and Perspectives. Collins Educational. L., 1993.

2 Garfinkel H. Studies in Ethnomethodology. N.Y., 1967. P. 43.

ние общего знания и потребность в онтологической безо­пасности способствует производству предписанных образцов в социальной жизни. Образцы поведения повторяются, и та­ким образом структуры общества, социальная система и ин­ституты воспроизводятся. Однако в этом процессе всегда за­ключена возможность, что общество может меняться. Аген­ты не должны вести себя так, как это делают другие, не обя­зательно они должны всегда и во всем действовать сообразно своим прежним установкам». Люди постоянно думают, что они делают, и оценивают, достигаются ли их цели. Если они не достигаются, агенты могут начать вести себя иначе. Об­разцы взаимодействия при этом могут меняться, а с ними и социальная структура. Для социолога само понятие «агент» предполагает людей, способных трансформировать окружаю­щий их мир посредством своих действий, а также воспроиз­водить его, что, однако не связано с обязательной трансфор­мацией всего общества.

В обществе поведение людей, по Гидденсу, безусловно, сдерживается наличием властных отношений, ибо все соци­альные действия так или иначе связаны с этими отношения­ми. При этом он рассматривает власть как инструмент, с по­мощью которого агенты-люди могут изменить положение ве­щей или действия других людей (сдерживать их или ограни­чить их свободу). В то же время власть увеличивает свободу действий тех агентов, которые ею обладают, — то, что огра­ничивает одного, позволяет другому действовать более раз­нообразно.

Чтобы социология смогла преодолеть разрыв между дей­ствием и структурой, потребуются, заявляет Гидденс, новые исследования возможностей воспроизведения структуры под влиянием целенаправленных действий людей-«агентов».



Пьер Бурдье (1930—2002), современный французский со­циолог, разработал один из наиболее интересных подходов в современной французской социологии.

Бурдье называет свое учение «философией действия», по­тому что понятие действия является в ней центральным. Он подчеркивает отличие своей собственной теории общества от холистских и структуралистских представлений, так как последние в конечном счете сводят роль акторов к взаимо­действию структур. Он признает за структурным анализом способность адекватно понимать объективные обстоятель­ства, не впадая в заблуждение, обобщать отдельные случаи или объяснять их с субъективной точки зрения. Структура­лизм принуждает к релятивистскому мышлению в отличие от субстанциализированного мышления. Структурный ана­лиз осуществляется «независимо от объекта», он исследует «систему объективных отношений», которая определяется экономикой и морфологией групп. Он определяет ее как структуру (первого порядка), то есть, как систему ковариантов, посредством которой одна система связей трансформи­руется в другую.

«Структура» в понимании структурализма — это система связей между определяющими элементами некой совокупно­сти. Идеалом является формализованная модель по анало­гии с символами и операторами математических моделей. Целью структурного анализа является установление струк­турных гомологии, то есть, сравнение групп с эквивалентным положением в обществе путем выявления трансисторических и транскультурных признаков этих групп.

Бурдье, однако, минует эти пределы и считает этот пред­варительный объективизм необходимостью, чтобы на его ос­новании определить практические условия. Центральной про­блемой у Бурдье является соотношение между познанием и действием, которое в исследовании становится соотношени­ем между субъектом и объектом. Он считает, что все попыт­ки прямого понимания означают абсолютное положение «Я» наблюдателя и что объективирование посредством структур­ного анализа приближает чуждое, хотя внешне его отдаляет. Целью познания у него становится понимание посредством объективирования. Прежде всего — дологическая логика практических действий, например, ритуалов, не может быть понята путем «вживания» наблюдателя, обремененного ра­циональной логикой, а станет более «осязаемой» посредством дистанцирования и объективирования, хотя объективизм и лишает действительность динамики. Однако она является опытом, а не моментальным снимком.

Рядом с феноменологическим и объективистским спосо­бами теоретического познания социального мира он ставит праксеологическое познание, в то же время диалектически преодолевая его. Его целью является не обнаружение объек­тивных структур как таковых, а «структурированных струк­тур, которые способны выступать как структурирующие структуры».

Понятие практики, выдвигаемое Бурдье, имеет опреде­ленное сходство с понятием «жизни» в прагматизме, в мень­шей степени в экзистенциализме или в экзистенциальной феноменологии. Оно берет свое начало в отказе от пред­положения, что всякое мышление возможно лишь как язы­ковое или подобного же рода логическое мышление; оно постоянно подчеркивает дологическую логику практики.

Практика для Бурдье определяется диалектикой объек­тивных структур и глубоко усвоенных структур («укоренен­ность» в культуру), причем «диалектика» показывает, что глу­боко усвоенные структуры нельзя полностью объяснить исходя из объективных структур, но также и наоборот, объективные структуры нельзя выводить из намерений, действующих в них. Глубоко усвоенные структуры Бурдье понимал как систему диспозиций. Подобным же образом он может определять и праксеологическое познание как диалектическое соотноше­ние между объективными структурами, с одной стороны, и системой диспозиций, которые их актуализируют и воспро­изводят, с другой стороны.

Систему органических или ментальных диспозиций и неосознаваемых схем мышления, восприятия и действия он именует «габитус» (habitus). Тем самым Бурдье преодолева­ет и объединяет объективизм и субъективизм; габитус устанавливает связь между структурой и практикой посредст­вом «диалектики между интериоритетом и экстериоритетом».

«Габитус есть одновременно система схем производства практик и система схем восприятия и оценивания практик. В обоих случаях эти операции выражают социальную пози­цию, в которой он был сформирован. Вследствие этого габи­тус производит практики и представления, поддающиеся клас­сификации и объективно дифференцированные, но они воспринимаются непосредственно, как таковые только теми агентами, которые владеют кодом, схемами классификации, необходимыми для понимания их социального смысла».1

Практика, так же как теория самой практики, есть продукт диалектических отно-

шений между ситуацией и габитусом, понимаемым как система длительных диспозиций.

Действие у Бурдье не определяется напрямую экономи­ческими условиями: на него накладывает свой отпечаток форма габитуса. Социальный класс определяет нечто боль­шее, чем его экономическое положение и место, он отлича­ется также символически вследствие форм габитуса, демонстрируемых индивидами, а всякая общественная прак­тика определяется и тем и другим. Индивиды сохраняют в себе теперешнее и прежнее положение в социальной структу­ре в виде форм габитуса, которые включают как социальную личность со всеми ее диспозициями, так и указания на обще­ственную позицию.

Хотя действия акторов, согласно Бурдье, мотивируются интересами, само понятие интереса — сложное и неоднознач­ное. Его можно понимать широко — как указание на то, что всякая конечная цель действия может рассматриваться как интерес, если актор ее преследует в ущерб чьим-то другим интересам.

Более узкое понимание интереса отсылает к понятиям пре­стижа, богатства или власти. Бурдье предпочитает именно такую трактовку. Даже когда он расширяет границы поня­тия интереса, распространяя его на целенаправленность со­циальной игры, специфика которой определяется природой самой игры и потому в целом несводима к «экономи-






1 Бурдье П. Социальное пространство и символическая власть/ На­чала. — М., 1994. С. 193-194.

ческому интересу», — под интересом Бурдье понимает стремление к материальной выгоде.

И все же, рассматривая эту «выгоду», он пользуется эко­номической терминологией для обозначения вещей не эконо­мического порядка в строгом смысле слова. Несмотря на те­оретическое признание многообразия интересов, связанного с многообразием социальных игр, фактически у Бурдье по­нятие «интерес» обозначает стремление к господству: соци­альная жизнь предстает как постоянная борьба за господство над другими. Он настаивает на бессознательном характере влечения к господству, хотя при этом приводит множество примеров «стратегий» движения к господству, которые вы­глядят как целенаправленные и сознательные действия (на­пример, стремление вложить средства в «образовательный капитал», чтобы в итоге получить экономическую прибыль).

Специфику анализа стремления к господству у Бурдье со­ставляет описание типов и форм его реализации. Для этого он вводит два понятия: капитал экономический и капитал культурный.

Первое из этих понятий не вызывает затруднений: это классика. Богатый всемогущ. Но что означает придание куль­туре статуса капитала? Ответ Бурдье прост: культура, как и экономический капитал, приносит выгоду, которая не исчер­пывается экономическим обогащением, даже если оно тоже имеет место (например, понятие «рентабельности диплома»). Культура — это «символический капитал». Иными словами, имеет место инструментализация культуры, которая превра­щается в средство достижения господства благодаря суще­ствованию в обществе противоположности между культурой легитимной и нелегитимной. Бурдье больше интересует ле­гитимная культура: он пытается раскрыть «механизмы» со­циального господства на основе исследования легитимной культуры и ее связи с экономическим капиталом.

Первая линия аргументации Бурдье состоит в указании на то, что экономический капитал оказывает влияние на содер­жание культуры. Для того, чтобы построить Версаль, нужно было обладать средствами. Чтобы играть в теннис, тоже нуж­ны средства. Бурдье неисчерпаем в примерах такого рода, которые все сводятся к тому, что культурная деятельность требует средств и доступна индивидам в той мере, в какой они обладают для этого средствами.

Согласно Бурдье экономический капитал, неравномерно распределяясь, допускает существование «привилегирован­ных» видов занятий, и потому такие занятия служат выра­жением господства (успеха в борьбе). Здесь Бурдье ссылается на М. Пруста: у последнего имеется две категории отношения к культуре. Первое искреннее, и второе наигранное, посколь­ку направлено на получение выгоды и господства. У Бурдье ко второй категории относится весь мир, даже если он иног­да показывает, что явления культуры могут иметь собствен­ный интерес, но всегда сопровождаются чужеродными инте­ресами.

С одной стороны, равный экономический капитал не все­гда обусловливает равную культурную практику. Иначе го­воря, постоянная линия аргументации Бурдье сводится к тому, чтобы соотнести культурную практику с экономическими средствами, которые ее обусловливают. Но в то же время у него присутствует и другая, обратная первой, линия аргу­ментации, допускающая автономию культурной практики по отношению к экономическим средствам. Ведь определенные социальные категории, обладающие одинаковыми экономи­ческими средствами, имеют разную культуру.

Материальные средства часто используют как объяснение культурной дифференциации, но последняя выглядит как нечто совершенно гетерогенное для экономической диффе­ренциации. Для понимания этого феномена Бурдье обраща­ется к понятию культурного капитала. Люди различаются по культурной практике, так как обладают неодинаковым культурным капиталом, так же как господа и трудящиеся отличаются в культурной жизни, потому что обладают раз­ным экономическим капиталом.

Однако аналогия эта обманчива. В каком-то смысле зна­чение обусловленности экономическими средствами бесспор­но. Но отсюда нельзя делать вывод, что при равных эконо­мических возможностях наступит общее культурное равенство. С другой стороны, культурная практика выражает не только эти средства (Версальский дворец обладает стилисти­ческой автономией по отношению к вложенному в него эко­номическому капиталу).

Бурдье считает, что культурная практика обусловлена культурным капиталом. Но существует ли в действительнос­ти такая аналогия? Инструментализация культуры как «ка­питала» позволяет провести такую аналогию, поскольку при­носит выгоду. Может быть, и можно сказать, что существует культурный капитал, обусловливающий культурную прак­тику так же, как и экономический капитал, но такая кон­цепция возможна только в ограниченном смысле: малодо­ступность средств исключает какой-то возможный выбор, но при одинаковых средствах различный выбор остается воз­можным.

Ответ на этот вопрос может быть только амбивалентным. Конечно, для того чтобы читать «Критику чистого разума», нужно обладать культурным багажом, необходимым для ее понимания. Но трудно объяснить иначе, чем тавтологиче­ски, тот факт, что некоторые могут ее читать, потому что обладают этим багажом, а другие не могут, потому что не обладают. Бурдье пытается предугадать одни культурные практики, исходя из других (например, защиты диплома). Но он только высвечивает черты сходства между определен­ными типами культурной практики, и такое сходство всегда только частичное. Категории Бурдье не позволяют объяснить, почему при равном экономическом капитале одни семьи об­ладают «культурным капиталом», а другие не обладают.

Экономические условия скорее рассматриваются им как «привилегия», позволяющая богатым делать то, что остается недоступным для масс, которые чувствуют себя поэтому об­деленными. Бурдье говорит об удвоении благ через их симво­лическое бытие наряду с их экономическим существованием (аналогично «удвоению мира» через понятия). Наряду с эко­номическим капиталом выступает символический капитал, знаки различий и дистанцирующие действия индивидов, ко­торые стараются отграничиться друг от друга, а тем самым активизируют и воспроизводят экономические различия, кроме которых действуют и другие принципы различения. В современном обществе господствующий класс доминирует благодаря не только экономическому капиталу, но и символическому капиталу; по мнению Бурдье, наряду с предпринимателями, к господствующему классу принадле­жат и интеллектуалы.

Знаки различия (например, титулы, одежда, язык) посред­ством понятийного объединения «отмеченных» подобных об­разом создают в то же время различия между группами. Сим­волический капитал представляет собой для господствующих капитал доверия, кредит. Символический капитал так же, как экономический, дает власть: «Власть для осуществления признания власти».

Бурдье проводит различие между «прямым» экономиче­ским насилием и символическим насилием. Последнее — это насилие, приукрашенное, измененное до неузнаваемости, даже признанное, которое действует путем присвоения форм габи­туса, но в то же время требует постоянного участия господ­ствующих для поддержания символического господства. Впро­чем, это изменяется в ходе общественного развития. В той мере, в какой в современном обществе возникли объектив­ные механизмы, такие как саморегулирование рынка, ин­ституты и т. п., которые сами производят необходимые диспо­зиции, символическое господство становится все более неза­висимым от личностей и их поведения; звания обеспечивают дальнейшее существование власти; система образования обес­печивает практическое оправдание существующего порядка.

Индивидуальные формы габитуса в группе, отличающей­ся от других условиями своей жизни, свидетельствуют об отношении гомологии, то есть, хотя жизненный опыт инди­видов одного класса полностью не совпадает, в частности это касается доступа к благам, услугам и власти, но такой опыт в пределах одного класса гораздо более гомогенен, чем между классами, так что Бурдье с полным правом рассматривает каждую индивидуальную систему диспозиций как структур­ный вариант классового габитуса.

В своем анализе Бурдье вначале конституирует социаль­ное пространство как структуру объективных отношений, ко­торые определяют интеракции и представления индивидов и групп; однако впоследствии он отказался и от этого объекти­визма и рассматривал социальные позиции как стратегиче­ские в борьбе классов и групп; при этом речь идет о борьбе за представительство соответствующей социальной позиции. В этом процессе заметную роль играют не только объективные условия жизни, но и представления, которые сложились у социальных субъектов друг о друге. Однако эти представления опять-таки являются глубоко усвоенными социальными структурами, которые становятся классификационными схе­мами, символическими формами, которые, со своей сторо­ны, способствуют образованию групп и классов либо дистан­ции и разделению в обществе — и тем самым определяют историю и сами тоже являются продуктом истории.

«Будучи продуктом истории, габитус является источни­ком индивидуального и коллективного опыта, то есть, исто­рии, по выработанным историей схемам; он обеспечивает ак­тивное использование прежнего опыта, который накопился в каждом организме в виде схем восприятия, мышления и дей­ствия, и намного надежнее, чем все формальные правила и нормы, старается обеспечить согласование и постоянство опы­та с течением времени».1 Габитус — это прошлое, которое продолжается в настоящем и будущем. Формы габитуса изменяются лишь в той мере, в какой изменяются условия существования класса или группы. Тогда в любой момент может быть структурирован новый опыт, правда, в пределах четких границ отбора, которые определяются первоначаль­ными диспозициями.

Социология Бурдье является прямым итогом его этноло­гических штудий; в определенной мере классы соответству­ют родам в древних обществах в смысле выделения тради­ций, заключенных в габитусе. Бурдье в меньшей степени выделяет «современные» черты современных обществ и в боль­шей степени — традиционные различия. На его теорию на­ложили свой отпечаток системологические проблемы иссле­дования кабильских деревень, столкновение ангажированно­сти, дистанцирования и этноцентризма. В противоположность этому Ален Турен делает основной акцент на аспекты движе­ния и изменения современных обществ.

Ален Турен (р. 1925), французский социолог, через ана­лиз социальных движений и социальных конфликтов искал общий теоретический подход к социологии современных об­ществ. Наиболее полно методологические и теоретические взгляды Турена отражены в его книге «Социология действия» (1965). Здесь он излагает свой подход, дополняющий функционалистские и структурные концепции, — акционализм. При этом имеют значение не только методико-теоретические аспекты его концепции, но и степень ангажированности, ко­торая в ней выражена.

Акционализм Турена вырос из его исследований труда в духе Маркса — труда как принципа изменения человека и природы. Труд всегда содержит в себе стремление к произ­водству и контролю. Труд понимается как историческое дей­ствие, тем самым расширяется его значение, так что он ста­новится идентичен действию в отношении перспективы из­менения, движения. Анализ труда аналогичным образом может быть перенесен на действие. Акционалистский анализ не ограничивается только трудом и отношениями между че­ловеком и природой, но и распространяется на социальное действие. При этом нельзя упускать из виду тот факт, что действие всегда соотносится со смыслом, который придается некой ситуации. Историческое сознание, социальность как осознанное отношение к другому и экзистенциальное, или антропологическое, сознание






1 Bourdieu P. Sozialer Sinn. Frankfurt, 1987. S. 101.

Турен считает основными тема­ми акционалистского анализа. «Сознание» является при этом не предметом идеалистической интерпретации, а указывает на то, что в центре стоят не факты, а «поведение в бытии». Социология — это не наука о реальности, а исследование социального действия. Реальность следует разложить на мно­жество полей, комбинация которых все же не исчерпывает реальности, поскольку ее следует проанализировать и с точ­ки зрения событий.

Социология Турена ориентирована на практику, она ста­новится активным фактором формирования общественных движений и изменений. Лишь благодаря участию социолога выявляется предмет социологии. В этом отношении социоло­гия Турена сильно напоминает критическую теорию и ее един­ство теории и практики, бытия и долженствования; однако в его мышлении отсутствуют столь явственные у Хоркхаймера и Адорно элементы пессимизма и самоограничения в актив­ном вмешательстве в изменение общественной практики. Турен подходит к соотношению теории и практики целостно и «акционалистски». Социолог должен участвовать в движе­нии, но в то же время сохранять дистанцию по отношению к его организациям.

Предметом социологии Турен считает социальные отно­шения, которые, однако, нельзя увидеть в «чистом» виде, поскольку они всегда уже интерпретированы и находятся в движении. Целью социологии является понимание этого движения, а не каких-то структур, имеющих внесоциальное про­исхождение. Собственно предметом исследования социологии являются не институты, а власть, влияние, соответствие и конфликт. Однако обращение к силам общественного движе­ния обусловливает также — как и в критической теории — ориентацию на историчность общества и определяющих его классовых отношений. Турен пишет в «Производстве обще­ства»: «Основная проблема социологии — понять, как обще­ство основывается на совокупности ориентации, будучи управляемым и организуемым властью, как оно является еди­ным и двойственным, историческим и зависящим от отноше­ний классов».1

Общество — это не только воспроизводство и приспособ­ление, но и творение, самопроизводство. Это свойство об­щества — самонаблюдение и самоопределение своей прак­тики — Турен именует «историчностью». Социолог, как и все интеллектуалы, является деятельным началом этой исто­ричности. Но он также в той или иной форме участвует и в классовых столкновениях, даже если и теоретически не до­пускает этой возможности.

В своем анализе современных обществ, который содер­жится прежде всего в работе «Постиндустриальное обще­ство» и отмечен сильным влиянием студенческого

движения 1968 года, он констатирует: «На наших глазах возникают общества нового типа». Он называет такие общества «по­стиндустриальными» или «технократическими», но чаще все­го — «программируемыми». Их признаком является то, что, хотя рост экономики — это доминирующий фактор, он опре­деляется теперь в первую очередь не экономическими усло­виями, а социальными силами, особенно способностью к пла­нированию, организации и контролю. Основная их проблема заключается не в эксплуатации как экономическом условии, а в отчуждении, которое Турен рассматривает в рамках общественных отношений: «Наше общество — это общество отчуждения, но не потому, что оно толкает людей в нищету или использует принуждение полицейского характера, а по­тому, что оно соблазняет, манипулирует, интегрирует».2

В программируемом обществе общественная интеграция заключается не только в участии в процессе труда, но и в вовлечении в тотальную систему коммуникации; культурная манипуляция затрагивает потребности и характер поведения во всех сферах жизни, политический контроль силен, как никогда до этого. Отчужденный человек в этом обществе со­участвует и остается зависимым, поскольку соучаствует лишь в той мере, в






1 Touraine A. Production de la societe. Paris, 1973. P. 11.

2 Touraine A. Die postindustrielle Gesellschaft. Frankfurt, 1972. S. 7.
какой это допускает правящий класс. Это «за­висимое участие» определяет отчуждение, но оно служит так­же уменьшению социальных конфликтов и характеризует отношения между развитыми и отсталыми странами.

Классовое общество XIX в. характеризовалось тем, что классы различались с экономической точки зрения, но и были различными сферами общества в социальном и культурном отношении; социальная напряженность вследствие отсутствия политического контроля над процессом индустриализации была институционализирована лишь в малой степени; образ общества как в буржуазном, так и в пролетарском сознании был ориентирован на будущее.

Этот образ общества перестал существовать вследствие исчезновения различных в культурном отношении основ об­щественных классов, они превратились в бесформенную массу, из которой затем развились чисто экономические классы и заинтересованные группы. Такая ситуация соот­ветствовала институционализации индустриального конф­ликта. Нарастание значения организации, иерархии и бю­рократии привело к разделению проблем организации и эко­номической власти, принимающей решения, и, как след­ствие, также к разделению организационных и классовых конфликтов. Концентрация власти происходит из-за того, что ориентация на будущее связана не с накоплением как интересом какого-то класса, а с программированием как интересом всего общества. Господствующими группами в программируемом обществе становятся технократы, бюрок­раты и инженеры.

Новый социальный конфликт зреет не вне системы произ­водства, а скорее в ее центре, поскольку информация, воспи­тание и потребление более тесно, чем прежде, связаны со сферой производства. Как и Хабермас, Турен противопостав­ляет господствующим интересам в программируемом обще­стве частную жизнь как сферу, где человек наиболее полно может себя выразить; протест не должен ориентироваться на интересы потребления, поскольку они тоже имеют экономи­ческий характер. Культура, с одной стороны, должна распространяться и быть доступной всем, но, с другой стороны, она должна стать критической.

Для классового общества с его разделением экономики и общества был также типичен раскол социального мышления, которое распалось на политэкономию и философию истории. В современном обществе, в котором экономическая деятель­ность в большей степени является результатом политики, чем хозяйственных механизмов, общественный анализ ста­новится непосредственно социологическим; в программиру­емом обществе появляется социология решения и аналогично этому — социология протеста.

Турен считает, что в настоящее время само понятие соци­ологии сомнительно, поскольку исчезает понятие общества. Классической социологии, включая Парсонса, соответствует понятие общества, которое является «лишь абстрактным пе­реводом реальности национального государства, когда госу­дарство представляет нацию, в то время как общество — это сочетание институтов и действий, которые почти все возни­кают на уровне нации как синхронного экономического, по­литического, культурного и языкового целого».1 Это целое сегодня находится в состоянии распада, с одной стороны, потому, что значительная часть нашей жизни имеет теперь не национальный, а транснациональный характер; с другой сто­роны, потому, что целое все меньше основывается на закон­ном порядке и все больше напоминает своего рода менедж­мент, причем люди перестают чувствовать себя гражданами.

Это отражается в социологии: целостность «общественно­го единения», о которой говорил еще Парсонс, разрушена пониманием социальной жизни как символического языка с определенными правилами преобразования, свойственным и структурализму, и системной теории Лумана, и этнометодологии. Повышенное внимание социальной




1 Touraine A. Krise und Wandel des sozialen Denkens/ Soziale Welt, Sonderband 4. Die Moderne-Kontinuitaten und Zasuren. Gottingen, 1986. S. 19.

теории к идее субъекта и интерсубъективности также, по мнению Турена, подрывает классическую социологию.

И структурализм, и теория действия обходятся без поня­тия общества. Поэтому Турен призывает к замене понятия общества как предмета социологии понятием социальных акторов и их отношений. Турен прекрасно понимает, какое значение имеет процесс коммуникации в современной социо­логии. В этом он видит отражение того факта, что производ­ство перемещается из сферы материальных благ в сферу сим­волических благ. При этом понятие информации вступает в противоречие с понятием коммуникации.

Информация предполагает манипуляцию средствами ин­формации, распространение сведений о принятии решений; коммуникация, напротив, — это обмен сообщениями между акторами, их взаимное согласие в понимании опыта жизнен­ного мира. Такой приоритет коммуникации по отношению к информации как концентрированной целесообразности Ту­рен считает общим для всех новых социальных движений. По мнению Турена, социальные движения заменяют также классы, становясь социальными акторами современности. Турен констатирует спад революционного мышления либо его деградацию до терроризма и возврат к утилитаризму, который он считает «точкой отсчета в системе координат социологи­ческого мышления». Социальное мышление разрушается. На первый план выходит вопрос: «Когда уже не существует трансцендентных принципов легитимации социального поряд­ка, может ли быть социальная жизнь чем-то иным, чем спле­тением интересов, монетарных отношений обмена, стратегий власти, способов обогащения и развлечения?»1

Сам Турен уже видит проблески обновления социальной жизни и вместе с ней социологического мышления, которое преодолевает длительный и разносторонний кризис мышле­ния, сопровождающий кризис разложения индустриального общества; это мышление основывается на отказе от претен­зий на господство и от рационалистской концепции модер­низации, которая до сих пор сопутствовала социологии. «Уже нет времени на то, чтобы погружаться в кризис и интерпре­тировать наблюдаемые изменения в категориях кризиса: от нас требуется понимание социальной реальности и воздействие на нее, которое производит коренные изменения и свободно от влияния старых систем интерпретации».2

Юрген Хабермас (р. 1929), современный немецкий соци­олог, интересен прежде всего тем, что в его учении интегри­руются воедино философская и социологическая перспекти­вы, которые столь часто остаются изолированными или даже противопоставляются. Оно служит своего рода синтезом кон­цепции рациональности социального действия и концепции интеракции.

Систематическое развитие идеи Хабермаса находят в ра­боте «Теория коммуникативного действия», где на основе по­нятия социального действия разрабатывается оригинальная концепция общества.

Хабермас указывает, что понятие социального действия охватывает четыре аспекта.


  1. Понятие «телеологического действия» еще со времен Аристотеля образует сердцевину философской теории дей­ствия. Актор достигает цели, надлежащим образом приме­няя подходящие средства.

  2. Телеологическое понятие действия может быть расши­рено до «модели стратегического действия». Оно соотносится не с отдельно взятым актором, но с членами

какой-либо со­циальной группы, ориентирующими свои действия в зависи­мости от общих ценностей. Нормы выражают наличествую­щее в группе взаимопонимание. Центральное понятие «сле­дования нормам» означает исполнение какого-то общего по­веденческого ожидания. Такая нормативная модель действия лежит в основе теории ролей.



1 Touraine A. Krise und Wandel des sozialen Denkens. S. 18.

2 Ibid., S. 39.

  1. Понятие «драматическое действие» не связано ни с от­дельным актором, ни с членом какой-то социальной группы. Оно связано с участниками интеракции, которые все явля­ются зрителями друг для друга. Актор формирует у зрителей определенный образ самого себя, целенаправленно раскры­вая свой субъективный мир. Основное понятие «саморепре­зентация» отражает целенаправленность выражения своих переживаний, а не спонтанное самовыражение.

  2. Понятие коммуникативного действия связано с интерак­цией по меньшей мере двух владеющих речью, способных к действию субъектов, вступающих (с помощью вербальных или невербальных средств) в межличностное отношение. Ак­торы стремятся достичь понимания относительно ситуации действия с тем, чтобы согласно координировать планы дей­ствия и сами действия. Такое понимание связано в первую очередь с достижением согласия по поводу ситуаций. В этой модели действия особое значение приобретает язык.

Хабермас разделяет все действия на коммуникативные, или ориентированные на взаимопонимание, и формальные, ориентированные на результат. Помимо этих двух фундаментальных различий, связанных с ориентацией, действия различаются между собой используемым в них типом знания и формами аргументации. Эти моменты составляют три глав­ных аспекта рациональности действия.

Теория коммуникативного действия должна быть соци­альной теорией, которая стремится утвердиться как крити­ческая. Связь коммуникативного действия и социальной кри­тики затрагивает понятие рациональности. В то время как «труд» является сферой инструментального действия, в ко­торой рациональность зависит от того, достигнута цель или нет (инструментальная рациональность), в «интеракции» речь идет о соглашении, о переводе действия из монологического в диалогическое, а тем самым — о «коммуникативной рацио­нальности». В сфере «господства» «критическая рациональ­ность» измеряется степенью перехода от стратегического дей­ствия к коммуникативному действию. Таким образом, гос­подство определяется по отношению к коммуникации как не­равные коммуникативные условия, требующие стратегии «про­тив» кого-то, а не консенсуса «с» кем-то.

Взяв за основу типологию социального действия Вебера, Хабермас разработал собственную типологию. Она содержит два больших типа (действия, ориентированные на успех, и действия, ориентированные на понимание).

Целью этой типологии является дополнение когнитивно-инструментальной рациональности действия коммуникатив­ной рациональностью говорения и тем самым выведение по­следней из ее подчиненности и обусловленности инструмен­тальной рациональностью. Хабермас подчеркивает специфи­ческую рациональность коммуникации, которая отлична от целевой рациональности и обладает собственной логикой. Наряду с монологическими формами инструментального и стратегического действия коммуникативное действие высту­пает как диалогическое отношение к современникам через посредство языка.

Объясняя специфику коммуникации, Хабермас вводит за­имствованное из феноменологии понятие «жизненного мира» как основы понимания. Кроме того? он вводит по аналогии с понятием «языковой компетенции» Н. Хомского понятие «коммуникативной компетенции». Это не монологическое, а диалогическое понятие, то есть, подразумевается не только знание языка, но и знание социальных условий и их интер­претации. По своей сущности коммуникативная компетенция ориентирована на понимание и потому является интер­субъективной и диалогической; она нацелена на становление смысла и значения языковых выражений через комму­никацию.

Центральным понятием теории коммуникативного дей­ствия является «дискурс». Дискурс — это аргументация и понимание людей, имеющих общий жизненный мир, связан­ные с коммуникативной рациональностью, освобожденной от инструментально-рациональных связей.

Правда, Хабермас признает, что процессы общественного воспроизводства нельзя достаточно полно объяснить с помо­щью коммуникативной рациональности, но можно объяснить «символическое воспроизводство жизненного мира социальных групп, увиденного из внутренней перспективы».

Поэтому общество понимается на двух уровнях, из двух различных перспектив: с одной стороны, как «жизненный мир», то есть, символическое самовоспроизводство или само­интерпретация; а с другой стороны — как «система» дей­ствий, каковой общество кажется постороннему наблюдате­лю. Общества должны рассматриваться одновременно и как системы, и как жизненный мир.

Система и жизненный мир — это два различных способа понимания мира, разделенного на три части: объективный мир фактов, социальный мир норм и субъективный мир внут­ренних переживаний.

«Жизненный мир» — это совокупный процесс интерпре­таций, относящийся ко всем трем мирам; интерпретация про­исходит в какой-то конкретной «ситуации». Ситуация — это «отрывок» из жизненного мира, который выделяет из него определенные темы и цели действий.

Явно подчиненное значение имеют у Хабермаса телеологи­ческие элементы коммуникативного действия в отличие от символических элементов интерпретации ситуации. Основным намерением является выработка и развитие общего определе­ния ситуации; ему подчинены индивидуальные цели и моти­вы.

На основе концепции коммуникативного действия Хабер­мас выделил в историческом развитии общества следующие этапы: неолитические общества, развитые культуры и мо­дерновые общества.

Основной проблемой и спецификой современности, соглас­но Хабермасу, является разъединение системы и жизненного мира. Оно выражается в процессе овеществления современных жизненных миров и все большей их провинциализации. Жизненный мир становится достоянием частной жизни и выпадает из социальной системы, включающей в себя деньги и власть.

Общественная эволюция в наше время характеризуется из­менением зависимостей между жизненным миром и система­ми. Если первоначально системы определялись жизненным миром, то они развили растущую самостоятельность; систе­мы утратили свою первоначальную зависимость от связей жиз­ненного мира и выработали собственную динамику. Подобное овеществление общества представляет собой перемещение центра тяжести на такие не зависящие от языка и ком­муникации среды, как деньги и власть, что означает не что иное, как поглощение жизненных миров системами. Хабермас считает, что современное развитие характеризуется сле­дующими процессами:

Рационализация жизненного мира

путем переориентации на среды денег и власти.




Выделение экономики и государства как

систем, для которых жизненный мир становится средой.
Высокие темпы развития экономики

в капиталистическом обществе — с одной

стороны. Автономизация управления

в бюрократически-социалистических

обществах — с другой стороны.
Возникновение системных равновесий

и кризисов управления в системах.


Их следствием являются патологии

жизненного мира: овеществление

коммуникативных отношений в капи­-

талистических обществах, имитация

коммуникативных отношений в социа­-

листических обществах.


На стыке между системой и жизненным миром возникают новые конфликты (проблематика окружающей среды, сверх­сложность, перегруженность коммуникативных структур и т. п.). Поэтому нельзя понять проблемы современного обще­ства с помощью анализа только системных процессов: необ­ходима их критика на основе противоположной системному рассмотрению концепции, и это может быть анализ коммуни­кативного действия с позиций жизненного мира.

Критическая теория не должна заниматься идеологиями, поскольку характерной чертой современности Хабермас счи­тает фрагментацию обыденного сознания и колонизацию его системами. Следствием распада общего понимания жизнен­ных миров является конец идеологий; место «ложного созна­ния» занимает фрагментарное сознание. Точно так же уста­ревшим является понятие классового сознания, и потому критическая теория общества должна обратиться к критике культурного обнищания и исследованию условий для воссо­единения рационализированной культуры с повседневной ком­муникацией, основанной на, витальной передаче от поколе­ния к поколению.

* * *

Историческое развитие социологии, тем не менее, не ис­черпывается этими великими именами. Оно продолжается и будет продолжаться в наступающем новом тысячелетии. У него множество только сейчас открывающихся на наших гла­зах перспектив. Как говорил в своем выступлении на четырнад­цатом Всемирном социологическом конгрессе 26 июля 1998 г. в Монреале Иммануил Валлерстайн, «Мы существуем в до конца не изученном космосе, единственная и величайшая зас­луга которого как раз и заключается в постоянстве его нео­пределенности, потому что именно неопределенность мобили­зует творческие способности — космические творческие спо­собности, а вместе с тем и творческие способности людей. Мы живем в несовершенном мире, в мире, который всегда будет оставаться несовершенным и потому в нем всегда бу­дет несправедливость. Однако мы далеко не беспомощны перед лицом этой реальности. Мы способны сделать мир не таким несправедливым, более гармоничным, мы способны достичь большего понимания мира, в котором живем. Для этого нам необходимо только построить этот мир, а для того, чтобы построить его, нам необходимо прийти к разумному общению друг с другом и поделиться друг с другом получен­ными каждым из нас специальными знаниями. Мы сможем трудиться в виноградниках и пожинать плоды своих трудов, надо только попытаться».1


Каталог: ld
ld -> Передовая статья Социальный стресс, трудовая мотивация и здоровье
ld -> Учебно-методическое пособие по аспекту «Устная речь» для студентов III курса факультета английского языка
ld -> Составители: канд психол наук, доц. Габдреева Г. Ш
ld -> Английская литературная автобиография: трансформация жанра в XX веке
ld -> Программа предназначена для создания психолого-педагогических условий для успешной адаптации учащихся первого, пятого и десятого классов к особенностям образовательной среды школы, сохранения психологического здоровья школьников
ld -> Гольдфарб Ольга Сергеевна канд психол наук, доцент
ld -> 1 Семья как фактор формирования агрессивного поведения ребенка…
ld -> Особенности личностного адаптационного потенциала военнослужащих по призыву
ld -> Консультация для родителей «Идем в детский сад»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37




База данных защищена авторским правом ©dogmon.org 2022
обратиться к администрации

    Главная страница